Позиция автора в произведении выражена в художественном слове. Но и слово может быть объектом авторского рассмотрения, выступать в качестве "чужого", по отношению к которому автор оказывается в позиции слушателя. Как известно, повествование, ориентированное на воспроизведение "чужого" слова, ведется от лица персонажа или рассказчика. Но нередки такие формы организации текста, когда читатель вовлекается в такую речевую атмосферу, что сам становится очевидцем происходящего. В этом случае языковая стихия, в которую писатель хочет погрузить читателя, воспринимается как бы напрямую, без посредников.

М.А. Булгаков в фельетоне "Москва Краснокаменная" (1922) изображает город, его речевую среду. Уже с первого предложения читателю предстоит настроиться на "слуховое" восприятие текста:

"Жужжит Аннушка, звонит, трещит, качается" (Булгаков М.А. Повести. Рассказы. Фельетоны. М., 1988. С. 39; далее - только стр.). "Аннушка" - это трамвай, глаголы служат целям его характеристики. Нет длинных описаний, лапидарный стиль, общая картина воссоздается с помощью мира звуков, сопровождающих ту или иную сцену. Фонетическая акцентировка влияет на ход смыслового восприятия сообщения.

"Мотоциклы. Авто. Свистят, каркают, как из пулеметов стреляют" (40). Резкость звучания выражена цепочкой глаголов: жужжит, звонит, трещит, свистят, каркают.

##29

Глаголы, сконцентрированные в пределах одного предложения, выполняют кроме описательной еще и экспрессивную функцию. Указывают на непрерывность действия, его важность. Благодаря этому звуковое оформление становится тем самым мостиком, по которому читатель переходит в новое для него качество слушателя.

"Красный спец. Служит не то в Хму, не то в Цусе. (...) Каждый день ходит на Тверскую в гигантский магазин Эмпео (в легендарные времена назывался Елисеев) и тычет пальцем в стекло, за которым лежат сокровища.

-Э-э... два фунта...

Приказчик в белом фартуке:

- Слуш... с-с..." (39).

И уже речь людей накладывается на общий шум города. Доминирует не смысловая, а фонетическая организация текста. Междометие "э-э" и приказчиковое "с-с" говорят читателю гораздо больше, чем весь этот коротенький диалог. Бессмысленность и нелепость столкновения плебейского "э-э" и старорежимного "с-с" подчеркивают абсурдные аббревиатуры "Хму" и "Цус". Они дополняют набор разрозненных звуков, увлекающих рассудок в хаос расчлененных, ополовиненных слов: "красный спец", "авто", "нэпман", "совпублика", "Цупвоз", "Цустран", "Моссельпром", "Униторг", "Мосторг", "Центробумтрест" и т.д.

В разноголосице чудовищных для уха звуков нет места нормальной речи. Знакомые слова и выражения выглядят уродливо и искаженно.

"- Сиводнишняя "Известия-я"... Патриарха Тихххх-а-а-ана!.. Эсеры... "Накану-у- не"... из Бирлина только што па-а-лучена" (41). И вновь важен не смысл, а звучание, произнесение. Главное - дать услышать гомон, говор Москвы.

Среди вскриков обновленной Москвы неуместным выглядит угодливое извозчика:

"Вас возил, господин" (40). А господ нет, нет вообще конкретных людей, есть некая усредненная "совпублика".

Нагромождение звуков нужно лишь для того, чтобы показать их беззвучность, когда негромко, но страшно-раздельно произносится одно-единственное слово "г-о-л-о-д":

"И в пестром месиве слов, букв на черном фоне белая фигура - скелет руки к небу тянет. Помоги! Г-о-л-о-д. В терновом венце, в обрамлении косм, смертными тенями покрытое лицо девочки и выгоревшие в голодной пытке глаза. На фотографиях распухшие дети, скелеты взрослых, обтянутые кожей, валяются на земле. Всмотришься. Пред-ста-вишь себе - и день в глазах посереет" (42).

В этом фрагменте писатель уже не слышит шума города, а воспринимает все иначе, через цветовые зрительные образы: "на черном фоне белая фигура", "выгоревшие глаза", "день посереет".

Писатель не только рассказывает, он призывает, то есть становится

стр. 30

активным участником событий. Личные глагольные формы - всмотришься, представишь себе - помогают читателю понять, что речь идет об отношении реального человека к тому, что он видит. Интересно то, что когда автор как субъект повествования появляется перед читателем, сразу смолкает шум города. Мы слышим только голос автора. Большую роль в такой организации текста играют особые формы последовательности описания. В тексте, выполненном при помощи субъективации авторского "я", предметы описываются по мере того, как они попадают в поле зрения рассказчика. Типичной формулой является: увидел перед собой, сзади, справа... Построение образа происходит путем отталкивания от определенной детали, факта. Но писателю необходимо доказать, что он объективен, что в его позиции нет ничего частного и предвзятого. Поэтому, когда говорится о жизни города, мы не видим автора- рассказчика, он уходит на второй план. В тексте акцентируется иная лексика, изменяется синтаксическое оформление и даже фонетическое звучание.

Языковая атмосфера послереволюционной Москвы чужда писателю. Он не мыслит себя в ней, хочет от нее отгородиться. Описание города выглядит, на первый взгляд, свободным от каких-либо оценочных характеристик. Приведен в действие иной уровень восприятия. И автор, и читатель оказываются в роли непосредственных свидетелей. Это создает у читателя иллюзию причастности к тому, о чем идет речь, как бы уравнивает его с автором, рождая ощущение со- творчества. Поэтому, когда автор напрямую обращается к читателю с просьбой помочь, то читатель уже полностью вовлечен в происходящее, разделяет авторскую точку зрения, не может остаться в стороне.

Permanent link to this publication: