13 лет назад взорвалась Чернобыльская АЭС

ОБ АВТОРЕ

Над "Чернобыльской молитвой" Светлана Алексиевич работала 10 лет. "Я помню свои ощущения в Чернобыле. Там даже звуки другие. Все без человека. Дома без человека. И пейзажи. Чувство жизни обострено, а как иначе среди стольких ликов смерти, когда тебя может убить вода, земля, трава... Только там постигаешь: в каком прекрасном мире мы еще недавно жили. Его больше нет".

Книга Алексиевич документальна - это записанные на диктофон исповеди десятков и сотен людей, причастных к чернобыльской аварии. Сегодня мы публикуем несколько страничек из этой книги.

Страница первая: жена

"Вы же не самоубийца. Возьмите себя в руки!"

Жена ликвидатора Василия Игнатенко Людмила

рассказывает о том, как в московской больнице умирал ее муж.

Он тушил пожар на взорвавшейся АЭС

"Я не знаю, о чем рассказывать... О смерти или о любви? Или это одно и то же... О чем?

Другие барокамеры обслуживали солдаты, потому что санитары отказались, требовали защитной одежды. Солдаты выносили судна. Протирали полы, меняли постельное белье... Все делали... Откуда там появились солдаты? Не спрашивала... Только он... Он... А каждый день слышу: умер, умер... Умер Тищура. Умер Титенко. Как молотком по темечку...

Стул двадцать пять - тридцать раз в сутки... С кровью и слизью... Кожа начала трескаться на руках, ногах. Все покрылось волдырями. Когда он ворочал головой, на подушке оставались клочья волос... Я пыталась шутить: "Даже удобно. Не надо носить расческу". Скоро их всех постригли. Его я стригла сама.

...Я готова сделать все, чтобы он только не думал о смерти. И о том, что болезнь его ужасная, что я его боюсь... Обрывок какого-то разговора у меня в памяти. Кто-то увещевает: "Вы должны не забывать: перед вами не муж, не любимый человек, а радиоактивный объект с высокой плотностью заражения. Вы же не самоубийца. Возьмите себя в руки". А я как умалишенная: "Я его люблю! Я его люблю!" Он спал, я шептала: "Я тебя люблю!" Шла по больничному двору: "Я тебя люблю!" Несла судно: "Я тебя люблю!" Вспоминала, как мы с ним раньше жили. В нашем общежитии. Он засыпал ночью только тогда, когда возьмет меня за руку.

А в больнице я возьму его за руку и не отпускаю...

Ночь. Тишина. Мы одни. Посмотрел на меня внимательно и говорит:

- Так хочу увидеть нашего ребенка.

- А как мы его назовем?

- Ну, это ты уж сама придумаешь...

- Почему я сама, если нас двое?

- Тогда, если родится мальчик, пусть будет Вася, а если девочка - Наташка.

- Как это Вася? У меня уже есть один Вася. Ты! Мне другого не надо.

Я еще не знала, как я его любила! Он... Только он... Как слепая! Даже не чувствовала толчков под сердцем. Хотя была уже на шестом месяце. Я думала, что он внутри меня мой маленький и он защищен...

О том, что я ночую у него в барокамере, никто из врачей не знал. Не догадывался. Пускали меня медсестры. Первое время тоже уговаривали: "Ты - молодая. Что ты надумала? Это же не человек, а реактор. Сгорите вместе". Я, как собачка, бегала за ними. Стояла часами под дверью. Просила-умоляла. И тогда они: "Черт с тобой! Ты - ненормальная".

Одежды никакой. Голый. Одна легкая простыночка поверх. Я каждый день меняла эту простыночку, а к вечеру она вся в крови. Поднимаю его, и у меня в руках остаются кусочки его кожи. Прошу: "Миленький! Помоги мне! Обопрись на руку, на локоть, сколько можешь, чтобы я тебе постель разгладила". Любой шовчик - это уже рана на нем. Я срезала себе ногти до крови, чтобы где-то его не зацепить. Никто из медсестер не мог подойти, прикоснуться, если что-нибудь нужно, зовут меня. И они фотографировали... Говорили, для науки. А я бы их всех вытолкнула оттуда! Как они могут! Все мое... Все любимое... Если бы я могла их туда не пустить! Если бы...

...В больнице последние два дня. Подниму его руку, а кость шатается, болтается кость, тело от нее отошло. Кусочки легкого, кусочки печени шли через рот... Обкручу руку бинтом и засуну ему в рот, все это из него выгребаю... Это нельзя рассказать! Это нельзя написать!

