Libmonster ID: BY-1424
Author(s) of the publication: С. Смит

Share this article with friends

Последнее десятилетие отмечено широкими дискуссиями о переходе от модернизма к постмодернизму. Некоторые отрицали этот переход, другие же соглашались с тем, что он имеет место. Однако прийти к соглашению о характерных чертах постмодернизма, ответить на вопрос, является ли он разновидностью модернизма или же представляет собой новую стадию социального развития, не удавалось 1 . Начиная с 1991 г., некоторые ученые стали рассматривать развал коммунизма как еще одно доказательство того, что наступил конец модернизма, ссылаясь на то, что бывшие коммунистические общества сейчас сближаются с западными в плане "кризиса корпоративизма", отмеченном децентрализацией, приватизацией, глобализацией и социальными движениями. Я не стремлюсь спорить по этим вопросам. Но тем не менее, для того чтобы подойти к обсуждению интеллектуальных течений, ассоциируемых с постмодернизмом, считаю уместным привести краткое описание различных социальных и культурных тенденций, для него характерных. Один из наиболее проницательных критиков, английский географ Д. Харви, характеризует их следующим образом: "Восприятие времени и пространства изменилось, уверенность в единстве научных и моральных суждений рухнула, эстетика заняла место этики как центра социальной и интеллектуальной сферы, визуальные изображения преобладают над словесными описаниями, эфемерность и фрагментация взяли верх над вечными истинами и единой политикой, объяснения из сферы материальных и политико-экономических основ переместились в область автономных культурных и политических феноменов" 2 . По мнению польского социолога З. Баумана, возникновение постмодернизма свидетельствует о потере интеллектуалами уверенности в себе, в связи с тем, что они ощутили себя неспособными выработать "авторитетные суждения относительно познаваемости истины, моральной оценки и эстетического вкуса". Их опыт в рамках постмодернистского общества он охарактеризовал как "беспокойство, ощущение потерянности и утрату ориентира" 3 .

Я не ставлю своей задачей выяснение того, насколько верной является эта характеристика постмодернизма и роли интеллектуалов. Вместо этого я намереваюсь проанализировать некоторые тенденции современной мысли, которые часто характеризуются как постмодернистские. Это - постструктурализм, философия деконструктивизма, постмарксизм и некоторые течения феминизма. Во многих отношениях различия между ними перевешивают сходство, но при этом их объединяют некие общие черты, которые могут быть определены как постмодернистские. Первым, и самым главным, является то, что все они отрицают устойчивые эпистемологические основы, неоспоримые теоретические посылки и закономерности. Их объединяет то, что французский теоретик постмодернизма Ж. -Ф. Лиотар определил как отличительный признак постмодернизма, а именно "неприятие "фундаментальных нарративов" (grands recits), то есть недоверие к абсолютным или универсальным нормам


Смит Стив - профессор истории Эссекского университета, Великобритания.

стр. 154


и всеобъемлющим теоретическим системам. Во-вторых, все направления постмодернистской мысли признают языковую концепцию реальности, утверждая, что то, что мы воспринимаем как "реальность", на самом деле социально и лингвистически сконструированный феномен, результат наследуемой нами лингвистической системы. Третье, логически вытекающее из вышесказанного: поскольку мир познаваем только через языковые формы, постмодернистская система отрицает концепции представления и обозначения, являющиеся основой общественных наук. Согласно теории постмодернизма, наши представления о мире не могут отразить или быть соотнесены с реальностью, которая существует за пределами языка, и они могут быть соотнесены только с другими языковыми выражениями. Язык, таким образом, отделен от контактов с внешними обозначениями. В-четвертых, эти направления мысли отвергают положение о социальной целостности, как и понятие о причинности, будучи приверженными разнообразию, плюрализму, фрагментарности и неопределенности. И, последнее, все они ставят под сомнение рациональный, единый субъект, который был основой западной мысли, начиная с эпохи Просвещения, предпочитая рассматривать его как социально и лингвистически фрагментированный 4 .

Prima facie (на первый взгляд), эти подходы могут показаться абсолютно несовместимыми с системой исторического анализа, который традиционно основывался на понятиях причинности, социальной обусловленности, тенденциях исторического развития, роли человеческого фактора, авторского замысла и устойчивой значимости понятий. Тем не менее, в последние годы все большее число историков, изучающих социальную, культурную и интеллектуальную историю, особенно в США и Великобритании, в меньшей степени- во Франции и Германии, стали проявлять интерес к постмодернизму. Для того чтобы понять причины этого, я считаю необходимым сделать краткий обзор развития социальной истории на Западе, начиная с 1960-х годов.

Эти годы стали свидетелями возрождения социальной истории, отмеченной повышенным интересом к социальной теории: марксизму, социальной антропологии, неовеберианской социологии, демографии и количественным методам. Несмотря на различия в теоретических основах, социальная история в тот период базировалась на материалистическом понимании общества, которое подчеркивало объективную природу экономических и социальных структур и политических учреждений и рассматривало человеческое поведение как детерминированное экономическим, социальным и политическим окружением. Начиная с 1970-х годов, направленность социальной истории заметно изменилась- ученые стали придавать большое значение не "жестким" социальным фактам, а проблемам культуры, символической и смыслообразующей природе человеческих действий. Частично это изменение было результатом растущего интереса историков к социальной антропологии (в частности, это относится к специалистам по раннему периоду новой европейской истории). Особенно популярным среди историков был семиотический подход к анализу культуры, предложенный американским социальным антропологом К. Гирцем, утверждавшем, что формы культуры должны "исследоваться как тексты, как созданный на основе социального материала продукт воображения", а интерпретация культуры должна связывать "действие с его смыслом, а не поведение с его детерминантом" 5 . Применение семиотического анализа при изучении истории культуры в определенной степени привело историков к использованию текстового типа исследования с характерным для последнего отсутствием интереса к "социальному материалу", который, по мнению Гирца, был выражен в культурных текстах 6 . Сходные процессы происходили повсюду. Так, в рамках французской школы "Анналов" подход к изучению истории культуры изменился радикально - произошел перенос первостепенного внимания ученых с моментальных структур (менталитета), понимаемых как собирательные, социологические и даже подлежащие количественному определению единства, на исследование более неустойчивых социальных и культурных систем. Р. Шартье сыграл в этом повороте центральную роль. К 1980-м годам, утверждал он, "взаимоотношения между текстом и реальностью" не определяются зависимостью ментальных структур от их материалистических детерминантов. Это сами представления о социальном мире создают социальную реальность". 7

К концу 1980-х годов этот поворот от того, что может быть охарактеризовано как позитивизм, в сторону герменевтического подхода к исследованию социальной истории подтолкнул некоторых историков полностью принять постмодернистскую точку зрения. Этот подход был впервые применен в 1970-х годах литературоведами, культурологами и философами. Но для историков особое значение, кроме всего прочего, сыграла книга М. Фуко, выдающегося французского философа, называвшего себя "историком настоящего", который многое сделал для возбуждения интереса, в частности, и к постструктурализму. Его

стр. 155


исследования сумасшествия, тюрем и сексуальности были вызваны желанием понять, как знание взаимодействует с властью. Он стремился показать, как феномены, подобные сумасшествию или сексуальности, конструировались в объекты знания в рамках рационалистических или научных систем, и таким образом делались доступными для политического управления и контроля. Для Фуко концепция дискурса была центральной в процессе понимания взаимоотношений между знанием и властью. Теория дискурса рассматривает все социальные феномены как семиотически конструируемые коды и правила, что дает возможность подвергнуть их лингвистическому анализу 8 . Основную задачу он видел в том, чтобы проанализировать институциональную основу дискурса, точек зрения и позиций, занимаемых людьми в процессе речевой деятельности, и тех взаимоотношений власти, которые они допускают и предполагают. Общая концепция "дискурса", понимаемая как ряд символически выраженных социальных феноменов или как особо институциализированный способ речи и письма, быстро вошла в лексикон социальной истории, и сейчас употребляется теми, кто не проявляет интереса к постмодернизму в других аспектах 9 . Исследования другого французского философа Ж. Дерриды, также оказали известное влияние; его стратегия деконструктивизма имела огромное значение для литературной критики в англоязычных странах. Деррида поставил целью показать, как бинарные оппозиции, которые являются основополагающими для западной философии и культуры, такие, как субъект/объект, видимость/реальность, речь/письмо, образовали такую иерархию ценностей, которая стремится не только установить истину, но также служит для исключения и девальвации низших (как предполагают) терминов. Деконструктивизм - это стратегия, направленная на то, чтобы показать, как тексты и дискурсы разрушают философию, которую они отстаивают, иерархические противопоставления, на которые они безоговорочно опираются, посредством определения в текстах риторических процессов, порождающих предполагаемую основу для аргументации 10 .

На данном этапе я считаю наиболее уместным продолжить анализ влияния постмодернизма на социальную историю, более подробно остановившись на трех аспектах: 1) история социального класса; 2) феминизм и тендерная история (история рода, пола); и 3) так называемая постколониальная история (очень кратко).

История социального класса. Возрождение социальной истории на Западе может быть датировано 1963г., когда была опубликована книга английского историка Е. П. Томпсона "Становление английского рабочего класса". Эта работа, хотя и написанная убежденным марксистом, оспорила концепцию класса как социального статуса, напрямую зависящего от положения человека в системе капиталистического производства. Не отрицая тот факт, что появление рабочего класса было вызвано развитием индустриального капитализма, Томпсон рассматривал социальный класс как появление исторических персонажей, которые стали способны интерпретировать свой опыт политической и экономической эксплуатации посредством нового термина "класс". Целое поколение социальных историков продолжило линию Томпсона, направляя внимание на те методы, которые простые люди использовали в борьбе за то, чтобы оформить свой опыт посредством культуры. Несмотря на то, что Томпсон придавал большое значение человеческую фактору и "сознанию", тем не менее он и его последователи никогда не упускали из вида то, что сознание определяется материальными условиями жизни.

Связь между тем, что марксисты называли "социальным бытием" и "социальным сознанием" была подвергнута сомнению в 1980-х годах. В сфере рабочей истории две работы, в частности, оспорили эту связь. Первой была книга французского историка Ж. Рансьера "Ночь пролетариата", впервые опубликованная на французском языке в 1981 г., но ставшая влиятельной только после перевода на английский язык в 1989 году. Автор оспорил давно установившееся исходное положение о важности места работы и мастерства в зарождении классового сознания и боевого настроя. В отличие от Томпсона, который подчеркивал решающую роль квалифицированных рабочих в развитии классового сознания, Рансьер рассматривал это как результат отчуждения рабочих, стремившихся получить образование ради того, чтобы выбраться из угнетающего окружения. По мнению Рансьера, основную роль здесь играл тот рабочий, который в результате контактов с периферийным интеллектуалом берется за сочинение стихов или основывает газету, поскольку начинает размышлять о будущем, свободном от капиталистической эксплуатации. И, самое главное, это знакомство с литературным языком и вовлечение эстетического чувства в жизнь рабочего делает возможным создание такого мировидения 11 .

Другим плодотворным трудом было авторитетное эссе английского историка Г. Стедмена Джонса, посвященное пересмотру истории чартизма, опубликованное в 1983 году 12 .

стр. 156


Этот автор отверг традиционную интерпретацию чартистского движения в Англии как вызванного гневом, нищетой и социальным упадком, связанным с промышленной революцией. Стедмен Джонс утверждал, что "идеология чартизма не может быть сформулирована, если отвлечься от ее лингвистических форм", и сделал заключение, что различные группы народа призываются к действию на языке "естественных прав", который выражает их чувство отчужденности от политического процесса. В отличие от Томпсона, утверждавшего, что рабочие люди активно вырабатывали классовое сознание, опираясь на уроки, извлеченные из опыта, и Стедмен Джонс и Рансьер поставили под сомнение концепцию опыта, настаивая на том, что "пережить опыт" класса возможно только при условии, что явно определен дискурс (или дискурсы) класса. Отстаивая роль языка в формировании новых реалий классового общества, эти авторы возвестили начало постмодернистского подхода.

В настоящее время влияние постмодернистского метода на изучение истории отчетливо выражено. Лишь некоторые историки продолжают рассматривать класс как простое следствие экономического и социального положения людей, как нечто, напрямую определяемое способом производства. Вместо этого класс рассматривается как социальное самосознание, сконструированное на основе дискурса. Дискурсы класса придают смысл опыту, служат для политической ориентации и организации поддержки отдельным проектам. Д. Варман, автор эссе о парламентской реформе в Англии в начале XIX века утверждает, что и "идея и язык среднего класса не отражали социальную реальность, а скорее были горячим спором с этой реальностью". Он делает вывод, что "не подъем среднего класса стал основной причиной принятия билля о реформе в 1832 г., а сам этот билль вызвал последующий рост "среднего класса" 13 . С этой точки зрения, класс представляет собой не столько объективную социологическую реальность, сколько методы создания социальной реальности для заинтересованных сторон и с их участием, является силовым полем, содержащим многообразные и противоречивые значения.

Этот постмодернистский подход способствовал освобождению исторического анализа от телеологической направленности, исходившей из того, что классовое сознание заложено в структурах классовой эксплуатации, а также и от необходимости искать специальные объяснения в тех случаях, когда классовое сознание не является ясно выраженным. Внимание историков оказалось теперь направленным на исследование того, как формируется классовая идентичность- кто является включенным и исключенным, кто задает тон, чей голос авторитетен, как существующая практика и учреждения, базирующиеся на классовой основе, способствуют или затрудняют формирование интересов рабочего класса.

Феминизм и история женщин. Еще в 1970-х годах, задолго до постмодернизма, историки-феминисты начали оспаривать традиционные методы анализа социального класса на том основании, что эти подходы не брали в расчет опыт женщин. Так, например, исходное положение историков рабочего движения о том, что организация рабочих для защиты своих прав являлась естественным процессом, было подвергнуто критике со стороны феминистов, так как это не являлось верным в случае с рабочими-женщинами, чье отношение к работе было связано с обязанностями по дому, а также с идеологией, в рамках которой женщины рассматривались как зависимые от мужчин и, следовательно, заслуживающие более низкой заработной платы. Феминистские историки того поколения показали, что состояние рынка труда определялось и такими факторами, как пол, семейное положение и возраст, а также отметили, что мужчины-рабочие стремились не допустить женщин в определенные секторы рынка рабочей силы, поскольку женский труд был низко оплачиваемым. На протяжении 1980-х годов феминистские историки, так же как и социальные историки в целом, стали придавать гораздо большее значение исследованию не только таких материальных аспектов, как домашнее хозяйство и работа, но и культурным факторам, ассоциировавшимся с понятиями "мужчина" и "женщина". Например, феминистские историки показали, что социальное самосознание рабочего было скрыто представлено в терминах, связанных с определением мужественности, дискурсы класса вуалировали фундаментальные представления о половой принадлежности, которые сформировали распространенный дуализм, ассоциировавший мужчин с работой и сферой общественных отношений, а женщин - с домом и частной сферой - домашним хозяйством.

Есть основания полагать, что этот поворот был лишь частично следствием влияния постмодернизма на социальную историю. Пожалуй, более важным был отказ от изучения истории женщин в чистом виде в пользу подхода, основанного на концепции "гендера". Тендерный подход ориентирован на выявление путей социальной организации полов в разные исторические периоды, охватывая опыт как мужчин, так и женщин. Обращение к концепции гендера не может быть связано с постмодернизмом как таковым, поскольку многие

стр. 157


феминисты не приняли постмодернистские подходы, будучи убежденными в том, что коренные социальные преобразования требуют создания глобальной теории, критически объясняющей фундаментальные основы неравноправия полов и социального подчинения. Впрочем некоторые феминисты увидели в системе постмодернистского анализа возможности для разрушения идеологии мужского доминирования и открытия новых путей исследования в рамках тендерной концепции истории. Центральной фигурой здесь была американка Джоан Скотт, специалист по истории Франции XIX века 14 . Скотт объяснила свою неудовлетворенность изучением истории и опыта женщин в чистом виде не тем, что она ставила под сомнение важность данной темы, но тем, что попытки включить женщин в систему основного исторического исследования фактически не затрагивают тех основных положений исторического понимания, которые изначально отражают мужскую точку зрения. Другими словами, она пришла к выводу, что самые основные категории и иерархии приоритетов, используемых историками, были основаны на игнорировании опыта женщин. Ее уверенность в том, что основные категории и иерархии приоритетов истории как науки не учитывают опыт женщин, привела ее к постмодернистской эпистемологии, в целом, и теории деконструктивизма Ж. Дерриды, в частности. По ее словам, "история больше не является описанием тех событий, которые происходили с женщинами и мужчинами, и тем, как они реагировали на это, а вместо этого история описывает, как создавались субъективные и собирательные понятия о мужчинах и женщинах как категориях идентификации". Скотт использовала постмодернистскую точку зрения как способ исследования того, как образуются и утверждаются тендерные иерархии, и как внешне нейтральные концепции могут выражать скрытый интерес мужчин. Подобным образом она продолжила линию теоретиков феминизма в других дисциплинах, использовавших постструктуралистский метод для пересмотра западной мысли, начиная с эпохи Просвещения. Например, американский политолог К. Пэтмен стремилась показать, как кажущаяся нейтральной концепция гражданина на самом деле была создана на базе дискриминаций на основе пола, этнического сознания, возраста и т. п. 15 . Сходным образом, феминистские философы поставили своей целью продемонстрировать, как центральная для философии Просвещения идея о познающем субъекте была основана на таких категориях личности, знания и истины, которые подсознательно исключали опыт женщин.

Интерес к вопросам пола (рода) способствовал расширению сферы исследования феминистскими историками, исходившими из того, что они играют активную роль в формировании социальных отношений во всех сферах жизни. Ученые начали анализировать исторические темы, выходящие за рамки аспектов, непосредственно связанных с социальными ролями женщин и мужчин. Интересные работы были посвящены политической истории. Историки-гендеристы исследовали, как правительство использовало представления о традиционных ролях мужчины и женщины в обществе для оправдания первой мировой войны, как гибель молодых мужчин обосновывалась понятиями "мужественности" (необходимостью защищать слабых женщин и детей), и долга (сыновья должны выполнять волю своих вождей или отцов, короля), отождествляющими "мужественность" с силой нации. Закономерно и то, что нация была представлена символическим женским образом (Мать Россия). Тендерная история, особенно там, где она испытала влияние постмодернизма, поставила под сомнение исследования. Темы, ранее считавшиеся недостойными внимания, такие, как домохозяйство, сексуальность, проституция, стали полноправными предметами анализа, будучи соотнесены с другими традиционными темами, что способствовало выявлению того, как формируются скрытые ранее системы значений и авторитетов 16 .

Несмотря на то, что постструктуралистский феминизм стремился исследовать предрассудки мужчин в рамках предполагаемо абстрактных, универсальных интеллектуальных течений, западные феминисты вызвали огонь на себя, отстаивая универсальный подход, который подразумевал, что только одна разновидность процесса женской эмансипации, а именно основанная на опыте западных женщин среднего класса, является действительно феминистской. Феминисты, исследовавшие тему с незападных позиций, настаивали на том, что подчинение женщин в странах третьего мира отличается от подчинения женщин в развитых капиталистических странах и не может быть понято без изучения наследия колониализма и его воплощения в феноменах расы и класса. Вышесказанное подводит меня к третье сфере исторического исследования, подвергшейся влиянию постмодернизма- истории колониального правления. Я рассмотрю этот вопрос очень кратко.

Постколониальная история. Появление междисциплинарной дисциплины, известной как "постколониальные исследования", связано с опубликованием палестино- американским

стр. 158


автором Эдвардом Саидом книги "Ориентализм", оказавшей весьма большое влияние 17 . Продолжая линию М. Фуко, Саид рассматривал систему знаний о Востоке, развитую западными учеными в XIX веке, как такой исследовательский подход, который был призван поддерживать колониальное завоевание, оккупацию и господство. Восток же изображался как нечто инертное, неизменное, религиозное и пассивное. Нации Востока как объекты научного исследования рассматривались с позиций колониальных правителей. Этот образ Востока служил фоном, на котором выступали преимущества динамичной, модернизированной, рациональной Европы. Эта тема стала центральной для постколониальных исследований. Например, Гьятри Спивак, индийский культуролог, анализируя западную литературу, показал, как образ колонизируемых народов был создан на основе представлений о себе колониалистов и европейского опыта образования централизованных государств. К колониям же подходили как к "другим". Под влиянием постмодернистской системы мышления историки утверждали, что сама история как дисциплина неотделима от универсализации национальных государств в результате развития европейского империализма. Дипеш Чакрабарти, бенгальский историк, развил идею о том, что концептуальные основы академической истории тесно связаны с испытавшим влияние модернизации определением гражданства и национального государства 18 . История неевропейских стран писалась на основе европоцентристских представлений и при этом неизменно использовались такие термины, как "неспособность", "отсутствие" или "несоответствие", исходя из европейских стандартов. Другой индийский историк, Гуан Пракаш, из Принстонского университета, подобным же образом критиковал марксизм, отмечая, что несмотря на то, что марксизм осудил колониальную эксплуатацию, как теория он был основан на исторической концепции, которая универсализировала опыт Европы 19 .

Рассматривая эти три аспекта, я стремился показать, как постмодернизм способствовал развитию новых методов исторического анализа. Однако неправомерно утверждать, что большинство западных социальных историков приняло постмодернистскую точку зрения. На самом деле, правильнее говорить, что многие историки рассматривают эпистемологические и философские основы постмодернизма как весьма опасные для собственной дисциплины. И, разделяя некоторые их сомнения по поводу ценности постмодернизма, о чем я скажу в заключении, считаю нужным проанализировать его позитивное влияние на изучение истории.

Не представляется возможным вернуться к представлениям о прошлом как зафиксированной, объективной реальности, которая должна быть бесстрастно описана историками. Прошлое приобретает смысл только тогда, когда оно получает отражение в научных трудах историков. Постмодернистский подход, с его упором на первостепенное значение языка, может помочь историкам более ясно осознать свою сферу деятельности: во-первых, как прошлое отражается в письменных источниках, и, во-вторых, как ученые представляют его в своих исследованиях.

1. Рассматривая значение источников как базы исследования, постмодернизм отмечает тот факт, что их не следует понимать только как хранителей документальной информации (как "окна в прошлое"), они должны восприниматься как тексты, созданные в определенных системах значений и при том редко однозначных, бесспорных.

2. Постмодернисты подвергли критике видение прошлого как установленного порядка вещей, получившего отражение в языке; они настаивают на том, что прошлое было создано самими историками. Американский философ Хайден Вайт проанализировал труды различных историков с целью показать, как их дискурсы оказывали влияние на темы исследования, которые они намеревались реалистично описать и объективно проанализировать. Вайта особенно интересовало, какие методы историки использовали для того, чтобы описать события, каким образом они строили свои описания и какой метафорический язык использовали для связи описания и очевидных интерпретаций 20 . Историкам следует более ясно отражать принципы описания, которые они используют при анализе прошлого, и концептуальные основы и иерархии приоритетов, на которых основан этот анализ.

Позвольте привести пример. Я был поражен глубоким сходством между описаниями советского периода российской истории в советской историографии и у западных историков. Последние ясно представляли себе, насколько официальная идеология Коммунистической партии определяла историческую науку. Они критически подходили к такому официальному источнику, каким являлась советская пресса, зная и о цензуре и об идеологическом контроле. И тем не менее, даже историки, наиболее враждебно относившиеся к коммунистической системе, склонны были использовать терминологию, принятую в советском

стр. 159


"фундаментальном нарративе", то есть исходить из тех фундаментальных принципов, на которых основывалась советская реальность. Если посмотреть на то, как описывалась советская политическая система, становится очевидным, что большинство западных историков не принимали голую апологетику, присущую официальным описаниям, например, такие понятия, как "триумфальное шествие советской власти" в 1917 - 1918 годах. Многие предпочитали строить исторический нарратив, опираясь на концепции развития однопартийного государства или тоталитарной системы. Тем не менее, эти антисоветские нарративы имели сходную структуру с официальным описанием. Их объединяло, например, общее понимание власти, как чего-то исходящего "сверху вниз" - из учреждений партийного государства. Точнее, они разделяли с официальной идеологией представление о телеологической структуре, когда вся советская история рассматривалась как движение в определенном, заданном направлении.

Аналогичное заключение можно сделать и в отношении экономической истории: некоторые западные историки, негативно оценивая функционирование командно- административной экономики, в то же время редко подвергали сомнению официальный нарратив, излагавший историю советской экономики в рамках прогрессивного развития планового народного хозяйства. Такой подход побуждал западных историков концентрировать свое внимание на аспектах, которые официальной идеологией расценивались как важнейшие, и игнорировать те, чье существование официальная идеология или отрицала, или рассматривала как пережитки прошлого. Рынок, например, расценивался как некий придаток к плановой экономике, в худшем случае как вредный для нее (спекуляция, черный рынок). Даже наиболее убежденные противники командно- административной экономики не смогли предложить альтернативное изложение советской экономической истории, которая бы брала в расчет то соображение, что рынок и в советский период продолжал играть значительную роль в социальном развитии. С позиций постмодернизма в принципе не существует причин, по которым не следовало бы писать историю советской экономики, в которой бы рынок находился в центре повествования, включая и мешочничество, и нэпманов и так далее, отодвигая плановую экономику на второй план.

Я не намерен оспаривать тот факт, что советское партийное государство систематически концентрировало власть в своих руках или то, что оно стремилось заменить рынок плановой экономикой, но хочу заметить, что, принимая эти тезисы как организующие принципы в своем историописании, западные историки неосознанно принимают и те принципы, согласно которым режим конструировал советскую реальность. В частности, часто эти историки принимали заявления вождей о том, что они стремятся к осуществлению определенных целей как данность и затем использовали этот тезис как отправную точку для оценки исторических событий. Постмодернистский подход предоставляет возможность разрушить официальную версию советской реальности и создать новые принципы посвященного ей нарратива.

Возможно, после всего сказанного у читателя возникает недоверие к моей защите постмодернизма, поскольку совершенно очевидна ограниченность языкового метода анализа для изучения советской истории, ибо советская реальность несводима к простому тексту. При всем том огромном влиянии, которое имела идеология, опыт миллионов людей основывался не столько на языке, сколько на жестоких фактах войны, голода и репрессий.

Отталкиваясь от этой мысли, хочу сделать несколько замечаний и по поводу ограниченности возможностей постмодернистского подхода к историческому анализу.

1). Стремление социальных историков исследовать значимость деятельности людей, выявившееся с 1970-х годов, было значительным шагом вперед по сравнению с детерминистским пониманием человеческого поведения. Постмодернистские методы способствовали и лучшему пониманию того, как посредством языка формируется, если можно так выразиться, "за спинами" личностей социальное значение. Но советский пример напоминает нам и о том, что человеческий опыт в социальном мире не является результатом лишь общих систем значения. Его формированию способствуют такие факторы, как физические и социальные потребности, например, голод или болезнь, неравноправие в разделении богатства и власти, а также конфликты социальных и экономических интересов. Их значение всегда определяется через дискурс, но каким бы образом они не обретали социальное значение, они реальным образом ограничивают способность отдельных людей и социальных групп к действию. Другими словами, существует понимание того, что жизнь социума определяется экономическими, социальными и политическими реальностями, которые формируют опыт независимо от тех культурных конструкций, посредством которых они образованы.

