Мой папа очень не любил считавшийся прогрессивным в свое время
фильм "Председатель". Там есть сцена, когда председатель колхоза (замечательно
сыгранный Михаилом Ульяновым) решает, кого из выпускников деревенской школы
отпустить в город на учебу, а кого - нет.
- Подонок! - говорил папа. Позже я понял - почему.
Отец кончил школу села Благоево в 1949 году с золотой медалью. Паспорта
колхозников, по заведенному тогда порядку, хранились в сейфе у председателя,
и он высочайше решал, кому выдать паспорт, а кому нет. Николай Георгиевич
Стоянов мечтал стать врачом, а председатель мечтал сделать его скотником.
Папа удрал в Одессу и устроился на маслозавод. В сапогах, которые были
на три размера больше, еле передвигая ноги, он выносил через проходную
отшелушенные семечки. Ими и питался, пока председателю не дали взятку и
паспорт не выслали в город.
Родители моего отца могли себе позволить дать образование ему одному,
и он, ощущая свой долг перед семьей, учился и за себя, и за своих сестер.
Как губка впитывал все, что могла дать ему Одесса: не пропускал ни одного
симфонического концерта в Филармонии, ни одной выставки в музее и все время
читал, читал... Строил себя.
Папа очень следил и за своим внешним видом, и за своим здоровьем. Если
бы ему предложили продолжить знаменитую чеховскую фразу о том, что в "человеке
все должно быть прекрасно", он бы сказал: "... и обувь, и брюки, и рубашка,
и галстук". Или же: "... и печень, и поджелудочная железа, и двенадцатиперстная
кишка".
При всей своей аккуратности он вечно что-то искал в своем письменном
столе или в шкафу и вечно не находил. Он мог уйти на работу весь чистенький,
отутюженный и - с деревянной вешалкой - плечиками, болтающейся сзади на
хлястике плаща. На защиту своей диссертации он вышел из подъезда в новом
костюме, при галстуке и в домашних шлепанцах.
Каждое утро папа делал зарядку. Всю жизнь, кроме тех особых случаев,
когда он подрывал свое здоровье известным в России способом. При этом он
никогда не говорил: "У меня похмелье". Он всегда говорил: "Сыночка, у меня
тяжелейшая посталкогольная интоксикация".
Когда мне было десять лет, папа уже продумал мою дальнейшую жизнь на
четверть века вперед.
- Ты закончишь школу, тебе еще не будет семнадцати, значит поступать
в мединститут можешь два года подряд, - говорил он с легким одесским акцентом.
- Хотя, японский городовой, почему ты должен поступать подряд два года?!
Какой-то мордоворот из Татурино поступает сразу, потому что у него есть
направление от председулькина колхоза! Неужели я не заслужил, чтобы мой
сын пошел по моим стопам?.. Понимаешь, сыночка, это очень плохо, что я
доцент мединститута. Детей преподавателей не принимают. Вот если бы я работал
говновозом, у них не было бы никаких вопросов! Хорошо. Мы сделаем иначе.
Ты поступаешь в Днепропетровский мединститут. Через два года переводишься
в Одессу. Через четыре года заканчиваешь. Потом - ординатура, потом - клинординатура,
потом - аспирантура. (Может быть, я путаю: сначала клинординатура, потом
- ординатура.) К моменту поступления в аспирантуру я уже соберу тебе почти
все материалы для диссертации. Все! В двадцать семь лет ты уже кандидат
наук! Главное - это не жениться до окончания аспирантуры. Не лыбься, пожалуйста!..
Папа был упрямым человеком. И я был упрямым человеком. И вышло все
не по папиному велению, а по моему хотению. Вместо одесского медицинского
был московский театральный. Вместо ординатуры - Большой драматический театр
в Ленинграде. Вместо клинординатуры - армия. Вместо аспирантуры - массовка
в театре и песенки под гитару за восемь рублей. И женился я не в двадцать
семь, а в девятнадцать. И вместо диссертации подарил отцу двух внуков,
первого их которых он принимал сам как гинеколог. А потом внуков у него
отобрали, потому что я развелся. А потом вообще лишили возможности видеться
с ними, потому что я вторично женился.
А потом... отец умер, так и не увидев меня состоявшимся артистом, а
ведь для него это было, может быть, важнее, чем для меня самого.
Папа был одним из самых известных в городе врачей. Когда всем его коллегам
стало ясно, что он уходит (так говорят в этих случаях врачи), то его кабинет
в родильном доме № 7 был переоборудован под палату, где за отцом ухаживали
сестры - акушерки. Он уходил из жизни в том доме, где стольким помог появиться
на этот свет. Я ночевал рядом с ним на полу. За неделю до его смерти я
вынужден был слетать на несколько дней в Питер (мы снимали один из первых
"Городков"). Когда я вернулся, он смог сказать только одну фразу:
- Зачем ты прилетел? А как же там твое телевидение?
Эти его почти последние слова очень много для меня значат...
Я мог бы теперь показать ему весь мир, которого он не видел, подарить
ему хорошую машину, которой у него не было, поселить в красивом доме, в
котором он не жил, и прислать ему самые лучшие кремы для обуви, которыми
он обожал натирать свои ботинки.
У меня так и не получается сыграть смешного врача. Что-то мешает. Что-то,
что сильнее желания рассмешить...
