Libmonster ID: BY-1321
Author(s) of the publication: В. В. Дегоев

"Поныне спорят вновь" о внешней политике Александра I, явно несущей в себе черты его противоречивого характера. Но очевидно одно: именно при нем западные границы России продвинулись на огромное расстояние (Польша, Финляндия, Бессарабия) и достигли своего максимума. А страна превратилась в некое подобие "сверхдержавы". Что касается неординарного внешнеполитического мышления Александра I, то оно всегда было и будет предметом для дискуссии.

После победы над Наполеоном I измотанные войнами европейцы жаждали покоя. Воспоминания о французской гегемонии - источнике непрерывного кровопролития конца XVIII - начала XIX в. - заставляли политиков искать такую форму организации Европы, которая обеспечила бы равновесие сил, приоритет общих интересов над частными, коллективное решение острых проблем. К убежденным сторонникам "теории" новой Европы принадлежал Александр I.

Еще в 1804 г. он выдвинул проект, согласно которому великие державы (после победы над Наполеоном I, тогда еще очень далекой) должны будут гарантировать друг другу сохранение новых государственных границ в Европе. Это означало, что любая попытка кого бы то ни было пересмотреть установленный порядок в свою пользу обязывала членов тетрархии ("тетрархия" - власть четырех, в данном случае имеются в виду Англия, Австрия, Пруссия и Россия) объединиться против нарушителя, используя сначала моральное принуждение, а при необходимости - оружие.

Но и в 1815 г. путь к миру и согласию пролегал через дебри больных вопросов, в том числе - о судьбе Франции и дележе добычи, отнятой у нее.

Хотя все великие державы неустанно твердили о своем "бескорыстном" желании дать Европе длительный покой и благоденствие на основе справедливого распределения территорий и принципа равновесия, каждое правительство думало прежде всего о собственных интересах, выказывая мало желания поступаться этой конкретностью ради более абстрактных идей. Слишком велик был соблазн: тетрархам- победителям представился редкий случай крупно обогатиться за счет побежденной империи обширными землями, выгодными стратегическими позициями, материальными и людскими ресурсами. И тем самым заметно упрочить свое влияние в Европе и за ее пределами. Для того или иного государства лучшим казался тот способ устройства европейских дел, который максимально отвечал бы его


Дегоев Владимир Владимирович - доктор исторических наук, профессор Московского государственного института международных отношений МИД РФ.

стр. 119


запросам. Лишь после их удовлетворения можно было перейти к обсуждению высоких международно-политических идеалов. Традиционной доктриной равновесия сил каждая сторона прикрывала свое, возможно непроизвольное, стремление к преимуществу над другими, ибо зачастую, как известно, государство склонно считать, что существующий баланс, даже когда он относительно устойчив, сложился не в его пользу, и оно, пытаясь это исправить, в действительности не восстанавливает, а нарушает его, возбуждая соответствующую реакцию у противника.

Каждая из великих держав имела свою, приспособленную к собственным интересам, программу решения европейских проблем 1 . Эти четыре программы (России, Англии, Австрии и Пруссии), разумеется, отличались друг от друга: кое в чем они расходились совершенно, кое в чем - не столь безнадежно и кое в чем совпадали. Тетрархи были едины в признании необходимости лишить Францию возможности вновь угрожать миру и социально-политической стабильности в Европе. Условились отторгнуть от нее территории, завоеванные при Наполеоне, и вернуть ее к границам 1791 года. На случай реванша предполагалось окружить Францию полукольцом буферных государств, которые бы сдерживали ее. Одно из средств оградить континент от революционной и военной опасности, могущей в будущем исходить от этой страны, союзники видели в установлении в ней охранительного политического режима - монархии, желательно в лице Людовика XVIII. Этим, пожалуй, исчерпывались точки соприкосновения в программах победителей. Найти их в других вопросах, в частности связанных с разделом наполеоновских владений и сфер влияния, было гораздо труднее, а подчас, казалось, невозможно.

Александр I хотел создать цельную систему, способную обеспечить Европе "долгие годы мира и благоденствия". Главную предпосылку для этого он видел в материальном вознаграждении каждой из великих держав, пропорционально принесенным ею жертвам. Однако приращения должны соответствовать нуждам обороны государства и не достигать размеров, представляющих угрозу соседям. Победители поручались бы друг перед другом за неприкосновенность новых границ. Только на таких принципах, по мнению царя, можно было установить в Европе прочное равновесие и безопасные взаимоотношения. Для России, вынесшей основную тяжесть войны, Александр I требовал Польшу (откуда Наполеон совершил вторжение) в качестве компенсации и защитного барьера от потенциального нападения (возможность использования этой территории как плацдарма для собственной агрессии он исключал) 2 . Там он собирался ввести либерально-конституционные учреждения, приспособленные к национальным особенностям поляков, чтобы тем самым оградить их от иностранного революционного влияния и "содействовать общему спокойствию". Пруссии, по плану Александра I, причиталась Саксония и часть земель на левом берегу Рейна. Он был заинтересован в известном укреплении этой державы, надеясь через нее контролировать ситуацию в Центральной Европе, где основу стабильности царь видел в восстановлении Германской конфедерации 3 . В этом образовании трем ключевым элементам - Австрии, Пруссии и малым немецким государствам - предстояло сдерживать друг друга. Александр I намеревался установить и сохранить такое равновесие, опираясь на дружбу с прусским королем Фридрихом-Вильгельмом, родственные связи с южногерманскими дворами и преимущества, вытекавшие из геостратегического положения своих польских владений.

Ввиду огромных претензий Венского кабинета политика русского императора в отношении Германии в ближайшей перспективе негласно предполагала сдерживание именно Австрии, которую он готов был ограничивать и в других районах Европы: в частности в Италии- с помощью Франции, а в Турции - с помощью кого угодно. По отношению к Франции Александр I был самым умеренным и великодушным из союзников. Категорически возражая против унижения этой страны, он добивался смягчения предъявленных ей условий. Чтобы Европа могла чувствовать себя защищенной от французской революционной инфекции, Людовик XVIII, как

стр. 120


полагал русский император, должен обладать сильной властью в качестве гаранта спокойствия. Посему необходимо поддерживать, а не подрывать его авторитет извне. Вместе с тем Александр! настаивал на социально-политических уступках народу Франции в виде конституционной хартии, которую Людовик XVIII был вынужден вскоре дать своим подданным. И дело тут не только в либеральных фантазиях царя, как думал К. Меттерних, но и в весьма прагматическом желании со временем видеть Францию лояльным партнером России в ее внешней политике.

Что касается восточного вопроса, то в российской программе он практически не значился, поскольку, во-первых, Александр I рассматривал его как отдельный предмет русско-турецких отношений, во-вторых, император не имел по поводу Турции иных планов, кроме сохранения статус-кво, и не предполагал активных действий, требовавших согласования с союзниками или, по крайней мере, уведомления их.

9 июня 1815 г. был подписан Заключительный акт Венского конгресса. После многолетней войны, упорных трудов политиков и дипломатов, распутывавших в течение долгих месяцев сложнейшие узлы европейских противоречий, был наконец установлен новый международный порядок. В его основе лежал принцип целесообразности в том виде, в каком он мыслился государственным деятелям того времени. Их задача состояла в достижении мира через максимально возможный компромисс между интересами великих держав, предполагавший относительно устойчивое силовое равновесие.

Идея легитимизма, но никак не идеи национального суверенитета и либерализма, представлялась тогда наиболее рациональным идеологическим средством для достижения этой трудной цели. Исходя из тех же прагматических соображений и реального соотношения сил на континенте союзники постановили не допускать второстепенные державы к обсуждению дел общеевропейского значения: их участие уже само по себе вносило дополнительные конфликтные элементы и осложняло процедуру принятия решения. Если бы Венский конгресс попытался поставить во главу угла не утилитарные принципы равновесия и легитимизма, принадлежавшие XVIII веку, не систему международных соглашений, объединивших Европу против Наполеона, а тогда еще аморфные идеи национального суверенитета и демократии, плохо понимаемые и народами и политиками, то результаты такого эксперимента, как предполагают некоторые исследователи, были бы плачевными. Поэтому нет ничего удивительного, что государственные деятели 1815 года предпочли принести в жертву политической целесообразности то, что в общественном сознании ассоциировалось с Французской революцией, Наполеоном и его войнами 4 .

Постановления Венского конгресса подверглись резкой критике многих современников и историков. Первые предъявляли целый перечень того, что, с их точки зрения, было сделано не так, как нужно или не сделано вовсе. Зачастую одна и та же проблема одним представлялась решенной хорошо или удовлетворительно, другим - плохо. Все зависело от политических взглядов, социального положения и национальной принадлежности того, кто давал оценку. Как правило, Венской системе прочили недолгую жизнь. Что касается историков, то над их критическим мнением довлела еще и современность, из которой они смотрели на Венский конгресс, - с ее уже состоявшимся прошлым, с ее опытом и знанием о том, "чем все это закончилось", с ее новыми реалиями и ценностями, и скептически судили о мыслях и поступках политиков начала XIX в. с точки зрения современного менталитета, а не тех условий, в которых им приходилось действовать.

Александр I, воспитанный в либеральном духе, исполненный веры в свою богоизбранность и не чуждый благих порывов, хотел прослыть не только освободителем, но и реформатором Европы. Ему не терпелось даровать континенту новый миропорядок, способный уберечь от катаклизмов. Так под рукой царя родился Акт о Священном союзе - странное произведение, вызвавшее у современников и историков недоумение (своей совершенно неуместной для политического документа поэтикой в стиле Евангелия) и осуждение (своим последующим практическим применением).

стр. 121


Однако реальное воплощение Акта, каким бы одиозным оно ни было, вовсе не исключает, что за этой смесью пафоса, мистики и вычурности скрывался грандиозный честолюбивый замысел царя: объединить европейские страны в цельную структуру, подчинить отношения между ними нравственным принципам, почерпнутым из христианской религии ("высокие истины", "заповеди любви, правды и мира"), включая братскую взаимопомощь государей в защите Европы от последствий человеческих "несовершенств" - войн, смут, революций - "для счастия колеблемых долгое время царств" и "блага судеб человеческих" 5 .

Поскольку Акт о Священном союзе был составлен в форме мало к чему обязывающей моральной декларации, а не в строгих выражениях международно-правового трактата, к нему присоединились почти все европейские правительства. Одни - из уважения к этой невинной причуде русского императора, другие - из стремления использовать витиеватые положения этого манифеста в собственных целях. Отказались от подписания лишь Англия и Ватикан. (Англия усмотрела в словах о "едином народе христианском" тайный призыв к войне против турок, а римский папа - покушение на свою духовную власть над католиками.) Но даже державы, признавшие Акт о Священном союзе, сохранили подозрения по поводу тайных замыслов России. Александр с профетической страстностью разъяснял свои мотивы европейским правителям - чтобы "рассеять ложные слухи и толкования", "порождаемые нашим испорченным веком". "Злой гений, - писал он, - ...видимо, снова пытается приписать этому соглашению некие политические виды, столь же мало совместимые с продиктовавшими его чистыми намерениями, сколь и противные той благотворной цели, к достижению коей оно предназначено". Император заявлял, что его высшая цель состоит в том, чтобы сделать такие "охранительные заповеди", как "принципы мира, согласия и любви" фундаментом международного права 6 .

Идеологию Священного союза он считал беспрецедентным политическим "учением", проникнутым духом религии и морали. Если благодаря постановлениям Венского конгресса "в цивилизованном мире вновь вступил в силу кодекс публичного права, необходимого для сосуществования наций", то Акт от 14(26) сентября 1815 г. дал этим постановлениям нравственную опору и "гарантию их нерушимости". Александр I стремился "придать этому Акту большее реальное значение и эффективность, переведя его из сферы совести и мысли в область государственных интересов и сделав его активной силой" 7 .

Он призывал "постепенно покончить с создавшимся в политике пагубным заблуждением о том, что между народами существует естественная и неизбежная вражда". Александр I особо подчеркивал, что Священный союз никому не угрожает; это добровольное объединение "всех без различия христианских правительств", ощутивших "благотворное воздействие" идей мира и согласия, но они "никого не порицают и не обязывают отчитываться по поводу тех государственных соображений, которые могли бы побудить кого-либо не присоединиться к Акту официально". Император постоянно повторял мысль о том, что Священный союз "выше всяких случайных интересов", "делает бесполезным разного рода обособленные, сепаратные соглашения", создает гарантию "душевного спокойствия и братства государей и народов". Александр I отвергал и подозрения о наличии антимусульманской (антитурецкой) подоплеки в этом документе. Он просил европейские кабинеты принять участие в дружеских демаршах перед Портой с целью успокоить ее 8 .

Осознавая растущее влияние общественного мнения в Европе, Александр! стремился донести свои идеи не только до монархов, но и до народов. Русские дипломаты получили указание: воздействуя в соответствующем духе на английские, французские, германские, бельгийские и итальянские периодические издания, следить за тем, чтобы цели и принципы российской внешней политики не подвергались злонамеренному искажению и своевременно становились известными повсюду. Они, как говорилось в инструкциях, неизменны и свободны от всякой двусмысленности, а посему и пропагандировать их надо "искренне и чистосердечно" 9 .

стр. 122


Акт о Священном союзе - возможно, самый необычный документ в анналах дипломатии - вызвал нескончаемые споры среди историков. Они стремились расшифровать его не только как политический текст, но и как образ мыслей Александра I. Серьезных исследователей давно уже не удовлетворяют оценки, данные Акту современниками - К. Меттернихом ("звонкое ничто"), Р. Каслри ("смесь мистицизма с высокой риторикой"), Ф. Энгельсом ("союз монархов против народов") и другими 10 . Эти с виду эффективные афоризмы по сути предлагают чересчур простые объяснения. Необоснованными представляются и адресованные Александру I обвинения в лицемерии и обмане: за благочестивой риторикой царя якобы скрывались широкие планы установления русского господства в Европе, в частности, намерение захватить Константинополь, занять место Наполеона на европейской арене, сокрушить Британскую империю. Едва ли более убедительно выглядят предположения о том, что Акт о Священном союзе был лишь побочным продуктом случившегося у царя очередного приступа мистицизма, хотя нельзя отрицать подобных психологических мотивов в действиях Александра I. Страдают явным упрощенчеством традиционные попытки поставить во главу угла проблему выяснения точного соотношения между либерализмом и консерватизмом (реакционностью) в Александре I, попытки, которые обычно приводят к однозначному выводу о безнадежном поправении "слабого" русского императора под влиянием "сильного" Меттерниха.

Быть может, в каждом из этих подходов есть своя целесообразность и своя доля истины. В конце концов из совокупности разных точек зрения, в том числе взаимоисключающих, складывается научное знание о предмете. Однако приведенным суждениям об Александре I, как нам кажется, свойственны два общих порока. Во-первых, все они в той или иной степени идеологизированы, ибо принадлежат людям, которые по многим причинам не могли освободиться от идеологических штампов своего времени, своего государства, своего класса, партии и т. д. Во-вторых, в этих оценках сквозит стремление свести личность Александра I к ясному и чуть ли не одномерному образу, то есть претензия на полное понимание того, чего до конца понять невозможно - феномена человека у власти. В случае с Александром I этот феномен усложняется непростыми условиями формирования его личности и трагическими обстоятельствами восшествия на престол.

Не рискнув официально признать Акт о Священном союзе, возможно, таивший антитурецкий подтекст, британский государственный секретарь Каслри сочувствовал его общей идее о необходимости согласованной политики европейских держав в целях предотвращения войн и верил в искренность Александра I 11 . Такое настроение было характерно и для других участников Венского конгресса, но они предпочитали выразить его в более общепринятой и понятной форме международно-правового документа. Этим документом стал Парижский договор 20 ноября 1815 г. (так называемый второй Парижский договор), констатировавший образование новой европейской системы, фундамент которой составил союз между Россией, Англией, Австрией и Пруссией, взявший на себя контроль над делами Европы во имя сохранения мира.

Видную роль в разработке указанного соглашения сыграл Каслри. Ему, в частности, принадлежит авторство статьи 6-й, предусматривавшей периодический созыв совещаний представителей великих держав на высшем уровне для обсуждения "общих интересов" и мер по обеспечению "покоя и процветания наций". Это дало некоторым историкам основание считать Каслри творцом "системы конгрессов" 12 . Он отстаивал эту систему в убеждении, что она упростит решение сложных дипломатических задач, ибо высокий уровень представительства открывал возможности выяснять отношения лицом к лицу, в откровенной обстановке, и быстро приходить к соглашению. Александр I также предпочитал нотам, меморандумам и переписке дипломатию личного общения, как более эффективную.

Но не только поэтому он воспринял содержавшиеся в договоре 20 ноября идеи с удовлетворением: по-видимому, в глубине души он

стр. 123


осознавал, что его творение - Акт о Священном союзе- нуждается в переводе на доступный политикам язык. Похоже, царь считал эти два документа дополняющими друг друга. Неслучайно он говорил о необходимости придать Акту "большее реальное значение и эффективность", для чего и нужна была иная стилистика и иные формулировки. В каком- то смысле, дух Акта передавался буквой Парижского договора 20 ноября. Александр! готов был не только выполнять конкретные обязательства Парижского соглашения, но и превратить их в широкую основу для чего-то такого, что напоминало бы европейскую конфедерацию или сверхгосударство.

Длительное умиротворение Европы в рамках тех реальностей, которые сложились в результате победы над Наполеоном, в целом отвечало интересам практически всех великих держав континента. Но они хотели обеспечить его с помощью официальных дипломатических договоров, имевших характер взаимных обязательств и юридически закреплявших новую расстановку сил 13 .

Общий базис для подобного соглашения - необходимость коллективного надзора над Францией для пресечения попыток реванша - нашли без особого труда: страх перед этой державой был весьма живуч. Союз между Россией, Австрией, Пруссией и Англией, заключенный 20 ноября 1815г., сплачивала идея сдерживания Франции, пока еще считавшейся наиболее вероятным источником потрясений. И все же их альянс не мог быть прочным и долговечным. В нем помимо сил притяжения действовали силы отталкивания, во многом порожденные самим фактом существования России - могущественной с военной точки зрения, и влиятельной - с моральной. Статс-секретарь по иностранным делам И. А. Каподистрия писал в феврале 1817 г., что самые видные государственные деятели (Европы. - В. Д. ) одержимы идеей возведения внушительных барьеров против России".

Однако Александр I, все это понимая, вел себя так, будто не замечает этой политики. Русским дипломатам за границей разъяснялось, что император по-прежнему намерен отвечать на планы, направленные против России, тщательным соблюдением существующих договоров и, главным образом, Акта о Священном союзе, который он рассматривал как "краеугольный камень восстановления Европы". Пусть Австрия интригует против России в германском вопросе, стремясь изолировать ее. Пусть Англия поощряет австрийские аппетиты в Италии и Иллирийских провинциях. Пусть она ищет сближения с Персией, чтобы преградить русским дорогу на Восток. Все это - малоприятные явления, но император не собирается делать из них трагедию и воспринимает с пониманием позицию противоположной стороны. Он "не усматривает в этом никаких оснований для беспокойства, поскольку... твердо решил ни в коем случае не нарушать по собственному почину мир с соседними державами" 14

Разъясняя российским дипломатам за границей сущность политики Александра I, Каподистрия отмечал, что в истории человечества не было эпохи, сравнимой с той, которая наступила после Венского конгресса. Впервые мирный договор, подводивший черту под 25-летней войной, преследовал единую для всех держав цель и ознаменовал торжество общих интересов над частными. Не следует ли из этого, что и последствия этой войны - в виде Заключительного Акта и других соглашений - также окажутся уникальными и обеспечат беспрецедентное долголетие принципу всеобщего союза на основе "лучшей побудительной причины" - сохранения мира, выгодного для всех? Взаимный страх и честолюбивые виды отдельных государств уступят место доверию, подкрепленному обязательствами правителей строго соблюдать международное право и моральными обязательствами перед Всевышним. Это, как надеялся Каподистрия, послужит и гарантией защиты второстепенных государств от произвола великих держав. Злоупотребить подобной ролью они не смогут, ибо влияние их проявляется не иначе как коллективно и с опорой на существующие договоры, что и послужит порукой безопасности слабого перед лицом сильного 15 .

стр. 124


Впрочем, Александр I советовал своим представителям в Европе не предаваться иллюзиям; общее миролюбивое направление российской внешней политики не должно склонять их к бездеятельности. Напротив, нужна "бдительность и постоянное внимание ко всему вплоть до малейших деталей", чтобы вовремя распознать признаки перемен, указывающих на активизацию агрессивного начала в антирусских альянсах 16 . Тем не менее тенденция к согласию и компромиссам преобладала над недоверием.

Отстаивая мир в Европе не только по моральным, но и по рациональным соображениям, как наименее дорогостоящий способ ведения политики, Александр I, выступил со смелой и необычной инициативой. В марте 1816г. он в конфиденциальном порядке обратился к Каслри с идеей об одновременном пропорциональном разоружении европейских держав. Прежде чем выносить проблему на обсуждение других государств, царь хотел знать мнение Англии 17 . Не Австрии и Пруссии, более близких России по политико- социальному строю, идеологии, географическому положению и династическим связям, а именно Англии. Англию Александр I рассматривал как единственного равного России по могуществу партнера-соперника, с которым можно и должно было решать глобальные проблемы. Остальные державы, как предполагалось, уже нетрудно будет склонить к тому, о чем договорятся эти два гиганта.

Лондонский кабинет, формально не возражая против предложения о разоружении, фактически отклонил его как нереалистичное. Было указано, что европейские страны находятся в совершенно разных естественно-географических условиях, ввиду чего возникали непреодолимые трудности для сокращения армий, сопряженные с установлением уровня их достаточности. Обойдя вопрос о собственных морских силах, Англия поставила другой - об одностороннем разоружении России. Александр! готов был пойти и на такой шаг, но тревожно складывавшиеся внешнеполитические обстоятельства заставили его воздержаться 18 .

В отказе Англии нет ничего удивительного и неожиданного. Удивительным и неожиданным было само предложение Александра I, хозяина огромной империи, способной держать в боевой готовности миллионную армию. Не сомневаясь в искренности царя, Каслри был озадачен столь дерзкой и беспрецедентной инициативой и, казалось, не знал, как реагировать.

Судя по документам, российские дипломаты весьма скептически относились к миротворческим установкам императора и его "философическим взглядам" на международные проблемы. Посол в Вене Г. А. Штакельберг в личном письме Каподистрии отмечал, что человечество могло бы жить спокойно, если бы все государи, подобно Александру I, руководствовались идеями Священного союза. На практике, к несчастью, дело обстоит иначе, чем в теории: своими военными ресурсами и статусом, приобретенным после 1815 г., Россия возбуждает зависть и беспокойство великих держав, которым трудно поверить, что рано или поздно это могущество не будет использовано против них. Никакая религиозно-просветительская риторика не успокоит их. Поэтому в Европе, вместо братского согласия правителей, царят страх и подозрения, грозящие ей расколом на противоборствующие союзы. Польша - постоянный источник тревоги для Австрии и Пруссии. Вена занимается подстрекательством против России в восточном вопросе, причем в Лондоне - с полным успехом. Англия опасается русского покушения на Индию и Средиземное море (через приобретение Менорки). По мнению Штакельберга, конца этой "презренной" практики раскола "тенденция века, увы, не позволяет предвидеть" 19 .

Особую тревогу в Европе вызывали два главных источника потрясений: революции (социальные и национальные) и восточный вопрос. Готовые противодействовать таким опасностям, державы не могли внести равный вклад в общее дело. Одним не хватало для этого мощи, другие не вполне удовлетворялись итогами антинаполеоновских войн. Хотя пять (вместе с Францией) европейских держав и именовались великими, они вышли из эпохи борьбы против французского господства с разным материальным и моральным потенциалом.

стр. 125


Ни внутреннее состояние, ни внешняя политика Австрии, Пруссии и Франции не позволяли думать, что именно они определяют ситуацию на континенте, что именно за ними решающий выбор между войной и миром. Недостаточно сильные, чтобы сдерживать распространение революционных движений и, особенно, распад Турции, они, в сущности, не могли ни сохранить, ни нарушить мир. Конечно, объединившись, эти три государства стали бы мощным союзом. Но взаимные противоречия (австро-французские в Италии, Швейцарии, Турции, франко-прусские на Рейне и австро-прусские в Германии) исключали этот вариант.

Огромная заслуга в послевоенном устройстве Европы принадлежала России и Англии - двум подлинным "сверхдержавам" того времени 20 . Близость их позиций в одних вопросах или взаимная уступчивость в других, наряду с их сильным влиянием на остальные страны, смягчали опасную напряженность, открывали конструктивные пути. Осознавая это, Александр I связывал перспективу предотвращения войн и революций с возможностью партнерства; Англию он был склонен признать вторым, после себя, реальным гарантом европейского мира и стабильности.

Царь предлагал тесное русско-английское сотрудничество в строительстве новой Европы без войн, революций, угнетения народов, где восторжествует дух просвещения, закона и справедливости, где общее благо никогда не будет принесено в жертву частным выгодам. Александр I полагал, что есть все предпосылки для такого альянса: Россию и Англию объединяют величие и слава, опыт политических и торговых связей, особые заслуги в освобождении континента от наполеоновского владычества. Почему бы сложившиеся во время войны союзнические отношения не продолжить в мирное время во имя великой цели? Он призывал Англию к сближению с Россией на основе "взаимных реальных выгод и оказываемых ими друг другу услуг", ибо этим странам "суждено быть вместе" 21 .

Император придавал большое значение "укреплению уз дружбы и доброго согласия" между Россией и Англией. Сложившийся в Европе "порядок вещей", по мнению Александра I, возлагал на петербургский и лондонский кабинеты ведущую роль в поддержании "равновесия и спокойствия". Он указывал на существование между Россией и Англией "самой широкой общности взглядов и единства мнений" 22 . Царь приглашал Каслри к сотрудничеству во имя мира и спокойствия в Европе, подверженной брожению умов и социальным волнениям, которые в свое время были спровоцированы общим подъемом национально- освободительных сил в борьбе против Наполеона. Русско- английское согласие, по мысли Александра I, нисколько не противопоставлялось Священному союзу, а напротив, усиливало его, независимо от того, захочет ли (или, скорее, сможет ли) Каслри формально присоединиться к нему или нет.

На конгрессах Священного союза Александр I мог бы без труда взять на себя руководящую роль в принятии принципиальных решений. Однако он, стремясь к единству и согласованности действий великих держав, избегал злоупотреблять положением самого могущественного государя Европы и подчинять других своей воле. Ощущение собственной силы и завоеванный им высокий авторитет миротворца и приверженца "концертной" дипломатии, которым он очень дорожил, побуждали его уступать и даже намеренно стушевываться там, где достаточно было лишь соответствующей интонации, чтобы добиться своего. Непоколебимым Александр I остался в одном пункте: Австрии надлежало от имени Священного союза наводить порядок в Италии, а французским войскам от имени Европы подавлять мятеж в Испании 23 .

Император имел основания полагаться на готовность Англии к негласному сотрудничеству со Священным союзом. Хотя Каслри продолжал на словах порицать принцип вмешательства, в действительности он поддерживал жесткую контрреволюционную стратегию. Не случайно Меттерних писал, что политику Священного союза в Европе подкрепляло охранительное влияние Англии на континент 24 .

Александр I был не только романтиком, но и прагматиком. Увлеченно, порой даже вдохновенно отдаваясь политике создания европейского "кон-

стр. 126


церта", он тем не менее видел противоречия внутри него, в частности, весьма устойчивое единение Англии и Австрии в восточном вопросе, направленное против России. Это вынуждало и царя искать союзников, и тут наиболее подходила на эту роль Франция, к которой Александр I испытывал симпатию. На Венском конгрессе он заставил членов антинаполеоновской коалиции ограничиться довольно сдержанными для той ситуации требованиями к французскому правительству, предупредив их о своей готовности "скорее довести дело до последней крайности", чем согласиться с чрезмерными претензиями, "подсказанными пристрастием или алчностью" 25 .

Унижать Францию новыми территориальными претензиями и строить политику по отношению к ней на недоверии Александр I считал недопустимым; принять такую систему означало бы признать торжество силы над международным правом, моралью и справедливостью. Царь просил союзников понять, что перед ними уже не та Франция, которую нужно карать. Теперь это была истерзанная войнами, ослабевшая страна, оккупированная чужими армиями. Необходимо не наказывать ее, а спасать, во имя того же европейского благополучия, путем восстановления и оказания поддержки законным институтам власти (Людовик XVIII), разумно ограниченным представительными учреждениями. Если больно задеть чувство национального достоинства французов, то возможна реакция "грозная и неотвратимая" в виде хаоса и анархии, грозящих перекинуться на другие страны. Общим следствием подобного развития событий стало бы разрушение европейского "концерта", призванного "благотворной... силой сплочения" сохранять мир и "направлять к единой цели ту неспокойную активность, которая так характерна для нашего века". Александр I предупреждал, что, стремясь к усилению своей безопасности за счет отторжения от Франции новых территорий и превращения их в оборонительный барьер, ее соседи в перспективе обрекают себя на противоположный результат, ибо над ними постоянно будет висеть дамоклов меч реванша. Царь не отказывался от идеи коллективного надзора Европы над Францией, прежде всего с помощью оккупационных войск, но лишь до тех пор, пока в стране не устоятся законность и порядок. Не отрицал Александр и нужды в пересмотре французских границ, в военной контрибуции, однако настаивал на умеренности, вовсе не собираясь потворствовать аппетитам Пруссии 26 .

Своих представителей на конгрессе он инструктировал так: если Людовик XVIII, приняв общие принципы мирного соглашения, отвергнет какие-то частные требования, Россия воевать с ним не станет. Царь обещал "не допустить, чтобы была пролита кровь моих подданных за притязания, которые не оправданы ни справедливостью, ни интересами моей империи". Одним словом, главное ему виделось в том, "чтобы совместить высшие интересы безопасности Европы с условиями, необходимыми для будущего спокойствия Франции, поддержания достоинства ее правительства и упрочения ее конституционной хартии" 27 .

Отнюдь не пренебрегая революционной опасностью, Александр в то же время советовал российским дипломатам в европейских странах не преувеличивать ее: "Было бы все же неуместно видеть целые концепции там, где всего лишь много шума, и усматривать опасности там, где есть одно лишь желание их создать" 28 .

Отношение Александра I к Франции не было бескорыстным, но по крайней мере оно отличалось дальновидностью и реально учитывало тот факт, что долго держать Парижский кабинет в изоляции и невозможно и нежелательно. После Венского конгресса Александр I прилагал усилия к стабилизации внутреннего положения во Франции путем восстановления принципа легитимизма в качестве опоры общественного порядка. Процесс реставрации "не может не оказать могущественного влияния и на спокойствие других наций, только что возвращенных их прежним государям. Убежденный в этой истине, я не перестаю уделять самое пристальное внимание политике французского правительства", - писал царь 29 .

Вместе с тем, не считая саму по себе реставрацию Бурбонов гарантией политической устойчивости, он требовал от Людовика XVIII уважения

стр. 127


к конституционной хартии и склонял его, во избежание новой революции, отмежеваться от ультрароялистского большинства в Бесподобной палате и привлечь в органы власти умеренно-либеральные элементы. Александр I имел в виду "дать Франции воочию убедиться в единстве действий четырех правительств, в их твердой решимости следить за сохранностью европейской системы" 30 .

Политические взгляды Александра I претерпели сложную эволюцию. На Венском конгрессе и сразу после него царь, к неудовольствию Каслри и ужасу Меттерниха, открыто поощрял либерализм во Франции, Италии, Германии 31 . Однако затем, испугавшись революционного брожения, он тяготел к консерватизму. На Аахенском конгрессе царь ставил вопрос об ограждении "благотворной системы" мира от всяких посягательств не только со стороны французской, но и любой другой революции. Для этого он предложил участникам европейского "концерта" укрепить свои узы взаимными гарантиями неприкосновенности "прав и владений в том виде, в каком эти права и владения признаны, определены и утверждены Заключительным актом Венского конгресса и Парижским договором 20 ноября 1815 года". При этом основу такого соглашения император видел "в духе и букве" Священного союза 32 .

Его идиллическая мечта о единой Европе, благоденствующей под отеческой опекой мудрых, просвещенных и либеральных монархов, постепенно разрушалась от соприкосновения с жестокой реальностью. Жизнь оказалась гораздо сложнее умозрительных представлений о способах ее наилучшего устройства и слишком неподатливой для прекраснодушных намерений. Как говорил австрийский дипломат Ф. Генц, "невозможен совершенный порядок вещей... при вполне развращенном поколении" 33 . Царь приходил к пониманию того, что мир сберегается не только чистыми помыслами, но и черной работой по искоренению смуты и анархии. Так идеалистическая концепция европейского "концерта" приобретала прагматическую, охранительную сущность. Опасаясь усугубить разногласия в Венской системе, он зачастую предпочитал попросту игнорировать их. Александр I знал, что в восточном вопросе шло направленное против России сближение между Англией и Австрией, но вел себя так, будто он не придавал этому значения, дабы не дать вылиться наружу противоречиям, способным расстроить европейский "концерт" 34 .

Другой пример - традиционный спор о "святых местах" между греческой и католической церквами в Турции. Проблему, которая в начале 50-х годов XIX в. стала детонатором большой войны, Александр I решал в самом примирительном духе, и во многом поэтому она не выросла в реальную угрозу для мира. Высказав сожаление по поводу "неразумного рвения" одной стороны и "чрезмерных притязаний" другой, император предписал своему послу в Порте Строганову (декабрь 1818 г.) не допустить превращения религиозных распрей в политические. Приверженец христианского универсализма, он заявил, что "отнюдь не претендует на исключительные преимущества для лиц своего вероисповедания, совершенно несовместимые с духом миролюбия и кротости, которыми должны проникнуться все христиане". Как подчеркивалось в инструкции Строганову, Александр! руководствовался "строгой беспристрастностью" и высокой целью "заложить незыблемые основы системы истинно христианского равенства и братства между последователями обоих вероисповеданий" 35 .

Серьезным испытанием для мира в Европе оказалось греческое освободительное движение, непосредственно угрожавшее целостности Османской империи. Нависшая над великими державами опасность вовлечения в греко-турецкую войну с перспективой перерастания ее в общеевропейскую остро ставила перед ними проблему внешнеполитического выбора. Особенно трудным он был для Александра I. Принять идею Меттерниха и Каслри о том, что греки ничем не отличаются от итальянских или испанских бунтовщиков, поднявших руку на законную власть, означало слишком многое. За Турцией тем самым признавался статус неотъемлемой части европейской системы, гарантировавший ей целостность, защиту от внутрен-

стр. 128


них неурядиц силами Священного союза и, следовательно, полную свободу действий по отношению к немусульманскому населению. По сути это было ничто иное, как прикрытая охранительной фразеологией политика создания тепличных условий для османского деспотизма.

Потворство такой политике, не отвечавшей национальным интересам России, навлекло бы на Александра I обвинения в подчинении чужой воле и стоила бы ему, по меньшей мере, потери престижа внутри страны и во вне. В то же время открытая поддержка греков могла поссорить царя с Англией и Австрией и привести к европейской войне. Дело значительно осложнялось и его личным противоречивым восприятием греческого движения. С одной стороны, Александр I, напуганный революциями, испытывал чувство раздражения по отношению к людям, посмевшим посягнуть на легитимную власть монарха (султана) и поколебать устои мира в Европе. Коль скоро с формальной точки зрения вроде бы не было различия между греческими и другими смутьянами, всех их следовало наказать. Подобный подход не оставлял места для вмешательства в пользу инсургентов или употребления других форм противодействия османскому произволу. Вместе с тем император осознавал, что греки были не просто бунтовщиками, а христианами, боровшимися за избавление от притеснений мусульман с верой в помощь великой православной державы. Он не мог не понимать, что применение к данному случаю принципов легитимизма и европейского "концерта" предполагало бы поощрение развязанного Портой геноцида греческого народа. Такого никогда не простило бы Александру I русское общество, да и он сам себе. Впрочем, все зависело от развития событий.

Казнь константинопольского патриарха и многих православных священнослужителей произвела на Александра I и всю Россию шоковый эффект. Демонстративно бросая вызов целому христианскому миру. Порта как будто испытывала пределы терпения царя. Своими действиями она ясно показывала, что воюет не с революционерами, а с греческим народом и его верой. Несмотря на крайнее возбуждение в политических кругах России и давление, оказываемое через влиятельных сановников, царь все же счел необходимым сделать еще одну попытку урезонить Турцию, прежде чем прибегнуть к мерам, "которые подсказывает ему религия и человеколюбие" 36 .

Александр I не решался начинать против Турции дипломатически не подготовленную войну, зная, что таким шагом он резко противопоставит себя Англии и другим европейским державам и вызовет ответную реакцию. Невзирая на раздражение и ропот военной "партии" и высших сановных кругов, он продолжал придерживаться осторожной позиции. Переговорами с британским (и австрийским) правительством император готовил почву для более решительных действий. Император хотел знать, при каких обстоятельствах и на каких условиях державы Европы, и в частности Англия, будут готовы признать целесообразность выступления России против Турции.

Россия и Турция не доверяли друг другу и с подозрением относились к посредничающим государствам, которые отвечали им тем же. Александр I стремился снять недоверие по крайней мере между великими державами. Он не переставал убеждать Англию и Австрию, что в случае возникновения русско-турецкой войны будет соблюдать интересы европейского "концерта" и не преследовать таких целей, как расширение своих территорий или влияния 37 .

Умелое противодействие России со стороны Англии и Австрии, сбалансированное давление на константинопольский и петербургский кабинеты, приведшее к взаимным уступкам, отодвигали (но не отменяли) перспективу войны на неопределенный срок. Александра I это вовсе не огорчило. Напротив, он старался показать свое невоинственное настроение. Уважая стремление союзников сохранить мир, он согласился доверить им посреднические функции в переговорах с Портой о восстановлении русско-турецких дипломатических отношений при условии, что не будет нанесен ущерб ни правам, ни достоинству России 38 .

стр. 129


Продолжая терпеливую политику мирного, согласованного с союзниками урегулирования восточного кризиса, Александр I не настаивал на военном решении, но и не исключал его. К концу 1822г. у императора, всегда сдержанного в применении силы, были особые причины предпочитать мирные средства. Даже если бы царь очень хотел объявить войну Турции, то канун Веронского конгресса с его трудным общеевропейскими проблемами был не самым подходящим для этого временем.

Поведение британского правительства и ряд других причин 39 все более истощали терпение Александра I. Не получая достаточной компенсации за свою уступчивость, наталкиваясь на жесткую и зачастую далеко не "концертную" политику Лондона, во многом поддерживаемого Веной, император был вынужден думать о мерах по защите национальных интересов России. Поскольку этим намерениям западные правительства противопоставили нечто вроде заговора, российские послы получили предписание заявить, что их император "полагает отныне бесполезным вступать в новые объяснения со своими союзниками по поводу турецких дел", в отношении которых ему остается руководствоваться "лишь правами и интересами своей империи в сочетании с принципами, которые всегда лежали в основе его политики в вопросах сохранения всеобщего мира и поддержания равновесия, установленного великими соглашениями 1814, 1815 и 1818 годов" Делая такое предостережение, Александр I все же сохранял готовность к компромиссам. Его дипломатам было ведено пояснить, что царь никого не упрекает и не обвиняет, не желая смущать покой Европы - предмет, достойный "всяческих забот и осмотрительности" 40 .

Заявление императора, обещавшее перестройку внешней политики России, ничего по сути не изменило. По его собственным словам, он был намерен по-прежнему придерживаться "выжидательной позиции". Однако стоила она даже Александру I, как известно, человеку невоинственному и гибкому, немалых усилий над собой. Сохранять сдержанность на его месте становилось невероятно трудно. У правителей Турции сложилась уверенность, что можно безнаказанно игнорировать требования Петербурга, поскольку он, имея против себя великие державы, будет избегать столкновения любой ценой. Поведение Порты вышло за рамки дипломатического приличия 41 , как будто умышленно закрывая все пути мирного разрешения конфликта.

Со своими континентальными союзниками Александр I продолжал говорить привычным языком, взывая к благодетельным идеалам европейского "концерта" и не теряя надежды на плодотворное сотрудничество. Хотя Александр I объявил союзникам о прекращении всяких дискуссий о восточных делах, полуофициальные беседы российских послов в Вене, Париже, Берлине и Лондоне продолжались. Это была вполне разумная тактика: Петербург нуждался в достоверной информации о планах великих держав, чтобы вовремя реагировать на них и по возможности видоизменять в свою пользу. По той же причине и европейские правительства были заинтересованы в поддержании дипломатического общения с Россией, от намерений которой зависело слишком много.

В таком состоянии находились европейские дела, когда в Петербург из Таганрога пришло сообщение о смерти Александра I. С этой загадочной личностью была связана целая эпоха в истории внешней политики России. Свидетель и в каком-то смысле жертва европейских потрясений времен Наполеона, он увидел свое высшее предназначение в искоренении зла, породившего трагедию; царь стремился обрести славу, равную наполеоновской, если не превосходящую. Его честолюбивый ум нашел блестящее решение задачи: коль уж нельзя повторить своего гениального противника, нужно стать великим антиподом ему. Войне, разрушению, беспорядку следовало противопоставить мир, созидание, гармонию; идее насильственного объединения Европы под эгидой революционной Франции - добровольный европейский союз, основанный на согласии и охранительных принципах. Там, где Наполеон говорил языком диктата, Александр мягко убеждал. Один гордо провозглашал верховным законом свою волю, другой

стр. 130


нарочито демонстрировал смирение перед волей провидения. Александр, как и Наполеон, добивался власти над государями и народами, но иначе - внушением к себе любви, а не страха 42 .

Впрочем, при всей непохожести этих выдающихся политиков, обоих связывала постигшая их неудача, проистекавшая из одного источника: Европа была готова к александровским преобразованиям не больше, чем к наполеоновским. Постоянно раздвоенный между мечтой и действительностью, царь страстно желал примирить далеко не всегда примиримое - интересы собственной империи, требовавшие, зачастую, жесткого, самостоятельного курса, с идеей европейского "концерта", предполагавшей согласованные действия и взаимные жертвы его участников. Александр чувствовал себя лично ответственным за сохранение Венской системы, призванной обеспечить безопасность на континенте. Во имя этой идеи он, наперекор русскому "общественному" и сановному мнению, шел на крупные уступки, ожидая в нужный момент взаимности от союзников. Пентархия мыслилась императору как некий джентльменский клуб, где должны были царить особый дух, определенные правила поведения, взыскательный кодекс чести. Однако западноевропейские члены этой корпорации охотно принимали доктрину Александра в той степени, в какой она помогала им устраивать собственные дела. Но эту концепцию сразу же обращали против ее автора, когда тот пытался отстаивать интересы собственного государства.

Если в вопросе о борьбе с революцией союзники находили общий язык, то в восточном вопросе между ними существовали серьезные противоречия, самые опасные из которых - русско-английские - потенциально грозили объединением великих держав против России. Александр усматривал верный способ предотвращения такой перспективы в том, чтобы сделать из главного соперника - Англии - главного партнера, заключив двустороннее взаимовыгодное соглашение с последующим присоединением к нему (или без такового) других кабинетов.

К концу царствования Александра признаки сближения между Петербургом и Лондоном были очевидны. Как было очевидно и крайнее обострение русско-турецких отношений, достигшее едва ли не точки разрыва. В том, что разрыв мог произойти в любой момент, вроде бы не оставалось сомнений. Ряд дипломатических документов вводит в соблазн принять почти как доказанный тот факт, что у Александра, накануне кончины, созрело решение воевать с Турцией. Однако историк не имеет права на такое утверждение, каким бы правдоподобным оно ни выглядело, поскольку царю так и не довелось начать войну. Судьба "милостиво" избавила его от мучительного выбора между ненавистной ему войной и желанным миром, сохранить который ему не давали.

При всех очевидных недостатках Венской системы, этим первым и не самым неудачным опытом создания механизма коллективной безопасности Европа во многом обязана великим иллюзиям Александра I. "Император-романтик" мечтал построить международные отношения не только на правовой, но и нравственной почве, облагородить моралью жесткую и циничную сферу внешней политики. В этом - и высокий гуманистический пафос и утопизм его доктрины Священного союза.

Примечания

1. См.: История внешней политики России. Первая половина XIX века. М. 1995, с. 120-132).

2. Даже весьма критически настроенные к России западные обозреватели того времени признавали за ней "законное" право иметь и контролировать некую буферную территорию, отделявшую ее от вовсе не безобидной Европы. Присоединение Польши они рассматривали как разумный ответ на насущные требования геополитической безопасности России (PRADT D. The Congress of Vienna. Philadelphia. 1816, p. 132).

3. См.: Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы российского Министерства иностранных дел. Серия 1 (ВПР). Т. 8. М. 1972, с. 210-211, 511.

4. WEBSTER CH. К. The Congress of Vienna 1814-1815. Lnd. 1963, p. 164-165, 167.

стр. 131


5. ВПР. Т. 8, с. 518.

6. Там же, т. 1 (9), с. 155, 116.

7. Там же, с. 155.

8. Там же, с. 641, 116.

9. Там же, т. 2 (10), с. 241, 772.

10. В последнее время эти традиционные клише подверглись переосмыслению и в отечественной историографии, прежде весьма к ним склонной. См.: ДОДОЛЕВ М. А. Венский конгресс в современной зарубежной историографии. - Новая и новейшая история, 1994, N 3; Россия в XVIII-XX веках. Страницы истории. М. 2000; и др.

11. ВПР. Т. 1 (9), с. 688.

12. WEBSTER CH. К. Ор. cit., p. 162-163.

13. ВПР. Т. 1 (9), с. 695.

14. Там же, с. 452, 453 (см. также: т. 2 (10), с. 110, 158); т. 1 (9), с. 453. В инструкции Александра I (от 12/24 января 1818г.) вновь назначенному русскому посланнику в Вене Ю. А. Головкину говорится: "Принципы, составляющие основы политики моей империи, остаются неизменными в отношении всех европейских держав; цель, которую моим посланникам поручено достичь на занимаемых ими постах, равным образом остается единой и неизменной: поддерживать мир, установленный договорами, сохраняемый благодаря взаимному доверию и упроченный заинтересованностью во всеобщем процветании. ...Я не могу начертать Вам иной линии поведения" (ВПР. Т. 2 (10), с. 158).

15. Там же, т. 2 (10), с. 771-772.

16. Там же, с. 453.

17. Там же, т. 3 (11), с. 553.

18. Там же, с. 774.

19. Там же, т. 2 (10), с. 489.

20. Таково мнение непосредственных наблюдателей Венского конгресса и более поздних исследователей (см. например: PRADT D. Ор. cit., р. 185; PIRENNE J.-H. La Sainte-Alliance. Vol. 1. Neuchatel. 1946, p. 209-213 and passim).

21. ВПР. Т. 8, с. 148.

22. Там же, т. 8, с. 378, 472. Русский посол в Лондоне граф X. А. Ливен заметил и с английской стороны желание "пребывать с нами (Россией. - В. Д. ) в полном согласии" по поводу проблем умиротворения Европы (там же, с. 522).

23. Там же, т. 5 (13), с. 57, 687.

24. Там же. т. 4 (12), с. 45-46, 626; т. 1 (9), с. 709.

25. Там же, т. 8, с. 472; ср.: ДЕБИДУР А. Дипломатическая история Европы. М. 1947, т. 1,с. 110-111.

26. ВПР. Т. 8, с. 486, 487. Российское Министерство иностранных дел убеждало Пруссию ограничить свои непомерные претензии, подчеркивая, что расчленение Франции нарушило бы европейское равновесие и "породило бы в душе каждого француза и самого короля желание воспользоваться первым же удобным моментом, чтобы вернуть отнятое" (там же, с. 467-468).

27. ВПР. Т. 8, с. 508, 521.

28. Там же, с. 512.

29. Там же, с. 156.

30. Там же, т. 3 (11), с. 689, 809.

31. Английский историк Ч. Уэбстер писал, что на Венском конгрессе Александр I был единственным, кто проявлял сочувствие либеральным идеям. Для остальных государственных деятелей они означали лишь анархию и революцию. В том числе и для британских министров из торийского кабинета, которые втайне поощряли ограничение конституционных свобод в своей стране (WEBSTER CH. К. Ор. cit., р. 166).

32. ВПР. Т. 2 (10), с. 591.

33. Цит. по: ДЕБИДУР А. Ук. соч. Т. 1, с. 174.

34. ВПР. Т. 2 (10). с. 249.

35. Там же, с. 601.

36. Там же, т. 4 (12), с. 178.

37. Там же, с. 474, 494, 512, 369.

38. Там же, с. 709. В искренности Александра I не усомнился даже Меттерних. отметивший, что царь принес общественное мнение в жертву своему миролюбию (там же, с. 710).

39. Там же, т. 5 (13), с. 581-582.

40. Там же, т. 6 (14), с. 275, 269.

41. Там же, с. 274-275, 264.

42. См.: УЛЬЯНОВ Н. И. Северный Тальма. Вашингтон. 1964.


© biblioteka.by

Permanent link to this publication:

https://biblioteka.by/m/articles/view/Александр-I-и-проблема-европейского-согласия-после-Венского-конгресса

Similar publications: LRussia LWorld Y G


Publisher:

Беларусь АнлайнContacts and other materials (articles, photo, files etc)

Author's official page at Libmonster: https://biblioteka.by/Libmonster

Find other author's materials at: Libmonster (all the World)GoogleYandex

Permanent link for scientific papers (for citations):

В. В. Дегоев, Александр I и проблема европейского согласия после Венского конгресса // Minsk: Belarusian Electronic Library (BIBLIOTEKA.BY). Updated: 02.04.2021. URL: https://biblioteka.by/m/articles/view/Александр-I-и-проблема-европейского-согласия-после-Венского-конгресса (date of access: 25.10.2021).

Publication author(s) - В. В. Дегоев:

В. В. Дегоев → other publications, search: Libmonster BelarusLibmonster WorldGoogleYandex


Comments:



Reviews of professional authors
Order by: 
Per page: 
 
  • There are no comments yet
Related topics
Publisher
Беларусь Анлайн
Минск, Belarus
189 views rating
02.04.2021 (206 days ago)
0 subscribers
Rating
0 votes
Related Articles
Визит Вселенского патриарха в Украину в августе этого года имел не только пастырский и политический, но и экуменический характер. Фактически он дал отмашку представителям Украинской греко-католической церкви и созданной в 2018 году Православной Церкви Украины для перехода к активному продвижению идеи «двойного сопричастия». При этом главную роль в выстраивании отношений с греко-католиками играют бывшие иерархи Московского патриархата.
4 days ago · From Orest Dovhanyuk
"GENE FACTORY" PRODUCTS
7 days ago · From Беларусь Анлайн
LIFE IN KEEPING WITH THE TIMES
Catalog: Разное 
11 days ago · From Беларусь Анлайн
"I'VE ALWAYS TIED IN LIFE WITH SCIENCE"
12 days ago · From Беларусь Анлайн
GAS ANALYZER SENSORS BY OPTOSENSE COMPANY
Catalog: Физика 
18 days ago · From Беларусь Анлайн
SQUARE FUEL ASSEMBLIES FOR WESTERN DESIGN REACTORS
Catalog: Физика 
18 days ago · From Беларусь Анлайн
BEYOND THE PALE OF POSSIBLE: HUMAN GENOME PROJECT
Catalog: Медицина 
18 days ago · From Беларусь Анлайн
INNOVATION PORTFOLIO
19 days ago · From Беларусь Анлайн
NUCLEAR POWER: A NEW APPROACH
Catalog: История 
19 days ago · From Беларусь Анлайн
UNIFIED NETWORK FOR CLIMATE MONITORING
Catalog: Экология 
19 days ago · From Беларусь Анлайн

Actual publications:

Latest ARTICLES:

BIBLIOTEKA.BY is a Belarusian open digital library, repository of author's heritage and archive

Register & start to create your original collection of articles, books, research, biographies, photographs, files. It's convenient and free. Click here to register as an author. Share with the world your works!
Александр I и проблема европейского согласия после Венского конгресса
 

Contacts
Watch out for new publications: News only: Chat for Authors:

About · News · For Advertisers · Donate to Libmonster

Biblioteka ® All rights reserved.
2006-2021, BIBLIOTEKA.BY is a part of Libmonster, international library network (open map)
Keeping the heritage of Belarus


LIBMONSTER NETWORK ONE WORLD - ONE LIBRARY

US-Great Britain Sweden Serbia
Russia Belarus Ukraine Kazakhstan Moldova Tajikistan Estonia Russia-2 Belarus-2

Create and store your author's collection at Libmonster: articles, books, studies. Libmonster will spread your heritage all over the world (through a network of branches, partner libraries, search engines, social networks). You will be able to share a link to your profile with colleagues, students, readers and other interested parties, in order to acquaint them with your copyright heritage. After registration at your disposal - more than 100 tools for creating your own author's collection. It is free: it was, it is and always will be.

Download app for smartphones