стр. 160


2). В свете вышесказанного необходимо более критически рассматривать принятую в постмодернизме языковую модель. Постмодернисты совершенно справедливо настаивают на том, что язык - это самодостаточная система, которая служит связующим звеном между нами и реальностью. Однако их концепция игнорирует существование реальности за пределами языка. Язык может содержать в себе социальный мир, но он может быть также использован для его описания или объяснения. Более того, одни речевые акты более успешно соотносятся с социальным миром чем другие 21 . Таким образом, можно признать существование концепции обозначения, учитывающей материальные условия выражения, на что указал М. М. Бахтин много лет назад. Его диалогическая концепция языка особенно важна, так как признает существование и того, что язык - это автономная система значений и того, что он определяется тем социальным контекстом, поддержанию которого он способствует. Бахтин предположил, что функция дискурса как силового поля является результатом взаимодействия внутри него антагонистических материальных интересов. Язык может создавать социальный мир, но его значение также определяется человеческими отношениями, системами коммуникации и функционирования власти, которые образуют контекст лингвистической коммуникации. Мы должны придерживаться некоего компромисса (который постмодернизм не может принять) и признать, что язык порождает, но также и отражает социальную реальность, а исторические тексты могут содержать в себе социальный мир, но также и являться его порождением.

Примечания

1. CROOK S., PAKULSKI J., WATERS M. Postmodernization: Change in Advanced Societies, Lnd. 1994.

2. HARVEY D. The Condition of Postmodernity: an Enquiry into the Origins of Cultural Change. Oxford. 1989, p. 328.

3. BAUMAN Z. Intimations of Postmodernity. Lnd. 1992.

4. BESTS, and KELLNER D. Postmodern Theory: Critical Interrogations. Lnd. 1991, p. 5.

5. GEERTZ С. Thick Description: Towards an Interpretive Theory of Culture. - In: The Interpretation of Cultures. N. Y. 1973, p. 14.

6. SPIEGEL G. M. History, Historicism, and the Social Logic of the Text in the Middle Ages, - Speculum. Vol. 65, 1990, pp. 65 - 66.

7. CHARTER R. Intellectual History or Sociocultural History? The French Trajectries. In Modern European Intellectual History: Reappraisals and New Perspectives. Ithaca. 1982, p. 41.

8. BEST S. and KELLNER D. Op. cit., p. 26; WEEDON С Feminist Practice and Poststructuralist Theory. Oxford. 1987, p. 109.

9. SCHOTTLER P. Historians and Discourse Analysis. - History Workshop Journal, Vol. 27, 1989, pp. 37 - 65.

10. CULLER J. On Deconstruction. Lnd. 1983, p. 86; BEST S. and KELLNER D. Op. cit., p. 21.

11. RANCIERE J. The Night of the Proletarians: the Workers' Dream in Nineteenth-Century France. Philadelphia. 1989.

12. STEDMAN JONES G. S. Languages of Class: Studies in English Working-Class History. 1832 - 1982. Cambridge. 1983.

13. WAHRMAN D. Virtual Representation: Parliamentary Reporting and Languages of Class in the 1790 s. - Past and Present, N 136, 1992, p. 111, 113.

14. SCOH J. W. Gender and the Politics of History. N. Y. 1988.

15. PATEMAN С The Sexual Contract. Stanford. 1988.

16. HULL I. V. Feminist and Gender History through the Literary Looking Glass: German Historiography in Postmodern Times, - Central European History, 1988 - 1990.

17. SAID E. W. Orientalism. N. Y. 1978.

18. CHAKRABARTY D. Postcoloniality and the Artifice of History: Who Speaks for "Indian" Pasts? - Representations, 37, Winter, 1992.

19. PRAKASH G. Writing Post-Orientalist Histories of the Third World: Perspectives from Indian Historiography-Comparative Studies in Society and History. 1990.

20. WHITE H. Metahistory: the Historical Imagination in Nineteenth-Century Europe. Baltimore. 1973.

21. SPIEGEL G. History and Postmodernism, - Past and Present, N 135, 1992, p. 200.


© biblioteka.by

Permanent link to this publication:

https://biblioteka.by/m/articles/view/ПОСТМОДЕРНИЗМ-И-СОЦИАЛЬНАЯ-ИСТОРИЯ-НА-ЗАПАДЕ-ПРОБЛЕМЫ-И-ПЕРСПЕКТИВЫ

Similar publications: LRussia LWorld Y G


Publisher:

Беларусь АнлайнContacts and other materials (articles, photo, files etc)

Author's official page at Libmonster: https://biblioteka.by/Libmonster

Find other author's materials at: Libmonster (all the World)GoogleYandex

Permanent link for scientific papers (for citations):

С. Смит, ПОСТМОДЕРНИЗМ И СОЦИАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ НА ЗАПАДЕ: ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ // Minsk: Belarusian Electronic Library (BIBLIOTEKA.BY). Updated: 04.06.2021. URL: https://biblioteka.by/m/articles/view/ПОСТМОДЕРНИЗМ-И-СОЦИАЛЬНАЯ-ИСТОРИЯ-НА-ЗАПАДЕ-ПРОБЛЕМЫ-И-ПЕРСПЕКТИВЫ (date of access: 12.06.2021).

Publication author(s) - С. Смит:

С. Смит → other publications, search: Libmonster BelarusLibmonster WorldGoogleYandex


Comments:



Reviews of professional authors
Order by: 
Per page: 
 
  • There are no comments yet
Related topics
Publisher
Беларусь Анлайн
Минск, Belarus
27 views rating
04.06.2021 (8 days ago)
0 subscribers
Rating
0 votes
Related Articles
ОБСУЖДЕНИЕ ЖУРНАЛА "НОВАЯ И НОВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ" В ЕЛЕЦКОМ ГОСУДАРСТВЕННОМ УНИВЕРСИТЕТЕ им. И. А. БУНИНА
Yesterday · From Беларусь Анлайн
ГЕНЕЗИС И ЭВОЛЮЦИЯ ПАРЛАМЕНТАРИЗМА НОВОГО ВРЕМЕНИ
Catalog: История 
Yesterday · From Беларусь Анлайн
ТЕРРОР: СЛУЧАЙНОСТЬ ИЛИ НЕИЗБЕЖНЫЙ РЕЗУЛЬТАТ РЕВОЛЮЦИЙ? ИЗ УРОКОВ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ XVIII В.
Yesterday · From Беларусь Анлайн
Н. С. ХРУЩЕВ И РЕАБИЛИТАЦИЯ ЖЕРТВ МАССОВЫХ ПОЛИТИЧЕСКИХ РЕПРЕССИЙ
Catalog: История 
2 days ago · From Беларусь Анлайн
ДЕЛО СЛАНСКОГО
Catalog: История 
2 days ago · From Беларусь Анлайн
А. Л. ШАПИРО. РУССКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ С ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН ДО 1917 ГОДА
Catalog: История 
3 days ago · From Беларусь Анлайн
А. В. ЧУДИНОВ. РАЗМЫШЛЕНИЯ АНГЛИЧАН О ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ: Э. БЕРК, ДЖ. МАКИНТОШ, У. ГОДВИН
Catalog: История 
5 days ago · From Беларусь Анлайн
АР. А. УЛУНЯН. КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ ГРЕЦИИ. ИСТОРИЯ - ИДЕОЛОГИЯ-ПОЛИТИКА. 1956 - 1974; его же. КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ ГРЕЦИИ. ИСТОРИЯ И ПОЛИТИКА. 1975 - 1991
Catalog: История 
5 days ago · From Беларусь Анлайн
ВЕСЬ ВЕК НА ЛАДОНИ (РАЗМЫШЛЕНИЯ О КНИГЕ ДЖОНА ГРЕНВИЛЛА "ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В XX ВЕКЕ")
Catalog: История 
5 days ago · From Беларусь Анлайн
ОБРАЗ ВРАГА В СОЗНАНИИ УЧАСТНИКОВ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
Catalog: История 
5 days ago · From Беларусь Анлайн


Actual publications:

Latest ARTICLES:

BIBLIOTEKA.BY is a Belarusian open digital library, repository of author's heritage and archive

Register & start to create your original collection of articles, books, research, biographies, photographs, files. It's convenient and free. Click here to register as an author. Share with the world your works!
ПОСТМОДЕРНИЗМ И СОЦИАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ НА ЗАПАДЕ: ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ
 

Contacts
Watch out for new publications:

About · News · For Advertisers · Donate to Libmonster

Biblioteka ® All rights reserved.
2006-2021, BIBLIOTEKA.BY is a part of Libmonster, international library network (open map)
Keeping the heritage of Belarus


LIBMONSTER NETWORK ONE WORLD - ONE LIBRARY

US-Great Britain Sweden Serbia
Russia Belarus Ukraine Kazakhstan Moldova Tajikistan Estonia Russia-2 Belarus-2

Create and store your author's collection at Libmonster: articles, books, studies. Libmonster will spread your heritage all over the world (through a network of branches, partner libraries, search engines, social networks). You will be able to share a link to your profile with colleagues, students, readers and other interested parties, in order to acquaint them with your copyright heritage. After registration at your disposal - more than 100 tools for creating your own author's collection. It is free: it was, it is and always will be.

Download app for smartphones