© В. Г. КОСТОМАРОВ, действительный член Российской академии образования

Торжествующее со Средних веков описание любого феномена глоссарием, словарем, а также перечнем запретов и предпочтений, разных "исключений", т.е. перечислением конкретных характеризующих его элементов, не является единственно возможным. Более того, оно органически связано с пониманием мира как статичного и по природе простого, в котором наука призвана лишь открыть законы порядка. Все более торжествующий ныне взгляд на мир как на динамичный и непредсказуемо сложный, в котором любой объект или предмет изучения способен приобретать хаотические черты, вынуждает искать новые пути описания и систематизации. Так, точки, прямые линии, плоскости, сферы, треугольники, конусы Эвклидовой геометрии суть лишь идеализации действительности, в которой истинные облака совсем не сферы, горы не конусы, молнии не линии. Зарождающаяся геометрия призвана воспроизвести неровные, шеро-

Публикуемый материал - фрагмент из новой книги В. Г. Костомарова "Наш язык в действии. Очерки современной стилистики", которая готовится к выходу в свет издательством "Гардарики". Заказы принимаются по адресу: 101000 Москва, Лубянский пр., д. 7, стр. 1.

стр. 52

ховатые, меняющиеся контуры, ямы и впадины, изгибы, узлы, переплетения (См.: Л. А. Маркова. От математического естествознания к науке о хаосе // Вопросы философии. 2003. N 7).

Современная наука в целом все чаще предпочитает иные методы систематизации (так грамматисты заменяют понятие однородности/неоднородности "открытыми рядами словоформ") и векторное описание. В физике и математике вектором (латинское vector "несущий") называют меняющиеся с изменением ориентации отрезки определенной длины и направления, изображающие силу, скорость и другие "векторные величины". Соответственно развиваются понятия "векторного поля" (правила сложения сил и скоростей), "векторного пространства", "векторного исчисления" и другие. Понятие вектора успешно применяется в медицине при разработке инструментальных методов диагностики, например, для исследования динамики электрического поля сердца. Дизайнеры-экономисты развивают теорию "ревектора" - результирующего вектора как основы эстетики нынешнего "века целесообразности": традиционные представления меняются, натыкаясь на функциональную выгоду, и красивыми признаются долго считавшаяся уродливой Эйфелева башня, топорно-угловатый джип и даже уходящий от нормы язык.

Векторный метод представляется весьма продуктивным также и для изучения стилистики. Континуум стилевых явлений может исчисляться именно векторными полями - разными связями внеязыковой и языковой действительности, сама же стилистика текстов может изображаться как многомерное векторное пространство, совокупность всех векторных полей. Таким образом, на месте словарно-грамматических списков, якобы составляющих суть стилевых явлений, возникает описание законов составления текстов и их типология. Любопытно, что векторное описание великолепно согласуется с очень продуктивной мыслью В. В. Виноградова о "развертывании словесных рядов" как процессе создания образа в художественном тексте. Такой ряд строится из любых единиц языка, если они отвечают логике его построения: замысел служит для автора вектором отбора и композиции выразительных средств. Разумеется, для читателя полученные ряды - единственный путь постижения замысла, однако сами по себе они не сущность, но лишь путь передачи замысла, его следствие.

Если взглянуть на специализированные тексты глазами не тех, кто анализирует типовые наборы и композиции языковых единиц, а тех, кто, составляя тексты, именно так, а не иначе отбирает и организует языковые единицы, нетрудно догадаться, что они осознанно или бессознательно подчиняются передаваемой информации. Именно доминирующая установка на информацию (не всегда доступную, хотя часто и вызывающую интерес) и заставляет воспринимать эти тексты как специализированные, а не потому, что в них малопонятные терми-

стр. 53

ны, усложненный синтаксис и композиция, перемежающая текст схемами и графиками. Эти эффекты связаны не с конкретными единицами языка, а с принятой для данной сферы стилевой конструкцией. "Не так" составленный текст не будет адекватно воспринят подготовленными реципиентами, просто не будет узнан неподготовленными. Чисто лингвистическое мышление мешает понять ход создания текста, видит в нем лишь готовый продукт, только данность, "вещь в себе".

Наиболее яркой приметой специализированного текста признается наличие в нем терминов. Однако и они не свыше спущенная данность для его опознания: они явились не сами по себе, а как результат внелингвистически обусловленного стремления авторов уйти от общего, многозначного языка. В термине можно видеть крайнюю степень отстранения от общего словоупотребления, если угодно, суживающую "деформацию" слова. Кстати, глагол дефинировать значит собственно "ограничивать" и даже "заканчивать". Если значение слова можно определить как некоторое обобщение его исторически установившихся и принятых всем обществом употреблений, то значение термина формируется дефиницией, которая достаточно произвольна, нередко индивидуальна, но непременно однозначна. Поэтому извечны споры вокруг "правильного" понимания того или иного термина, а также и задача упорядочения терминологий разных отраслей, в то время как вряд ли кому придет в голову приводить в порядок словарный состав общего языка, бороться с многозначностью слов, навязывать им то или иное значение, устранять кажущиеся неудачными.

Термин, если его и не выделить из общего лексикона, есть, как считал Г. О. Винокур, слово, но в особой функции. В общедоступном языке договор, соглашение, контракт или продажа, реализация, сбыт, дилер и посредник, прибыль и доход - синонимы, в специальном же тексте - обозначения весьма различных понятий, действий, документов. Напротив, одно и то же слово может быть разными терминами: скажем, операция - в экономике и в медицине. Для терминов как условных по договору обозначений важна не частотность и не общеизвестность, но наличность. К терминам надо отнести и словосочетания, нередко исходно метафорические, но закрепляемые в качестве специализированных обозначений: белый гриб, железная дорога, мертвый капитал.

"Во всяком специальном тексте ведущим признаком системы выступают не только термины и терминологические сочетания, но и так называемый специальный словарь. Это обычные слова и словосочетания, лишенные какой-либо эмоциональной окраски, на которые контекст влияет лишь в одном направлении, а именно в направлении реализации только одного значения, слова, если оно многозначно, и притом основного, предметно-логического значения слова. Специальный и терминологический словарь стиля научной прозы всегда представ-

стр. 54

ляет собой величину известную. Предсказуемость велика" (И. Р. Гальперин. К проблеме дифференциации стилей речи // Проблемы современной филологии. М., 1965. С. 69).

Однако при всем своем богатстве, разнообразии и потенциях развития фонетико-грамматические и лексико-фразеологические ресурсы языка все же слишком ограниченны, чтобы предоставить особые, специфичные средства для подвижных и крайне многообразных текстов, отражающих разнородные внеязыковые потребности, факторы и мотивы, чтобы обеспечить всю сложнейшую коммуникативную жизнь современного общества. В специализированных текстах, дифференцированных и жестко детерминированных содержанием, эта трудность, конечно, минимизируется, но отнюдь не исчезает. Оставляя в стороне порождаемую терминологическим обособлением опасность разделения языка до взаимного непонимания его носителей, увидим в этом чистое поле, освобожденное от дополнительных напластований; это облегчит задачу поиска не строго лингвистического основания классификации любых текстов вообще, прежде всего их глобальных группировок.

За такое основание можно принять отвлеченные стилевые установки, задающие не специфичные наборы средств выражения и приемы их конструирования, но определенные направления их выбора из общего источника, становящегося на глазах все более однородным и функциональном плане. Именно их и показалось возможным и удобным именовать конструктивно-стилевыми векторами (КСВ ). Применительно к специализированным текстам их можно описать проще и четче, нежели ко всем иным (именно поэтому их удается наименее противоречиво обобщать в традиционно перечисляемых "прагматических функциональных стилях"), как отстранение от общего языка, стремление свести его к "своему языку".

Вообще-то, конечно, термины сплетены в "корзины" маркированных единиц, однако привязаны они к разным содержательным сферам, а не к группировке специализированных текстов как таковой. К ее характеристике как стилевого единства можно отнести не термины как таковые, но лишь сам факт наличия терминов - как ярчайший показатель обособленности от общего языка: "- Ты пробовала проследить гемоглобин? - А то нет! Но связь с преднизолоном здесь не прослеживается". Эти реплики явно принадлежат научному общению - по смыслу, по обособляющим его терминам и устойчивым сочетаниям; разговорные элементы здесь не меняют дела, если не счесть их ненужно отвлекающими от сути. В то же время реплики околонаучного содержания типа: "- Вы когда предполагаете выйти на защиту? - Диссертация у меня готова, автореферат опубликован, но у нас в совете очередь" - нельзя отнести к специальной книжности, они, скорее, разговорные, несмотря на языковые приметы книжности.

стр. 55

Разговорные вкрапления в научных текстах (достаточно частые при устной и диалогической формах их реализации) и книжные вкрапления в разговорных (сегодня это наблюдается все чаще) не должны смущать при стилевой квалификации, если соблюдается ориентация КСВ, переводящего данную внеязыковую действительность в действительность языковую. В наших примерах это узкоспециальное содержание, отраженное терминологическим отграничением от общего языка, и обеспечение личностного контакта, связанного с откровенным, хотя и сухим изложением обстоятельств. В первом случае смысл текста сокровенен и доступен лишь для посвященных, во втором он очевиден для всех, даже не очень знакомых с процедурой получения ученой степени.

Наличие КСВекторов, открывающих тайну воплощения внеязыковой действительности в действительность языковую, проясняет или снимает парадокс безразличия средств языка как таковых к сообщаемым фактам. Нейтральность языка как орудия передачи информации обеспечивает возможность перевода текста с языка на язык, но стилевая адекватность требует серьезных видоизменений перевода. Нечто схожее наблюдается и в пределах одного языка под давлением векторов, отражающих разные коммуникативные задачи, принятых в данном обществе в данную эпоху и обусловливающих группировки текстов, прежде всего по тематико-содержательным сферам. Они задают развертывание словесных рядов, их содержательную (а в беллетристических текстах образную) сущность в конкретный рисунок сплетения ткани - текста из слов и посредством слов, лексическим и грамматическим взаимодействием.

В этом процессе сегодня может быть, строго говоря, "задействован" любой ресурс языка, если он содействует движению по заданному направлению, но, конечно, вид транспорта, состояние дороги определят скорость, эффективность. Впрочем, если прибегнуть к ненаучному методу доказательства: пусть дом будет построен из бревен, кирпича, бетона и стекла, даже изо льда, было бы удобно в нем жить. Важно лишь подчеркнуть, что любая языковая единица при верной реализации данного КСВектора облекается в определенную содержательность, индивидуализированно принадлежащую уже только данному тексту, данному воплощению данного вектора.

Именно эта индивидуализация, особенно яркая в вечном противопоставлении прямых, словарных и изобразительно-художественных, поэтических значений, мешает многим исследователям поставить беллетристические тексты в один ряд со всеми другими. Л. Н. Толстой писал, что "самое важное в произведении искусства - чтобы оно имело нечто вроде фокуса, т.е. чего-то такого, к чему сходятся все лучи или от чего исходят. И этот фокус должен быть недоступен полному объяснению словами ...". Это справедливое писательское видение не

стр. 56

ведет непременно к признанию обособленности "языка художественной литературы", т.е. написанных на том же русском языке беллетристических текстов, от всех других, но лишь свидетельствует о специфике лежащего в их основе конструктивно-стилевого вектора, диктующего неповторимые в других текстах языковые реализации. Так, только "поэзия, налагая сходство на смежность, возводит эквивалентность в принцип построения сочетаний. Симметрическая повторность и контраст грамматических значений становятся здесь художественным приемом" (Р. Якобсон. Поэзия грамматики и грамматика поэзии. 1980).

Инициатор дискуссии 1954 - 1955 гг. по вопросам стилистики в журнале "Вопросы языкознания" Ю. С. Сорокин привел отрывок из сочинения И. М. Сеченова "Рефлексы головного мозга", в котором слышатся разговорные интонации, доказывая, что не существует особого научного стиля языка. Только в конце отрывка "являются отдельные признаки того, что обычно характеризуется как особый научный стиль языка: применение специальных терминов и слов книжного характера, характерные логизированные построения обобщающих предложений" (ВЯ. 1954. N 2. С. 75). Несомненно в то же время, что весь отрывок - это научный текст. Недоумение непреодолимо, если признаком стилевой принадлежности текста считать наличие или отсутствие некоторых определенных языковых единиц, но оно снимается, если таким признаком считать его, так сказать, дух - общую направленность, диктуемую КСВ.

Целостность, создающая стиль, связывается, как справедливо возразил ему в той же дискуссии Р. А. Будагов, с тем, что любой элемент "направлен к единой цели, все они подчинены, как низшее высшему, стилю научного изложения, который, по замыслу автора, должен отразить ошибочные умозаключения и убедить читателя в справедливости авторского заключения" (ВЯ. 1954. N 3. С. 61). Отсюда и строгая логичная последовательность изложения, наличие терминов, стройность вывода, т.е. подчинение плана выражения плану содержания, теме, смыслу. Все это связано с собственно наукой и диктует специальную терминологию, преобладание развернутых сочинительных и подчинительных союзов, своеобразие вводных слов, строгих перечислений (во-первых.., во-вторых... ), но наука решает еще и задачу наилучшего донесения информации, дискуссионность, критику несогласных взглядов, отчего ее конструктивный стилевой принцип отнюдь не возбраняет и употребление потребных для этого выразительных средств. Текст от этого не перестает быть научным, пока соблюдены основные его установки; сами же вносимые в него нехарактерного типа единицы приобретают специфическую "научно-ориентированную" окраску и функцию. По меткому и смелому для языкознания того времени замечанию Р. А. Будагова, "неповторимых стилистических

стр. 57

средств языка почти нет. Но выразительные средства выполняют разные стилевые функции". Точность в науке - совсем не то, что точность в беллетристике, а образность в научном тексте преследует иную цель, нежели в художественной прозе.

Стилевые явления противятся формализации, несовместимы со строгим математическим измерением, перечислением. Они связаны с интуицией, житейской мудростью и жизненным опытом, здравым смыслом и вкусом, с творчеством, непрерывным общественно-историческим и индивидуальным нравственно-интеллектуальным усилием. Примером "деформации" научного текста, введением в него беллетристического личностно-образного элемента может служить научно-популярная и фантастическая литература (это четко отражает английский термин science fiction, буквально "наука-беллетристика").

Идя в заданном направлении, автор текста вполне свободен привлекать любые выразительные средства, пока они не сбивают его с избранного пути. Конечно, и зная направление, большинство авторов идет не по целине, а по протоптанной тропе, особенно при интенсивном и скоротечном составлении текстов, каковое неизбежно, например, в газетной периодике. Идея описать частотные словари (о таких грамматиках вопрос всерьез ставился лишь в порядке подсчета употреблений отдельных форм) возникла не только применительно к специализированным текстам, содержательно узким и терминологически устойчивым сферам науки, но и - парадокс - к таким, как подчеркнуто индивидуальная, бегущая типовых "поэтизмов" поэзия или подвижная и неостановимо обновляющаяся массовая коммуникация. В чисто синхронном плане подобные "моментальные фотографии" вечно идущего процесса имеют смысл в учебном плане - как пособие для преодоления избитых штампов репортерами или начинающими стихотворцами, а также для обучения иностранцев чтению текущей прессы.

Вряд ли есть текст без творческой изобретательности автора, обеспечивающей не только индивидуальную оригинальность, но и - в историческом плане - стилевую динамику коммуникации вообще. Можно хорошо знать принципы стихосложения и научиться версифицировать, однако это совсем не значит - писать настоящие стихи. Но еще хуже недооценивать закономерности, отражаемые в конструктивно-стилевых векторах (КСВ ), связь данной сферы общения с характером использования в ней языка.

Для сущностного же понимания текстов и их группировок необходим, несомненно, совмещенный анализ внеязыковой доминанты и языковой логики их конструирования. Наблюдаемые конкретные наборы и композиции средств суть лишь возможные синхронные, даже сиюминутно модные воплощения, которые нельзя интерпретировать как дискретные лингвистические комплексы. Слепо придерживаться таких наборов, даже обобщая и типизируя примененные средства вы-

стр. 58

ражения, значит, оставаться беспомощным в понимании функционировании языка. Творчески вникнуть в логику и смысл порождающих их КСВ, познать и освоить суть разных векторов, соответствующих разным сферам общения, значит овладеть векторным пространством стилистики текстов.

Отказ от убеждения, что стилевые явления характеризуются маркированными, "привязанными" к ним языковыми средствами, ставит сложный и трудный вопрос о способах описания разных текстов, по крайней мере, наиболее крупных и влиятельных их группировок.

Именно конструктивно-стилевые векторы, ориентирующие на определенный идеал при материальном порождении текстов, позволяют расчленить бесконечный их континуум, выделять и описывать их группировки. Абсолютно недостижимые в процессе любых конкретных материализации, но реализуясь последовательно, пусть с разной степенью успешности в конкретных текстах, они могут быть признаны реальностью подобно любому обобщенно-отвлеченному представлению о поведении в культурном обществе. Вырабатываемые жизнью в обществе через подчинение принятым в нем правилам, подражание авторитетам, сознательное внушение в детстве, такие представления не даны в непосредственном восприятии органами чувств, но это не значит, что их нет, что они не существуют.

Если в привычно принятом значении функциональные стили - иллюзия, то реальность - именно КСВекторы как некое представление, абстрактный принцип, овеществляемый в употреблении средств языка. Как всякое сложное отвлеченное понятие, в значительной мере субъективное, базирующееся на наблюдении за связями текстов как языкового продукта со сферами общения как внеязыковой действительности, КСВ трудно именовать и снабжать краткими дефинициями.

Даже специальные тексты, жестко зависимые от конкретного содержания, отчего и показалось проще на их примере ввести понятие конструктивно-стилевых векторов, весьма разнородны, но все же позволяют представить все тексты в одномерном поле. Хотя среди них можно выделить столько групп, сколько есть различных тематик, скажем, научно-гуманитарную и естественно-научную, медицинскую, юридическую, философскую, филологическую и т.д., во всех них при этом основой представления КСВ останутся сферы общения. В. А. Аврорин разумно заметил: "Сфер общественной деятельности - бесконечное множество. Но лингвисту нет надобности все их подвергать особому рассмотрению. Целесообразно ограничиться лишь теми, которые выделяются особыми типами языкового взаимодействия" (Проблемы изучения функциональной стороны языка. Л., 1975. С. 75).

Физическая неощутимость КСВекторов не доказывает их надуманности, иллюзорности. Как и всякая идеальная ценностная ориентация, они соизмеряют логические формы познания с конкретными

стр. 59

их продуктами, в данном случае с результатами стилевых процессов и традиций - с типами текстов. Им можно сознательно обучать, но чаще к ним приходят, стихийно преодолевая неудачи, связанные с их несоблюдением, наблюдая авторитетные образцы и подражая им.

Речь идет о функционировании общего и единого языка, и если не забывать о том, что оно объективно, наблюдаемо, ощутимо представлено в текстах, очевидно соотносимых с разными сферами деятельности и познания, то просто нельзя не обратиться к абстрактному отражению двойственности, двуприродности самого общения как явления. Напомним к тому же, что для простоты оно пока рассматривается лишь с позиции сферы, наряду с которой существует еще и среда, значительно усложняющая эту двуприродность связи реальности жизни и реальности языка. Как было блестяще показано И. Кантом, интерпретировать переход от сенсибилий к понятиям, от чувственных представлений к логическому мышлению, т.е. объединение явлений разной природы в органическое единство, возможно лишь путем введения третьего элемента, обращенного одинаково в обе стороны. Этот связующий элемент есть абстрактный конструктор, лишь задающий установку, определяющий ориентацию.

Таковы и КСВ, задающие направление, принцип выбора и организации средств выражения.

Всем знакомы трудности, испытываемые при создании текстов определенных сфер общения в связи с необходимостью учета их стилевых разграничений, наличие которых становится очевидным при их нарушении. Этого бы не было, если бы, в самом деле, имелись заданные наборы единиц и моделей, как, например, в предлагаемых почтой бланках поздравительных телеграмм. Тогда бы не было и замечаний вроде "разве так со старшими разговаривают!" или признаний "совершенно не умею выступать на собрании". Некомпетентно написанные заявления, иски, докладные, отчеты вызывают смех, даже отторжение и не приводят к успеху, редакторы не примут материал, потому что "научную статью так не пишут", откажутся печатать толковую по содержанию заметку, потому что "она написана не по-газетному", заставят переписать неплохой рассказ, если его автор профессионально несостоятелен как беллетрист. И, напротив, излюбленный прием фельетонов или пародий - использование "чужой" стилевой конструкции, не мотивированной данным содержанием.

Собственно материализация, по которой судят о воплощенности нужной стилевой конструкции, есть следствие. Но лингвистам естественно исходить из ощутимой языковой материи, отчего нетрудно предвидеть возражение против введения абстрактной категории. Но ведь о каких бы крупных группировках конкретных проявлений мы ни говорили, в виду всегда имеется обобщенный идеал, некий типизированный недостижимый образец. В литературоведении, например,

стр. 60

судят о "стиле романтизма", "стиле реализма", даже о "стиле отдельного писателя-реалиста", потому что понятия реализма или романтизма являются абстракцией. Она основана на конкретных воплощениях, но не сводима ни к одному из них. В сущности, даже строгие лингвистические категории вроде склонения выступают в виде абстракций, не опровергаемых исключениями (скажем, несклоняемые существительные и прилагательные не мешают определению парадигм склонения). Так же и категория конструктивно-стилевого вектора является абстракцией, но не фикцией, поскольку базируется на многих примерах, схожих по идее, ориентации, установке, но не по "языковой оболочке". Конструктивная абстракция как некий идеал задает направленность выбора и композиции любых выразительных средств, пригодных для каждого данного своего воплощения, но это отнюдь не перечень "соответственно маркированных" языковых единиц или строгих, однозначных правил их композиции. Найти их согласно принципу конструкции - задача каждого отдельного автора каждого конкретного текста.

Легко предвидеть возражения: предлагается, де, интерпретационный подход, который не дает категориального осмысления. Но дело в том, что стилевые явления, связанные прежде всего с составлением и восприятием текстов, по природе своей весьма субъективны и исторически, особенно при общественных потрясениях, меняются несравненно быстрее, нежели языковые категории. Иные по природе, они и интерпретируются убедительнее нетрадиционными, как раз интерпретационными (например, векторным!) способами.

Индивидуальные и даже обобщенно-понятийные структурные, но контекстные явления научно выверить, доказать нельзя, но метафизически они несомненно существуют. Перефразируя сказанные по несколько другому поводу слова В. Гумбольдта, эти явления "настраивают" общающихся на адекватное взаимопонимание, затрагивая в них "одно и то же звено цепи чувственных представлений, прикасаясь к одним и тем же клавишам инструмента их духа".

-----

Редколлегия и редакция журнала "Русская речь" поздравляют Виталия Григорьевича Костомарова с 75-летием, желают ему здоровья, новых идей в научной работе и успешного осуществления всех жизненных и творческих планов.

Постоянный адрес данной публикации: