Владимир Добряков, Александр Калачев

     Хроноагент.

     Фантастический роман.

 

     Анонс

     После   командировочных  посиделок   летчик-испытатель   Андрей   Коршунов

просыпается поутру не только в чужом номере,  но и в чужом времени и даже...  в

чужом  теле.  На  дворе  41-й,  через  месяц  начнется война,  а  он  теперь 

летчик-истребитель Злобин,  прибывший в Москву за новым назначением.  Их,  асов

ВВС,  собирают в спецдивизию,  которой предстоит драться на самых ответственных

участках фронта.  Пути назад нет.  На  извечные вопросы «Кто виноват?»  и  «Что

делать?»  ответы будут,  но  позже А  пока с  опытом летчика 90-х  за плечами и

песнями  Высоцкого  в  репертуар Коршунов  принимается творить  новую  историю.

 

 

     Часть первая

     СОРОК ПЕРВЫЙ ГОД

     Кто-то скупо и четко отсчитал нам часы

     Нашей жизни короткой, как бетон полосы.

     И на ней кто разбился, кто взлетел навсегда.

     Ну а я приземлился, вот какая беда.

     В. Высоцкий

 

     Глава 1

     ...а ваш дворник довольно-таки большой пошляк.

     Разве можно так напиваться на рубль?

     И.Ильф, Е. Петров

 

     Веселое майское утро будит меня,  прицельно посылая в глаза солнечный луч,

нашедший щель между занавесками. Будит? Да полно, спал ли я этой ночью?

     Я отворачиваюсь от солнечного зайчика и пытаюсь все вспомнить.  Вчера мы с

Виктором приехали в Москву, сдали предписания, получили направление в гостиницу

и инструкцию: куда и когда нам через пару дней явиться.

     Едва я  устроился в  номере,  как явился этот летчик ГВФ и стал доказывать

мне, что произошла ошибка и номер принадлежит ему. Я отправил его разбираться с

администрацией,   а  сам  с  Виктором  пошел  в  ресторан.  Надо  было  немного

расслабиться после Афгана,  глухих среднеазиатских и  забайкальских аэродромов.

Как-никак  когда  еще   придется  побывать  в   Москве.   Этот  город  не   для

летчика-истребителя. Наша судьба — дальние гарнизоны.

     Выпили всего ничего, граммов по сто пятьдесят, хотя из соседнего столика к

нам подсели два вертолетчика,  тоже «афганцы». Больше разговаривали, чем пили и

закусывали.

     Когда мы  вернулись на  свой  этаж,  ко  мне  опять пристал этот гээфовец:

требовал,  просил,  умолял поменяться с  ним номером.  Потом он сбегал за двумя

бутылками коньяку, и мы впятером, вместе с вертолетчиками, завалились ко мне. Я

достал копченую изюбрятину, и мы продолжили.

     Оказалось,  гэвээфовец тоже бывал в Афгане,  по крайней мере,  он довольно

точно описал один из аэродромов,  где мы базировались,  и  подлеты к  нему.  Мы

выпили за воздушное братство,  потом помянули погибших,  а гэвээфовец продолжал

гнуть свое насчет номера.

     В конце концов он объяснил мне,  что утром к нему должна приехать какая-то

женщина и он с ней заранее договорился встретиться именно в этом номере.  «Черт

с тобой,  меняемся»,  — согласился я. Он на радостях ломанулся еще за коньяком.

Виктор и  вертолетчики ушли с ним,  а я,  так как здорово устал,  в ожидании их

прилег, да так и отрубился.

     Ночью меня никто не будил,  гэвээфовец куда-то запропастился, но, странное

дело,  какой-то довольно громкий и внятный голос говорил мне что-то про ошибку,

время,  задачу и  еще про что-то...  Вспомнить бы  все...  Что-то про разницу в

пятьдесят лет...  какую-то  миссию,  возлагаемую на  меня...  близкую войну 

кем?)...  какую-то  уверенность,  что  я  справлюсь...  якобы у  меня  есть все

данные...

     Стоп!  Вспомнил! Или кажется, что вспомнил? Вроде бы речь шла о том, что я

перенесен назад во  времени,  в  май  1941 года...  Все ясно.  Виктор —  рьяный

поклонник фантастики,  и  он  решил,  пользуясь моим подпитым состоянием,  меня

разыграть. Да вот только впустую он тратил порох, я ни черта не помню.

     Ладно,  будем вставать. Делаю утреннюю гимнастику: потянувшись в положении

лежа, перехожу в положение сидя.

     Черт возьми!  Номер-то не мой!  Надо же так нагрузиться, чтобы не помнить,

как мужики перетащили меня в  номер к  этому гэвээфовцу!  Ну ладно,  это мне на

руку,  будет возможность подыграть Виктору.  Сделаю вид,  что я  всему поверил,

посмотрю, как будет расплываться в довольной улыбке его физиономия.

     Я лезу за сигаретами, но руки мои вместо сигаретной пачки нащупывают нечто

более объемистое. Достаю это из кармана... «Казбек»!

     Ну,  это уже слишком! Виктор зашел в своих шутках далековато... Тут я вижу

такое, что челюсть моя отваливается, глаза квадратятся, а волосы на голове явно

начинают принимать вертикальное положение.

     На  спинке стула висит синий китель!  С  петлицами вместо погон!  С  тремя

красными кубиками на голубом фоне!  Из-под кителя свисает ремень с портупеей, а

к кителю прикреплен орден Красной Звезды (слава богу, хоть орден мой на месте).

     Что же  это такое?  Я  внимательно осматриваю номер.  Так и  есть!  На том

месте,  где обычно должен стоять телевизор, ничего нет, зато под потолком висит

черная тарелка репродуктора. Такие я видел только в кино!

     Здесь розыгрышем уже не пахнет! Как ни велика фантазия Виктора, я еще могу

допустить,  что он извлек мундир из сундука своего дедушки, летчика с довоенным

стажем,  но  предусмотреть такую деталь,  как репродуктор,  да  и  найти его!..

Неужели  ночной  голос  не  приснился  мне  и  я  действительно  в  41-м  году?

Невероятно! Как? Зачем?

     Стоп!   Это   можно   элементарно  проверить.   Достаточно  включить  этот

репродуктор в сеть и послушать.  Тогда все встанет на свои места: или это бред,

или  розыгрыш,  или...  О  третьем варианте стараюсь не  думать,  а  бросаюсь к

репродуктору, как утопающий к спасательному кругу.

     Под репродуктором,  рядом с радиорозеткой, на стене висит зеркало. Включая

репродуктор в  сеть,  я  машинально смотрю на свое отражение,  и  у  меня перед

глазами все плывет. Через несколько минут ловлю себя на том, что прикуриваю уже

третью папиросу,  при этом сижу на полу и совсем не обращаю внимания на то, что

доносится  из  репродуктора.  В  зеркале  я  увидел  человека,  совершенно  мне

незнакомого!

     Репродуктор,  который я наконец начинаю воспринимать,  вещает о завершении

перелета  летчицы-комсомолки Степаненко по  маршруту  Москва—  Фрунзе  с  новым

мировым рекордом,  еще о каком-то рекорде:  не то рыбаков,  не то лесорубов,  о

неукоснительности соблюдения торговых соглашений в  рамках советско-германского

мирного договора,  об успехах коллективизации сельского хозяйства в республиках

советской Прибалтики.

     Вроде бы для того,  чтобы у  меня началась белая горячка,  мы выпили вчера

явно недостаточно. Значит, это другое. Как это называется, когда человек слышит

голоса и  видит все в скаженном виде,  шизофрения,  что ли?  Вот так и сходят с

ума.  уже начинаю прикидывать, как проведу свои оставшиеся годы в уютной палате

психбольницы,  в приятном обществе Наполеонов и вице-королей Индии, когда вновь

звучит Голос:

     — Андрей Николаевич,  успокойтесь, вы в здравом уме и трезвом рассудке, но

вы  действительно находитесь в  прошлом,  как  мы  вам и  объяснили этой ночью.

Конкретно, сегодня 4 мая 1941 года.

     Голос  мужской,  баритон нижнего регистра.  По-русски  он  говорит с  едва

заметным акцентом.  Непонятно только,  откуда он звучит?  Из репродуктора? Нет,

тот продолжает бормотать что-то свое. В номере, кроме меня, никого нет.

     — Кто это — мы? Где вы? Я вас не вижу!

     — Видеть нас вы не можете,  у вас нет соответствующей аппаратуры, остается

только аудиоконтакт.  Еще  раз  прошу  вас  успокоиться и  приношу извинения за

чудовищную и  нелепую ошибку моих  сотрудников.  Заверяю,  вам  лично ничего не

грозит,  все закончится благополучно в том случае, если вы точно выполните наши

инструкции.

       Да  идите вы со своими инструкциями знаете куда!  Раз совершили ошибку,

исправляйте! Переносите меня обратно, раз вы это умеете, циркачи!

     Вздох тягостный, будто полный мировой скорби.

     — К сожалению,  это уже невозможно чисто технически...  Андрей Николаевич,

возьмите себя в руки и поймите:  ни у вас,  ни у нас нет другого выхода,  кроме

как действовать в соответствии со сложившимися обстоятельствами...

     — А почему невозможно?

       Это  очень  долго объяснять.  Когда все  закончится,  мы  расскажем вам

подробно,  а  сейчас на это уже просто нет времени.  В течение этого часа к вам

зайдет ваш сослуживец,  и  вы пойдете с ним в управление кадров Главкома ВВС за

назначением, ради которого вы и приехали в Москву...

       А если я не пойду с ним и откажусь от всех этих назначений,  которые вы

мне подсовываете?

       Андрей Николаевич!    Мое  имя Голос произносит на  французский манер:

«Андрэ»,  а  потом  как  бы  добавляет  «и»,  получается довольно  своеобразно:

«Андрэй».  — Вы же военный человек,  вы получили приказ явиться в управление за

назначением...

     — Никакого приказа я не получал, я вообще еще не родился!

     — Я оговорился,  приказ получил тот,  в чьем теле находится ваше сознание,

но  это  не  меняет вашего положения.  Как  вы  объясните вашему,  точнее,  его

командованию свое поведение?

     — Да просто расскажу все как есть.

     Молчание.

     — Андрей Николаевич, я уверен, что за минуту до того, как я начал говорить

с вами,  вы мысленно примеряли на себя смирительную рубашку. Так вот, вы сейчас

гораздо  ближе  к  ней,  чем  полагаете.  Или  вы  считаете,  что  командование

отреагирует на ваше объяснение по-другому?

     — Верно,  вы правы. Но, черт возьми, в своем времени я тоже приехал в штаб

ВВС  за  новым назначением.  Что будет,  если я  не  явлюсь туда?  Вы  об  этом

подумали?

     — Подумали. В вашем теле находится сознание хозяина вашего нынешнего тела.

Сейчас мы его дополнительно инструктируем, так как он должен был делать в вашем

времени  совсем  другие  дела,   а  послезавтра  он  явится  в  штаб  за  вашим

назначением. Все будет в порядке.

     — В порядке! Да мы прибыли в Москву на курсы летчиков-испытателей! Он что,

ваш  летчик  из   41-го,   имеет  опыт  пилотирования  реактивных  истребителей

последнего поколения?

     — Разумеется,  нет.  Но это роли не играет. В вашем теле, в вашем сознании

остались ваши навыки, они ему помогут.

       Не  знаю,  кто из нас сошел с  ума,  я  или вы!  Да от этого назначения

зависит все мое будущее, а я доверю его случайному человеку!

     Снова молчание, и снова тяжелый вздох.

     — Андрей Николаевич, за ваше будущее вы можете не беспокоиться. Это мы вам

гарантируем.   Ваша  жизнь,   ваше  будущее,  ваше  благополучие  нисколько  не

пострадают от того, что в этом времени вы выполните наше задание.

     Снова молчание.

     — Ну что? Ваше решение?

     «Ничего себе,  альтернатива, даже две. Либо дурдом, либо трибунал либо это

неведомое задание...  да еще этот парень из 41-го.  Выберу я первое или второе,

всю жизнь себе этого не прощу».

     -Ваша взяла- в этой раздаче у вас все козыри, и пересдача, как вы говорите

невозможна, играйте, я пас. В чем состоит ваше задание?

     - Вот это речь не мальчика, но мужа. Начнем по порядку.

     Снова молчание, эти паузы уже начинают раздражать меня.

     - Итак,  по  удачному совпадению,  в  этом времени вас  тоже зовут Андрей,

Андрей  Алексеевич Злобин.  Вам  25  лет,  вы  родились в  городе Невьянске под

Екатеринбургом. Ваша мать умерла в 1919 году от тифа. Отец — полковник танковых

войск,  погиб в  последний день боев на  Халхин-Голе.  Вы  в  1937 году кончили

Качинское училище и служили в Ленинградском округе,  сначала летали на «Чайке»,

последние два  года — на «И-16»,  участвовали в Финской войне.  Сбили лично два

самолета:  «Юнкерс-88»  и  «Мессершмит-109»,  а  также три  самолета в  группе,

награждены орденом Красной Звезды.

     Сюда  вы  приехали  получить  новое  назначение,   суть  которого  вам  не

объяснили,  но мы вам скажем:  формируются три авиационные дивизии из летчиков,

имеющих боевой опыт в Испании,  на Халхин-Голе и в Финляндии. Вы будете служить

в  одной из них.  Дивизия оснащается новейшими самолетами,  на которых никто из

личного состава еще не летал.  Вам всем будет дано время на переподготовку.  22

июня,  как вы знаете, начнется война. Кстати, вам придется контролировать себя,

чтобы никто не  догадался о  вашей осведомленности по поводу 22 июня,  9  мая и

прочих интересных дат. Последствия вам объяснить?

     — Излишне.

     — Я тоже так думаю.  Да,  раз уж речь зашла, не забудьте, что вам придется

действовать в  обстановке строгого контроля со  стороны  органов НКВД.  Правда,

этот контроль отнюдь не так тотален и страшен,  как описывают в ваше время,  но

тем не менее он существует и осторожным быть не мешает.

     — Учту.

       Итак.  Однажды  вы  с  напарником получите задание  произвести разведку

местонахождения и  маршрута движения танковой группы Гудериана.  Вы ее найдете,

но на обратном пути вынуждены будете вступить в бой с большой группой самолетов

противника.  В этой реальности вы оба погибнете, разведданные к командованию не

попадут.  Гудериан  необнаруженным  пройдет  во  фланг  обороняющимся  войскам,

совершит прорыв и в итоге окажется в опасной близости от Москвы.  А сейчас вы с

напарником договоритесь еще  до  вылета,  что в  этом случае он  уходит,  а  вы

остаетесь прикрывать его,  что  вы  и  сделаете.  В  итоге  разведка завершится

успешно, по Гудериану будет нанесен удар, и он не сможет выполнить поставленную

задачу.

     Я задумываюсь, легко сказать...

     — А что это значит — «большая группа»? Конкретнее, если можно.

     — Можно. Сначала их будет шесть, потом подойдут еще четыре.

       Ничего себе!  Нет,  по-моему,  вы определенно не в  своем уме.  Один на

десять. Да это верная смерть!

     — Я уже сказал,  что жизнь мы вам гарантируем.  На верную смерть мы вас не

пошлем.

     — Хорошо, только что-то здесь не все сходится. Когда это будет?

     — Мы вас предупредим накануне, но это будет не ранее октября.

     — Так какого лешего вы меня сюда так рано перетащили?

       Андрей Алексеевич,    я буду называть вас теперь так,  чтобы вы скорее

привыкли,  — вы сами себе противоречите. Вы же почти не летали на винтомоторных

самолетах — это первое,  а второе:  один к десяти — это действительно непросто.

Вам  необходимо будет  набраться боевого  опыта,  иначе  они  вас  растерзают в

считаные  секунды,  а  потом  возьмутся  за  вашего  напарника.  Результат всей

операции будет нулевым.  Кстати,  тот, кого мы готовили для этого задания и чье

место вы, по нелепой случайности, заняли, прошел специальную подготовку, тем не

менее он сам настоял на таком раннем сроке переброса.

     — Да,  вот еще,  я догадываюсь,  что ваш человек — это летчик ГВФ. Куда он

делся? Ведь я же согласился поменяться с ним номером.

     — Здесь имеет место еще одна случайность. Когда он с вашими друзьями пошел

в ресторан,  за коньяком, там у них произошел инцидент, в который они втянули и

нашего человека.  Сейчас он в отделении милиции, а ваши товарищи встречают утро

на гарнизонной гауптвахте.  Могу успокоить,  зачинщиками инцидента были не они.

Вернемся к нашему делу.

     — Хорошо. У меня есть вопросы.

     — Пожалуйста.

     — В случае успеха моей, как вы говорили, «миссии» Гудериан будет разбит на

подступах к Смоленску.  Следовательно,  Московской битвы не будет, Ленинград не

будет блокирован,  и вообще война может кончиться раньше и с меньшими потерями.

Тем самым мы с вами изменяем,  и довольно круто,  ход истории.  Значит, и после

войны события будут развиваться по-другому.  И, когда я вернусь в свое время, я

его не  узнаю.  Многие люди совсем не  родятся,  многие события не произойдут и

т.д. Имеем ли мы на это право?       

       В  некотором роде  имеем.  Более  подробно мы  вам  объясним все  после

завершения вашей миссии.

       Опять после!  Не слишком ли много темных мест и неувязок вы собираетесь

объяснять мне «после»?  Получается,  я должен работать вслепую, неизвестно ради

чего.

     Опять пауза.

     — Андрей Алексеевич, я вас не понимаю. Вы достойно и мужественно воевали в

Афганистане, действительно неизвестно ради чего, вслепую...

     — А вот об этом не надо.

     — Прошу прощения. Сейчас у вас есть возможность проявить себя, свои боевые

качества летчика в  самой справедливой из всех войн и  своими действиями спасти

тысячи жизней.  Ваш отец воевал под Смоленском.  Быть может,  сейчас вы спасете

его и тем самым дадите возможность появиться на свет самому себе.  А вас гложут

какие-то сомнения.  И вообще ход и исход войны, да и всей истории, определяется

не каким-то отдельным событием, а совокупностью их. Как сотни ручейков образуют

в  итоге реку,  так и множество событий,  имеющих одинаково направленный вектор

благоприятности,  определяют ход исторического процесса.  Вы  просто начитались

Бредбери и Азимова. Смело давите бабочек, пауков, убивайте врагов, на ход вашей

истории это не повлияет.

     — Ладно,  будем считать,  что вы меня убедили. Я ваш. Двигайте дальше, что

там еще.

     — А все.  Теперь ваша задача вжиться в образ,  освоить технику,  набраться

боевого  опыта,  а  накануне события мы  вас  предупредим.  Не  забудьте о  тех

аспектах поведения,  о  которых я вас предупреждал:  излишняя осведомленность и

ocторожность в  высказываниях.  Через  несколько  минут  к  вам  зайдет  Сергей

Николаев —  ваш товарищ по училищу и  Карельскому фронту,  и вы пойдете с ним в

штаб ВВС. До свидания. Удачи вам!

     — К черту! До свидания.

     Голос, хмыкнув, замолкает.

     Я жду пару минут и иду в ванную,  надо привести себя в порядок. Одеваюсь в

чужой китель.  Черт его  знает,  как  правильно носили эту форму до  войны?  На

всякий  случай  я   стараюсь  придать  себе  подтянутый  и   молодцеватый  вид.

Молодцеватость,  правда,  не совсем удается.  В  зеркале я вижу бледного нервно

покусывающего губы субъекта с сумасшедшими глазами.

     Нет,  так  не  пойдет,  надо  успокоиться.  Сажусь в  кресло,  закуриваю и

перевожу взгляд от зеркала на окно. Вид неба удивительно успокаивает нервы, это

еще Андрею Болконскому у Льва Толстого помогло.

     Только-только  я  начинаю  собирать свои  разбегающиеся в  разные  стороны

мыслишки, как раздается стук в дверь.

     — Андрей, ты готов?

     — А, Сергей, заходи. Я встаю и иду открывать.

 

     Глава 2

     Военно-воздушные силы фашистской Германии, которые должны были участвовать

в нападении на СССР,  составляли более 3900 самолетов...  кроме того, до 1 тыс.

самолетов располагали вооруженные силы Финляндии и Румынии.

     История Великой Отечественной войны, т.2

 

     В   управление  кадров  Главкома  ВВС  мы  приходим  за  десять  минут  до

назначенного срока.  Дежурный капитан отмечает нас в  списке и кивает:  «Ждите,

вызову».

     Мы присаживаемся на стулья у стены. Сергей толкает меня в бок и показывает

на дверь:

     — Ты понял?

     Я  смотрю  на  дверь.  На  ней  прибита табличка:  «Заместитель начальника

управления п/п-к  Березин Иван Дмитриевич».  Ничего,  конечно,  не понимаю,  но

киваю.

     В  приемной многолюдно.  Обращаю внимание на  то,  что здесь нет ни одного

лейтенанта.  У всех в петлицах по три кубика,  по шпале, а то и по две. Многие,

как и мы с Сергеем,  при орденах,  а уж медали -  у каждого.  Я-то знаю,  в чем

дело,  Аа Сергей теряется в догадках и строит различные предположения

     Дежурный начинает вызывать присутствующих по одному, в алфавитном порядке,

невзирая на  звания.  Вот  из  кабинета выходит  капитан Жеребцов,  и  дежурный

объявляет:

     — Старший лейтенант Злобин!

     Захожу   в   кабинет  и   по   уставу   представляюсь  начинающему  седеть

подполковнику. Он не дослушивает меня до конца:

     — Проходи,  проходи,  Андрей Алексеевич! Присаживайся. Извини, что стоя не

встречаю. Сам понимаешь...

     Я  опять  ничего  не  понимаю,  но  тем  не  менее  присаживаюсь к  столу.

Подполковник протягивает мне  через стол руку,  я  жму  ее,  а  он  возбужденно

говорит:

     — Рад,  очень рад снова видеть тебя,  Андрей! И вдвойне рад, что вижу тебя

при таких обстоятельствах.  Короче, мы формируем новую дивизию. Дивизию особого

назначения из летчиков,  имеющих боевой опыт.  Видел,  полная приемная асов! Со

всех ВВС  собрали.  И  командовать дивизией будет не  кто-нибудь,  а  полковник

Строев! Герой Испании!

     Дьявол меня забери!  Не  слыхал про такого,  но  виду не  подаю и  пытаюсь

изобразить восхищение.

     — Тебе, Андрей, выпала честь служить в такой дивизии. Твое командование не

хотело  отпускать  тебя  с  Сергеем,  но  с  Главкомом не  поспоришь.  Так  что

поздравляю! В какой только полк тебя определить? Так... Будешь служить в 129-м.

Командир полка — подполковник Лосев... Тот самый!

     Подполковник многозначительно поднимает кверху палец  и  смотрит на  меня.

Мне  эта  фамилия ничегошеньки не  говорит,  но  я  пытаюсь изобразить на  лице

восторг и энтузиазм одновременно. Актер из меня — никакой. Это не ускользает от

проницательного кадровика.

     — Ты что, Андрей, Лосева не знаешь, героя Халхин-Гола?

     — Ну как же, знаю, конечно...

     — Нет, с тобой определенно что-то не то... Ты, часом, не перебрал вчера на

радостях,  что в Москву попал? Смотри, я этого не люблю, ты знаешь. Ну, честно,

много вчера пили?

       Если честно,  был грех.  Сам не  знаю,  что со  мной,  но  вот кое-кого

действительно как бы забыл...

     — Ты, может быть, и меня не помнишь?

       Ну как же,  вас-то я не забыл...  — Я мучительно стараюсь вспомнить его

имя и отчество.

     — Еще бы ты меня забыл,  — свирепеет вдруг подполковник,  — того, кто тебя

летать учил, птенца желторотого!

     Вот сволочи! Это же надо, сунуть меня в сорок первый год, а таких вещей не

предусмотреть... Вспомнил!

       Да  что вы,  Иван Дмитриевич!  Мы  с  Сергеем еще вчера когда документы

сдавали,  подумали,  что это — вы. Только... — я не знаю, что сказать дальше, и

умолкаю.

     Подполковник добреет и понимающе кивает головой.

       Только не  поняли,  что  это вдруг Батя в  штабе оказался а  не  полком

командует? Так ведь?

     — Так...

     — Отлетался я,  Андрей. Ты думаешь, я бы отдал вас с Сергеем Лосеву? Черта

с  два!  Я бы вас к себе забрал.  Но отлетался Иван Дмитриевич.  Левую ногу я в

Испании оставил, Андрей.

     — Вон оно как! — У меня вытягивается лицо, на этот раз вполне искренне.

       Да,  вот так.  Пятерых я  там на землю спустил,  а  шестой мне — пулю в

колено.

     Подполковник замолкает ненадолго, смотрит на меня и тихо говорит:

     — Противник он серьезный, Андрей. Скоро и вы с ним силами тягаться будете,

          

     — И как скоро?

     — Не знаю, Андрей, не знаю. Знаю только, что времени у нас в обрез. