Февраль 1917 года. Весть о революции из Питера и Москвы пришла на далекий румынский фронт. Для солдат наступила новая пора - собраний, митингов, выборов в Советы. Много было еще в их среде путаницы и непонимания, слаба пролетарская прослойка, что позволило сладкоречивым эсерам получить большинство в выборных органах, но одно стало ясно сразу же: армия не хотела воевать. Один из местных "уговаривателей", посланных в части перед июньским наступлением, врач Ланда, писал, что в штабе, куда он явился, ему посоветовали приготовиться к неприятностям: "Заранее напишите духовное завещание. В лучшем случае Вас выкупают". Членам различных комитетов, в которых сидели соглашатели, трубившие о войне до победного конца, окопники перестали верить1 . Особенность положения заключалась в том, что фронт с прилегавшей к нему полосой, где было сосредоточено много русских солдат, проходил по чужой стране - Румынии. На голову румынских правителей нежданно-негаданно свалилась беда - иноземная миллионная армия, пришедшая в состояние революционного брожения. Румынский король Фердинанд, узнав о свержении российского собрата, рыдал. Правительство, втайне надеясь на контрреволюционный переворот в России, шесть дней задерживало информацию о Петрограде2 . Но замолчать революцию оно, разумеется, не могло. В злобном бессилии наблюдала румынская реакция, как на земле, где вчера еще сигуранца (румынская охранка) пресекала малейшее проявление протеста, шел процесс революционизирования русской армии и как он влиял на город, деревню, румынские войска. "Принять меры", обычные в иные времена, то есть прибегнуть к репрессиям, она остерегалась. Собственные вооруженные силы Румынии еще только оправлялись после страшных потерь, понесенных в кампании 1916 года. Поэтому румынская олигархия заняла позицию выжидания и лавирования. 3 апреля 1917 г. произошло первое со времени вступления Румынии в войну открытое собрание румынских социалистов, приуроченное к похоронам их товарища Оттоя Калина, умершего от сып ... Читать далее