На моих глазах... В парадной форме его засунули в целлофановый мешок и завязали. И этот мешок положили в деревянный гроб... А гроб еще одним мешком обвязали... Целлофан прозрачный, но толстый, как клеенка. И уже все это поместили в цинковый гроб. Стиснули... Одна фуражка наверху осталась..."

Людмила Игнатенко жива. Она очень серьезно болеет, как, впрочем, и ее ребенок, которого она вынашивала весной и летом 1986 года...

Страница вторая: летчик

"Приказ: с народом не общаться!"

В зараженную зону вылетели на вертолете. Экипировка по инструкции: нижнего белья нет, комбинезон из хэбэ, как у повара, на нем защитная пленка, руковицы, марлевая повязка. Обвешаны все приборами. Спускаемся с неба возле деревни, а там ребятишки купаются в песке, как воробьи... Без штанов... С голыми попами...

А у нас приказ: с народом не общаться, панику не поднимать.

И вот теперь живу с этим...

Страница третья: дети

"Они уедут, а мы помоем пол с хлоркой"

"Я лежала в больнице. Мне было так больно. Я просила маму: "Мамочка, я не могу терпеть. Лучше убей меня!"

* * *

"Такая черная туча. Такой ливень. Лужи стали желтые. Зеленые. Будто в них налили краски. Говорили, что это пыльца от цветов... Мы не бегали по лужам, только смотрели на них. Бабушка закрывала нас в погребе. А сама становилась на колени и молилась. И нас учила:

"Молитесь!! Это - конец света. Наказанье божье за наши грехи". Братику было восемь лет, а мне шесть. Мы стали вспоминать свои грехи: он разбил банку с малиновым вареньем. А я не призналась маме, что зацепилась за забор и порвала новое платье. Спрятала в шкафу...

Мама часто надевает черное. На нашей улице все время кого-то хоронят. Услышу музыку - бегу домой, молюсь, читаю "Отче наш". Молюсь за папу и маму..."

* * *

"Загрузили нас в эшелон. Маленькие ревут, выпачкались. Одна воспитательница на двадцать человек, а все плачут: "Мама! Где мама? Хочу домой!" Мне - десять лет, такие девочки, как я, помогали успокаивать маленьких. Женщины встречали нас на перронах и крестили поезд. Несли печенье, молоко, теплую картошку...

Нас везли в Ленинградскую область. Там уже, когда подъезжали, люди крестились и смотрели издали. Боялись нашего поезда, на каждой станции его долго мыли. Когда на одной остановке мы выбежали из вагона и забежали в буфет, никого туда больше не впустили: "Тут чернобыльские дети едят мороженое". Буфетчица кому-то по телефону говорила: "Они уедут, мы помоем пол с хлоркой и прокипятим стаканы". Мы слышали...

Встречали нас врачи. Они были в противогазах и резиновых перчатках. Забрали одежду, все вещи, даже конверты, карандаши и ручки, сложили в пакеты и закопали в лесу.

Мы так напугались. Долго потом ждали, как начнем умирать..."

* * *

"Я был маленький... Шесть, нет, восемь лет, кажется. Точно, восемь. Посчитал сейчас.

Помню много страхов. Боялся бегать босиком по траве. Купаться, нырять - всего боялся. Взять в руки жука... Он же по земле ползает, а она зараженная. Муравьи, бабочки, шмели - все зараженные.

Мы ждали весну: неужели снова вырастет ромашка? Как раньше?"

* * *

"Я слышал... Взрослые шептались, бабушка плакала... С моего года рождения (с восемьдесят шестого) - ни мальчиков, ни девочек в нашей деревне нет. Я - один. Врачи не разрешали меня рожать. А моя мама сбежала из больницы и спряталась у бабушки. И я дома у бабушки родился.

Я все это подслушал...

Братика и сестрички у меня нет. А я очень хочу. Тетя, вы писательница? Скажите, как это меня могло не быть? А где бы я был? Где-то высоко, на небе? На другой планете?"

* * *

"В наш город привезли художественную выставку. Картины о Чернобыле. Бежит по лесу жеребенок, он из одних ног, их восемь - десять, теленок с тремя головами, сидят в клетке лысые кролики, ну как пластмассовые.

Люди гуляют по лугу в скафандрах. Деревья выше церквей, а цветы, как деревья. Я до конца недосмотрела. Наткнулась на картину: мальчик тянет руки, может, к одуванчику, может, к солнцу, а у этого мальчика вместо носа... хобот. Захотелось плакать: "Не надо нам таких выставок! Не возите! И так вокруг все говорят о смерти. О мутантах. Не хочу!"

Первый день на выставке были люди, а потом ни одного человека. В Москве, в Петербурге, писали в газетах, на нее ходили толпами. А у нас - пустой зал..."

* * *

"...И пришла мама. Вчера она повесила в палате иконку. Что- то шепчет там в углу, становится на колени. Они все молчат: профессор, врачи, медсестры. Думают, что я не подозреваю. Не догадываюсь, что скоро умру. Они не знают, что по ночам я учусь летать...

Когда-то я писал стихи. Я влюбился в девочку... В пятом классе. В седьмом я открыл, что есть смерть...

У меня был друг. Его звали Андрей. Ему сделали две операции и отправили домой. Через полгода ждала третья операция. Он повесился в пустом классе, когда все сорвались на урок физкультуры. Врачи запретили ему бегать и прыгать.

Юля, Катя, Вадим, Оксана, Олег... Теперь - Андрей... "Мы умрем и станем наукой", - говорил Андрей. "Мы умрем, и нас забудут", - думала Катя. "Мы умрем", - плакала Юля. Для меня теперь небо живое, когда я на него смотрю... Они там..."

Страница четвертая: жители

"Неужели так пахнет атомная война?"

Давно не вижу счастливых беременных женщин.

Вот она только родила. Пришла в себя. Зовет: доктор, покажите мне! Принесите! Трогает головку, лобик, тельце. Пальчики считает. На ногах, на ручках. Хочет удостовериться: у меня нормальный ребенок родился?

* * *

Весь скот гнали из выселенных деревень к нам в райцентр на приемные пункты. Обезумевшие коровы, овечки, поросята бегали по улицам. С мясокомбината машины с тушами шли на станцию Калинковичи, оттуда грузили на Москву. Москва не принимала. И эти вагоны, уже могильники, возвращались назад. Целые эшелоны. Тут их и хоронили. Запах гнилого мяса преследовал по ночам. Неужели так пахнет атомная война? - думала я. Война, которую помнила, пахла дымом...

В первые дни наших детей вывозили ночью, чтобы меньше людей видело. А народ все равно узнавал. Выносили на дорогу к нашим автобусам бидончики с молоком, пекли булочки. Как в войну. С чем еще сравнить?

* * *

Уже два года скитаемся мы с моим мальчиком по больницам.

Маленькие девочки в больничных палатах играют в куклы. Куклы у них закрывают глаза, куклы умирают.

Моему Артемке семь лет, а на вид ему дают пять. Закроет глаза, и я думаю, что уснул. Заплачу: он же не видит. А он - отзывается:

- Мама, я уже умираю?

Заснет и почти не дышит. Я стану перед ним на колени... Перед кроваткой.

- Артемка, открой глаза. Скажи что-нибудь...

"Ты еще тепленький"... - думаю про себя.

Откроет глаза. Опять заснет. И так тихо. Как умер.

- Артемка, открой глазки...

Я не даю ему умереть...

ЛОЖЬ

"А в те первые дни даже журналисты, прорвавшиеся в Зону, писали о трагедии в основном как лишь о прискорбном происшествии. Оно, как считали многие, закончится достаточно благополучно. Они, к сожалению, ошиблись. Стоит ли их винить? Или по новейшей привычке будем призывать к ответу партократов, которые изо всех сил скрывали от народа горькую правду?"

(Н. И. Рыжков. В 1986 г. - Председатель Совета Министров СССР.)

ЛОЖЬ

"Мы ездили по городам и весям Белоруссии. И в одном местечке женщина в окружении земляков осмелилась спросить о том, что волновало всю республику, весь СССР, весь мир. Она сказала долгожданному, дорогому, всесильному гостю о том, что земля в их районе заражена радиацией, что жить здесь нельзя, люди болеют и умирают.

Что же ответил Горбачев?

- Ну, знаете, это еще надо проверить, можно ли тут жить или нельзя.

Кажется, с людьми случился шок. К нему, президенту, обращались люди, приговоренные к смерти.

Чернобыль был первой международной, вселенской ложью Горбачева, опаснейшей для всего человечества. Мы скрывали катастрофу, как могли..."

(Из воспоминаний В. Медведева, начальника личной охраны М. С. Горбачева.)

Постоянный адрес данной публикации: