В древнерусском языке существовало слово дЬтинъць "внутренняя крепость, кремль", как историзм достаточно хорошо известное и теперь. Семантически оно находится в коррелятивной (соотносительной) паре с существительным острогъ "внешняя крепость в противоположность детинцу": "видевше силу Половечьскую повелеша люде(м) всем бежати из острога в детинець" (Лаврентьевская летопись под 1152 годом); "Изяслав же пришед к Белугороду, и стоя около детинца (...) острог бяше Ростислав до него сам пожегл" (Ипатьевская летопись под 1161 годом. Словарь древнерусского языка (XI-XIV вв.). М., 1988. Т. III).

Можно предполагать, что для носителей русского языка той поры, когда это слово было в активном употреблении, его формальное и смысловое устройство было вполне внятным. Однако со временем эта "внутренняя форма" была утрачена, вернее, сохранилась возможность отождествить корневую базу слова с морфемой дет- (праслав. *det-), но характер связи значений "дитя, детский" и "укрепление, кремль" формулируется с большим трудом.

В известной работе "Поэтические воззрения славян на природу" А.Н. Афанасьев словом детинец иллюстрирует реконструируемые представления о необходимости кровавой жертвы (вплоть до человеческой) при заложении города. Сами эти представления здесь нас совсем не занимают (впрочем, о так называемой "строительной жертве" -"Bauopfer" в немецкой этнологической терминологии - см.: Зеленин Д.К. Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах европейских народов. М.-Л., 1937; Байбурин А.К. Жилище в обрядах и представлениях восточных славян. Л., 1983 и др.). Вот его пересказ легенды об основании Новгорода: "когда Славенск запустел и понадобилось срубить новый город, то народные старшины, следуя древнему обычаю, послали перед солнечным восходом гонцов во все стороны, с наказом захватить первое живое существо, какое им встретится. Навстречу попалось дитя; оно было взято и положено в основание крепости, которая потому и названа Детинцем" (Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. М., 1994. Т. II.). Объяснение носит, конечно, анекдотический

стр. 113

характер и принадлежит к типичным топонимическим преданиям, которым свойственны наивноэтимологические и ложномотивационные осмысления, а на этой основе - произвольное конструирование "исторических фактов". Например, имя реки Ворсклы объясняют тем, что царь Петр будто бы уронил в нее подзорную трубу и обозвал ее в сердцах вор скла (-стекла). Аназвание города Кандалакша (карельского происхождения), ссылаясь на наличие в его окрестностях заведений ГУЛАГа, связывают со словом кандалы, хотя заковывание в железо, несмотря на его эффективность в качестве средства социальной терапии, в этих сталинских "здравницах" масштабно не практиковалось.

Если древнерусское детиньц "укрепление, оплот", "внутренняя крепость" действительно имеет отношение к слову дитя, детя, то семантическая мотивация здесь должна быть иная, хотя она и не до конца ясна.

А.Г. Преображенский пытался истолковать слово как "место, где находится гарнизон" и указывал на клишированное выражение дети боярские "служилые люди" (Преображенский А.Г. Этимологический словарь русского языка. М.-Л., 1949. Т. 1).

Александр Брюкнер и вслед за ним Макс Фасмер, по- видимому, не нашедшие более удачных альтернатив, объясняли устройство слова детинец тем, что во внутренней крепости укрывали не принимавших участия в обороне города несовершеннолетних детей (Bruckner A. Slownik etymologiczny jezyka polskiego. Warszawa, 1970; M. Фасмер. Этимологический словарь русского языка. M., 1964- 1973. Т. I). Вероятно, это же назначение внутренней части городского укрепления имеет в виду Франтишек Славский, толкуя древнерусское детинец как "место для детей" (Slawski F. Slownik etymologiczny jezyka polskiego. Krakow, 1952. Т. I). Та же мысль, со ссылкой на чешского этимолога Вацлава Махека повторяется в польском "Праславянском словаре" (Slownik prastowiariski. Wroclaw; Warszawa; Krakow; Gdansk, 1974. Т. III).

He будучи удовлетворенной подобными решениями из-за их натянутости, Ж.Ж. Варбот предложила видеть в слове детинец производное от глагола дети "строить, основывать" с первоначальной мотивировкой "устроенное (укрепленное) поселение" (Варбот Ж.Ж. Детинец // Русская речь. 1977. N 1). О.Н. Трубачев в "Этимологическом словаре славянских языков" эту версию упоминает в контексте идеи о возможной контаминации производного от прилагательного детин "детский", каковым определено существительное детинец, с производными от глагола дети "строить, создавать" (Этимологический словарь славянских языков. M., 1974 [далее: ЭССЯ]. Вып. 5). Таким образом, как видим, точка зрения Ж.Ж. Варбот в целом О.Н. Трубачевым все же отклоняется, а связь с понятием "детский" и отнесенность слова

стр. 114

детинец "кремль" к гнезду праслав. "дитя, дети, детский" принимается как вполне установленная, хотя подробности семантической мотивированности так и оставлены непроясненными.

Составители украинского этимологического словаря, признав диалектное слово дитинець, продолжающее древнерусское детинец, трудным для истолкования, сочли за наименьшее зло допустить вероятность в нем переносного значения, опирающегося на представление о малости называемых этим словом реалий (о них см. далее) - "внутренняя, меньшая часть составного предмета" (Етимологiчний словник украiнськоi мови. Киiв, 1982. Т. 2) - чем, якобы, и оправдано их называние, так сказать, "детскими". Это объяснение тоже нужно расценить как малоубедительное.

Решению этимологической (или, если угодно, просто семантико-мотивационной) задачи, задаваемой словом детинец "внутренняя крепость, кремль", может способствовать внимательный взгляд на иные смыслы, которые передаются этой и близкими к ней формами.

У восточнославянских диалектных слов с корнем дет- (детенок, детеныш, детыш, детуш, детка и др.) отмечаются значения "небольшой сруб или ящик на дне колодца (для предохранения от засыпания водяной жилы землею или наполненный углем с песком для очистки воды)"; "(центральная) часть плетеной ловушки для рыбы в виде забора из жердочек"; "деталь рыболовного снаряда, вставляемая внутрь"; "внутренняя конусообразная часть рыболовной верши" и под. (Словарь русских народных говоров. Л., 1965 [далее: СРНГ]. Вып. 8; Словарь русских говоров Приамурья. М., 1983; Гринченко Б.Д. Словарь украинского языка. Киев, 1907-1909. Т. I).

Весьма примечательным следует счесть то обстоятельство, что значения тождественные, подобные или построенные на той же общей идее, отмечаются у некоторых словообразовательных продолжений корня *mat(er)-: воронежское материк "сруб дома"; вятское матерье "внутренность храма или вообще какого-либо большого здания"; матица, матка "несущая балка (кровли и пола)", "киль судна", "матня; центральная часть невода", "рыболовный снаряд; верша", "конусообразная плетенка рыболовного снаряда морды" и проч., а далее русское слово на территории Удмуртии материк "часть пруда, где протекают воды питающей его реки или подземного источника", "русло", "стержень, фарватер реки", "кряж", "густой, дремучий лес; крупнолесье [то есть "срединная, основная часть леса"]" (СРНГ. Вып. 18).

Те же (и множество сходных) значений регистрируются у родственных инославянских слов, приводить которые мы не станем, отослав читателя к богатому своду межславянских лексических коррес-

стр. 115

понденций на *mat- (*mati/*mater-, *matica, *marbka и др.) в упомянутом "Этимологическом словаре славянских языков" (ЭССЯ. Вып. 17, 18).

Сказанное дает основание для предположения о том, что в слове детинец нужно усматривать аналог слову матка, матица "база, основа, осевая, центральная или главная часть; основание, причина, корень, источник'^ множеством частных реализации этой общей и широкой семантики, включая анатомические ("внутренний орган женского тела, в котором развивается плод"): внутреннюю крепость или кремль должно рассматривать как корень, центр, метрополию (сложное греческое слово "столица", непосредственно "город-мать", в первом своем компоненте имеет тот же индоевропейский корень, что слав. *matb, *mater-) в противоположность периферии - внешней крепости (острогу) и, далее, не- крепостной застройке (посадам).

Яркое проявление интересующих нас смысловых связей между словами с корнями и *mat(er)- следует видеть в украинском дитинник "женская матка" и особенно старочешском "женская матка, утроба", которое мы склонны считать решающим аргументом в пользу предложенного толкования. Обратим также внимание на тождество аффиксального оформления (*-in-ьсь) приведенного чешского слова и старопольского matczvniec "матка (анатом.)": базовые основы и выступают в этих словах в абсолютно параллельных словообразовательной позиции и семантической функции. Не менее убедительным доводом в пользу нашего объяснения является новгородское золотник "матка невода" (СРНГ. Вып. 11) при широко распространенном диалектном золотник "женские половые органы; матка".

Любопытны регистрируемые в архангельских говорах (извлечение из материалов Картотеки Словаря говоров Русского Севера [Уральский университет, Екатеринбург], любезно сообщенных нам Е.Л. Березович) лексемные пары, то есть семантически сопряженные лексические единицы в их вторичных, переносных значениях; приморское детеныш "внутренняя часть коровьего рога" и матка "внешняя часть рога коровы", каргопольское детинец "тонкий тюфяк, который кладется под матрас" и мамочка "матрас, который кладется на тонкий тюфяк". В них просматриваются мотивы семантической деривации (образование новых слов), сходные с теми, которые наблюдались в затронутых примерах, однако функционально- смысловая параллельность основ, уже нами отмеченная, здесь явно преодолена в пользу семантического разделения противопоставительного плана; ср. еще архангельское детинец "конусообразная, уходящая внутрь, часть ловушки для рыбы" в противопоставлении матке "матне рыболовного снаряда": "В детинец рыба зайдет, а в бочке, в матке-то копится" (плесецкое); "Детинец да матка, у них все устроено, как у люде и, он у нее как сыночек" (лешуконское).

стр. 116

Итак, древнерусское детиньц, восходя к праславянскому "(анатом.) матка (иначе говоря, "детское место"), представляет собою метафору, которая, отталкиваясь от широкой идеи "основы, базы, центра, истока, начал", сводит ее к градостроительному и градооборонительному понятию "внутренняя крепость, кремль (как пространственный центр и историческое начало города)".

На этом можно было бы поставить точку. Но соображение, развиваемое в настоящей статье, требует еще одного, завершающего сюжет семантического штриха.

Мы прибегли к перифрастическому определению детинца как "детского места". Выражение же это, детское место, имеет, как известно, значение "плацента, послед, оболочка, в которой вынашивается и из которой рождается плод (ребенок человека, детеныш животного)". В некоторых русских диалектах "плацента" обозначается помимо слов послед, постеля, рубашка, очисток и др. (заметим, что значение "постель" также обозначается лексемой место: СРНГ. Вып. 18) просто существительным место без определяющего прилагательного (Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1955. Т. III; Ярославский областной словарь. Липень - Няучить. Ярославль, 1987; Журавлев А.Ф. Домашний скот в поверьях и магии восточных славян. М., 1994).

В сводном "Словаре русских народных говоров" это значение регистрируется только для уменьшительных местечко в пермских, прибайкальских говорах и местичко в тобольских говорах (СРНГ. Вып. 18). Для сравнения приведем еще болгарское диалектное место (в орфографии Найдена Герова ), польское диалектное miejsce, словинское (у животного), украинское мiстище, белорусское диалектное места, мейсца со значением "послед, плацента" (Геров Н. Речник на българския език. София, 1977. Ч. 3; Маринов Д. Думи и фрази из Западна България // Сборник за народни умотворения, наука и книжнина. София, 1896. XIII; Karlowicz J. Slownik gwar polskich. Krakow, 1900- 1911. Т. III. Sychta B. Slownik gwar kaszubskich na tie kultury ludowej. Wroclaw - Warszawa - Krakow, 1967-1976. Т. III. Гринченко Б.Д. Указ. соч., т. II; Слоунiк беларускiх гаворак пауночна-заходняй Беларусi i яе пагранiчча. Мiнск, 1979-1986. Т. 3).

Однако почти во всех славянских языках, не исключая русского (в древнерусском и в современных диалектах), отражения праславянского несут и значение 'город" (ср. производные местечко "городок", предместье "пригород"). Здесь существенны смысловые нюансы, отмечаемые для чешского "обычно огороженное поселение с охраняемыми воротами' и сербохорватского (в говорах Герцеговины) "крепость" (ЭССЯ. Вып. 18). Не обнаруживается ли, таким образом, в истории и этого слова эволюция, подобная той, которую мы наблюдаем в семантике слова детинец?

Permanent link to this publication: