О смысловых значениях образа-символа

По своей сути образ крокодила - это образ-символ, многослойный, многофункциональный, "ощетинившийся" разными смыслами, которые и необходимо выяснить. Сначала выпишем ряд приложенных к нему в тексте значений. Крокодил - это животное с ареалом обитания в Египте. Крокодил - это иностранец в России. Он - капитал крокодильщика-немца, частная собственность, олицетворяющая экономический принцип в буржуазном мире. Крокодил - тюрьма. Наконец, крокодил - реторта для эксперимента. Крокодил - это западная идея, олицетворение европейской цивилизации. Вместе с тем, значения, лежащие на поверхности, осложняются своими глубинными смыслами. Кроме того, номинативные предметные функции несут на себе нагрузку значений пространственных географических объектов. Все это и станет предметом нашего анализа.

Герой повести стремится выяснить еще и этимологические корни слова крокодил: "Crocodillo, - есть слово, очевидно, итальянское, современное, может быть, древним фараонам египетским и, очевидно, происходящее от французского корня: croquer, что означает съесть, скушать и вообще употребить в пищу" (Достоевский Ф.М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., 1973. Т. 5. С. 196; далее - только стр.). Оставив в стороне ироничность авторского толкования, укажем на два очевидных признака, обнаруживающих синхронную связь субъекта и слова, его означающего, с двумя пространствами - миром современным и древним, Россией и Европой. Образ крокодила, таким образом, выполняет роль "моста" между прошлым и настоящим, историей и современностью, Востоком и Западом.

Древний мир являет свои реалии в словесной формуле "фараонов египетских", которая сразу же уводит в века до нашей эры. В Евангелии от Матфея приведен рассказ об Ионе, в наказание за ослушание попавшего в чрево рыбы. Событие произошло в Средиземном море. Прислушаемся к комментариям архимандрита Михаила, богослова XIX века: "еврейские слова, которые переводятся словами - китъ великiй, не означают непременно кита, а означают вообще большую ры-

стр. 11

бу какого-либо рода. Можно думать, что это была акула, которая может свободно проглотить целиком человека; сохранение человека во чреве акулы живым в продолжение трех суток, без сомнения, есть действие чудесное" (Толковое Евангелие. Евангелие от Матфея. СПб., 1870. Кн. 1. С. 227). В толковании евангельского текста обращают на себя внимание конкретные детали: упоминание Средиземного моря, рассказ о рыбе-кит, которая трансформируется в акулу, так как киты "редко встречаются в Средиземном море" (Там же), история о чудесном трехдневном пребывании во чреве рыбы и спасении по Божьему повелению. Все эти подробности и детали мифа об Ионе и его толкование могли быть известны Достоевскому.

Любопытно, что Иван Матвеич (от Матвея / Матфея) попадает в крокодила, подобно Ионе. Совсем, видимо, не случайно границы Средиземного моря писатель очерчивает указанием прибрежных стран: Египта, Италии, Франции. Более того, в повести Достоевского каждая из них претендует на приоритетность своей исторической связи с крокодилом (а может быть, как сказано в повести, "с каким-нибудь другим ископаемым" - 198, то есть с трансформацией огромной рыбы - кита или акулы), еще со времен "фараонова царства", понимай, с очень давних, исторически близких легенде об Ионе (2-я половина VIII века до н.э.).

Знаменательно, что крокодил в повести вывезен из Германии, и его показывают немцы, а не - в соответствии с предложенными этимологическими корнями - итальянцы или французы. Выбор писателя ставит читателя в тупик, заставляет задуматься: почему именно немцы, что этим хотел сказать Достоевский?..

Фантастическое устройство чудовища напоминает совершенно пустой огромный мешок, как будто бы сделанный "из резинки": "вроде тех резиновых изделий, которые распространены у нас в Гороховой, в Морской и, если не ошибаюсь, на Вознесенском проспекте" - так свидетельствует очевидец из крокодила (196). Странным образом крокодил-иностранец как изделие природы, завезенный немцами из Германии, сближается с чисто петербургскими изделиями, какие можно найти в Гороховой, Морской и на Вознесенском. Трудно судить о том, что еще можно найти на этих петербургских улицах, кроме резиновых изделий, но, думается, совсем не случайно упомянуты именно эти улицы, хотя принцип случайности, периферийности, ускользающей информации здесь тоже ощущается.

Гороховая, Морская, Вознесенский - места действия петербургских повестей и Пушкина, и Гоголя, и Достоевского. Вознесенский, например, прямо ведет в Коломну и к Медному Всаднику, к Неве. О Вознесенском, о безносых торговках, продающих здесь апельсины, упоминает майор Ковалев ("Нос"). В этом районе в канун Нового года в магазине мадам Леру оказывается Вася Шумков ("Слабое сердце"). О ка-

стр. 12

ком-то цирюльнике в Гороховой, который изготовляет особые пузырьки, наполненные честолюбием, фантазирует безумный Поприщин ("Записки сумасшедшего"). На углу Морской и Гороховой расположен дом графини ("Пиковая дама"). Втянутый в петербургское пространство заморский крокодил тоже становится его принадлежностью, откликается образам российской истории. Крокодилово чрево, напоминающее резиновые изделия, - еще и пространство для узника: эти значения сразу же подключают к бытовому, но фантастическому происшествию политические аллюзии.

Крокодил, заглотивший "сына отечества", вызывает ассоциации с узилищем, крепостью. Вольно или невольно в этой связи оказывается оправданным замечание о том, что крокодил не итальянского или французского, а немецкого "подданства". В России императорский дом, начиная с эпохи Петра I, роднился, искал невест не во Франции и Италии, а в Германии. Немецкая кровь текла в жилах русских царей, немцы занимали первенствующие места в государстве. Не потому ли немец-крокодилыцик осознает свою особую роль и требует для себя каменный дом на Гороховой, собственную аптеку и чин русского полковника (200), таким образом заявляя свои исторические преимущества? Петр создал Петропавловскую крепость как цитадель города с немецким именем - Петербург, как оплот имперской власти. В Петропавловской крепости в ожидании приговора в разное время томились декабристы и Чернышевский. Крокодил как крепость, как символ власти угрожает жизни каждого человека, напоминает о своей прожорливости.

Встают и другие вопросы: имеет ли крокодил, столь чужестранное и экзотическое существо, связь с русской культурой, историей, народными представлениями? А если имеет, то какие именно?

В словаре В.И. Даля слово крокодил объясняется следующим образом: "зубастое, болотное животное, в роде огромной ящерицы" (Даль В.И. Толковый словарь. М., 1979. Т. П. С. 197). Толкование как бы "подогнано" под понятия и ассоциации русского человека. Почему бы такой большой ящерице не поселиться в петербургских болотах? Тем более, что в повести имеются прожекты в целях экономического принципа разводить крокодилов в прудах Парголова под Петербургом и на Самотеке в Москве. Абсурдность подобных предложений только усиливает фантастичность реальности.

Сюжет "Крокодила" строится на мотиве яви/сна ("Порой мне, право казалось, что все это какой-то чудовищный сон (...) о чудовище..." -193), - обычный прием, вводящий в повествование фантастический элемент. Легко заметить, что формируется фантастико-символическая атмосфера в повести именно вокруг образа крокодила. В "Новейшем снотолкователе" (М., 1829) сказано так: "крокодил, виденный во сне, означает несчастье и гонение от врагов скрытных" (Сказания о чудесах. Библиотека русской фантастики. М., 1990. Т. 1. С. 460). Несмотря

стр. 13

на то, что мотив несчастий и гонений убран в подтекст, стоит "за кадром", как и мотив сна, события повести балансируют на грани реальности- фантастики, открывая таким образом возможности для проявления разнообразного спектра мифологических аллюзий.

В христианской символике, в масонской интерпретации, в египетской мифологии, крокодил - мистерийное животное: это дьявол Тифон - символ зла, демон-разрушитель, поджидающий свои жертвы между землей и Елисейскими полями (Мэнли П. Холл. Энциклопедическое изложение масонской, герметической, каббалистической и розенкрей-церовской символической философии. Новосибирск, 1992. Т. 1. С. 312, 327). В повести: "наш милый Иван Матвеич, по всей вероятности, парит теперь где-нибудь в эмпиреях" (184). "Парить в эмпиреях", например, означает: находиться между небом и землей (Фразеологический словарь. М., 1967. С. 69). Важно уяснить, что в русском языке понятия "Елисейские поля" и "эмпиреи" синонимичны и символизируют не только неземные пространства, приют для античных богов и героев, но обитель смерти. Еще у Пушкина встречаем: "отправиться в Елисейские поля" - умереть (Мифологический словарь. М., 1985. С. 163). В значении "умереть" Достоевский употребляет выражение "парить в эмпиреях", как Пушкин - "отправиться в Елисейские поля". В логике такого рассуждения образ крокодила в исследуемой повести приобретает еще одну грань смысла: "обитатель фараонова царства", мистерийное животное египетской мифологии - агрессивное "коварное чудовище" (181), дьявол Тифон, пожирающий свои жертвы. Уместно напомнить, что злой крокодил-Тифон, изрыгающий пламя, в своих мифологических функциях и значениях напоминает крокодила, лютого зверя, гнев которого порождает огонь, все кругом уничтожающий. Этот образ был известен русским читателям из "Сказания об индийском царстве".

Следовательно, народное сознание восприняло образ крокодила уже в XIII веке. В "Сказании" сформировано представление о некой земле, по которой "в одну сторону нужно идти десять месяцев, а до другой дойти невозможно, потому что там небо с землею встречается" (Сказание об индийском царстве // Памятники литературы Древней Руси. XIII век. М., 1981. С. 468). Среди фантастических людей (немых, рогатых, девяти сажен (великанов), с четырьмя руками, с собачьими головами и т.д.) упоминаются нефантастические, но для русского сознания экзотические животные: слоны, крокодилы, другорбые верблюды, обладающие чудесными свойствами. Эти народные представления могли быть известны и Достоевскому, как многим его современникам. Странница Феклуша из "Грозы" Островского говорит, например, о "людях с песьими головами" (Островский А.Н. Собр. соч.: В 10 т. М., 1959. Т. 2. С. 241), тем самым "озвучивая" знание автора, цитату из "Сказания об индийском царстве". Главное, что несомненно бросается в глаза: кро-

стр. 14

кодил, столь нетрадиционное существо для русского быта, входит в число фольклорных образов, отражается в мифологических представлениях народа, в его словарном составе.

Крокодил как герой известен и русскому лубку. Одна из лубочных картинок собрания Д.А. Ровинского называется: "Яга-Баба едет с крокодилом драться на свинье с пестом да у них же под кустом скляница с вином". Эта картинка относится к началу XVIII века. Она - из сюжетов, вышедших из старообрядческой среды, критикующих Петра I и его реформы. На этом сатирическом листке изображена Яга-Баба верхом на свинье с пестом в руках, угрожающая крокодилу, который поднял на нее свои лапы и присел на хвост. Здесь же, под крокодилом, как эмблема выполнена заставка, на которой оттиснут маленький корабль, а в середине композиции - куст, под ним - "скляница с вином".

Кто же скрывается за этими сатирическими аллегориями? Крокодил - Петр I, а Яга-Баба - Екатерина I. Корабль = эмблема - символ петровского флота, в котором значилось небольшое судно под названием "Крокодил", легкоманевренное, гроза для неприятеля, ужасное с виду и стойкое в бою. Это название корабля в сатирическом лубке перенесено на царскую персону, а листок рассказывает о семейных ссорах супружеской императорской четы, любившей причаститься к "склянице с вином" (Ровинский Д.А. Лубочные картинки. СПб., 1839. Т. 1. С. 37; Т. 4. С. 158-159; Т. 5. С. 158; Le Loubok, Limagene populaire russe XVIIe-XIXe siecles. Л., 1984. N 27).

В сознании раскольников Петр 1-крокодил - дьявол, антихрист, его окружают адские образы: Яги-Бабы, свиньи. Этот лубочный сюжет показывает реакцию религиозного старообрядческого сознания, поддерживает связь образа крокодила с мотивами русской государственности, соотносит его с самим Петром I.

В повести Достоевского явственно видна ориентация на лубочную художественную манеру: в "Крокодиле" безусловно слышен особый язык лубка, в сюжетах которого бойкий герой невредимым спасается из утробы чудовища (Иезуитова Л.А. Повесть Достоевского "Крокодил" // От Пушкина до Белого. СПб., 1992. С. 194, 205). Кроме листков на тему заглатывания героя крокодилом Достоевский безусловно был знаком и с листком, изображающим Петра I в виде крокодила. Во всяком случае это может служить объяснением мотивов, связанных с историко-политическими аспектами современной Достоевскому реформы 1861-1865 годов, отнесенных к эпохе петровских преобразований, что и устанавливают подтекстовые переклички образов повести "Крокодил" с образами лубочных картинок.

Нетрудно заметить, что у образа крокодила ограниченные функциональные возможности, а следовательно, не велик перечень его значений: крокодил - дьявол Тифон, лютый зверь, символ несчастья и гонения скрытых врагов, болотное животное, напоминающее большую

стр. 15

ящерицу, название корабля петровского флота, герой лубочных картинок в роли Петра I.

В лубке проявляется еще одна функция этого образа: он символизирует инобытие, по своим значениям инвариантное тридесятому царству в сказках, из которого герой, как правило, возвращается невредимым, обновленным, счастливым победителем.

Возможно, лубочная версия, рассказывающая о человеке, попавшем в чрево чудовища и чудесным образом спасшегося, соотносится с библейским мифом об Ионе, по велению бога Яхве оказавшегося в чреве огромной рыбы (в славянском изложении Библии - кита), находившегося там три дня и извергнутого после молитв и покаяния без повреждений на свет Божий. В другом варианте легенды Иона побывал в двух рыбах. Первая была большая, внутренность ее представляла собой просторное полое помещение, освещенное алмазом. Эта рыба открыла Ионе тайны, скрытые от взора человека, и не причинила ему никакого вреда, отпустив через три дня. Другая рыба, так как находилась в период метания икры, оказалась неудобной и тесной для Ионы: тогда только он стал молить Бога об избавлении (Мифы народов мира. Энциклопедия. М., 1991. Т. 1. С. 555. Стлб. 1-3). Распространенный мифологический сюжет проглатывания и изрыгновения чудовищем человека несет на себе, как известно, отголоски обряда инициации, а также традиции, предложенной экзегетами, которые видели в этом образе символ вавилонского пленения, наконец, новозаветной христианской традиции смерти и воскресения на третий день (Там же. Стлб. 2-3).

Конечно же, Достоевский использовал этот универсальный мифологический сюжет: у него собраны в неразложимое единство мотив чудовища, мотив его утробы, напоминающей просторное помещение (Иван Матвеич приглашает к себе и своего друга, и жену), писатель не упускает и мотив темноты, мотив пленения, мотив заглатывания ("благодаря всевышнего проглочен без всякого повреждения" - 185), мотив приобщения к чудесному пророческому знанию ("Из крокодила выйдет теперь правда и свет" - 194), пространственный мотив "иного мира". Однако чрезвычайно знаменательно то, что Достоевский выбирает не образ рыбы, а образ крокодила, выполняющего все эти функции универсального мифологического сюжета, и, несмотря на свою экзотичность, имеющего связь с русским фольклором, с русской лубочной культурой. У него универсальный сюжет пронизывается дополнительными мотивами русского фольклора и русского лубка: например, заглатыванием героя именно крокодилом, соотнесенным с мифологическими народными представлениями и с историческими реалиями, возносящимися в своих значениях к петровской теме, отраженной в народной культуре, осмеянной здесь в образах ряженых.

Выстраивая образ крокодила, писатель формирует его в виде пространственных значений, что способствует восприятию этого образа

стр. 16

как фантастического. Например: попасть в крокодила - значит быть "командированным в недра" (191-192), числиться за границей (191), осматривать в крокодиле "европейские земли" (189). Крокодил является границей, разделяющей этот и тот свет. Автор подчеркивает эти значения, выделяя их курсивом: "Если буду знаменит здесь, то хочу, чтобы она была знаменита там" (194). Таким образом, зримо противопоставлены пространство крокодила и пространство Петербурга, как два разных бытия. Кроме того, крокодил является ретортой, недрами природы (196), где происходит эксперимент эпохального значения: из рядового чиновника формируется национальный мессия. Наконец, крокодил для Ивана Матвеича - "темница" (198): его жена может потребовать своего законного супруга и с целью его вызволения затеять "судебный процесс" (200).

Образ крокодила имеет ряд значений, перекликающихся с идеями буржуазного века, его социально-экономическими принципами. Во-первых, крокодил - символ частной собственности, предмет купли-продажи, благодетельный пример привлечения иностранных капиталов в Россию (186): вспороть брюхо крокодилу - то же самое, что "основному капиталу брюхо вспороть". В этой связи Иван Матвеич выполняет роль сына отечества, так как "собою ценность иностранного крокодила удвоил, а пожалуй, еще и утроил". Его пример привлечет и другого, и третьего иностранца, который "уже двух и трех зараз привезет" крокодилов, а "около них капиталы группируются. Вот и буржуазия" (190). Кроме сказанного, в этом пласте значений образ крокодила, если следовать его художественной природе, выступает в роли аллегории: Европа явилась в Россию в виде зубастого крокодила (иностранного капитала), проглотила чиновника среднего достатка, начав таким образом "прививку" экономических инстинктов, чтобы способствовать формированию среднего сословия в России, помочь родить "так называемую буржуазию" (189).

Мотив буржуазной Европы безусловно связан с мотивом привлечения иностранных капиталов в Россию, которым надо дать ход "для скупки по участкам наших земель" (189). В этой логике понятно требование крокодилыцика, возжелавшего приобрести собственный дом в Гороховой улице Петербурга, а не в какой-нибудь strape Гамбурга, Берлина или Дрездена. Распродажа земли имеет, по Достоевскому, не только экономический, но и политический эффект: "Когда (...) вся земля будет у привлеченных иностранных компаний в руках, тогда (...) можно какую угодно цену за аренду назначить. Стало быть, мужик будет работать (...) из одного насущного хлеба (...) будет покорен, прилежен и втрое за ту же цену выработает" (190) - Европа, таким образом, поможет не только собственную буржуазию создать, но и "услужливых пролетариев".

Образ крокодила выполняет еще и идеологическую функцию. В ча-

стр. 17

сти своих значений: как крокодил-реторта - этот образ откликается образу реторты-подполья "Записок", несущего идею объединения от национальных корней, отчуждающую героев от почвы под воздействием европейских знаний и западных идеалов. Идеологическая функция образов крокодила-реторты и реторты-подполья раскрывается в задаче создания особого вида - общечеловека, всемирного гомункула: "стоит только приложить плоды европейской цивилизации" (59).

Что же получается в итоге? Нет никаких сомнений в том, что образ крокодила - это образ-символ, раскрывающий свои смыслы в разных ракурсах: пространственном, историческом, фольклорном, мифологическом, идеологическом, социальном и политическом. При наложении разных функций и формируется образ-символ последней петербургской повести. Технику этого образа Достоевский заимствует в русском лубке, в библейских мифах, в образах-аллегориях. Такая техника дает возможность соединять быстротекущий момент с вечностью, газетную информацию, проблемы проходящего дня - с философскими вопросами, историческими аллюзиями, за одномерностью аллегории видеть многомерность образа-символа. Конечно же, образ-символ создает вокруг себя особое символическое пространство, которое позволяет не только главные образы "Крокодила", но даже маргинальные прочитывать как многослойные.

Уместно напомнить, как, например, при наложении разных функций меняется образ немца-крокодилыцика, тупого, жадного, корыстолюбивого обывателя, на мгновенье с помощью своего чудесного крокодила способного стать "русским полковником", утвердиться своим родом, домом и аптекой в русской земле, как и множество его соотечественников, находящихся, как известно, под особым покровительством русского императорского двора. Фантастико-символические характеристики образа- символа постоянно провоцируют неожиданные ситуации и повороты в сюжете, намечая, как правило, новые возможности для развития сюжетного действия и толкования образов повести.

Владивосток

Постоянный адрес данной публикации: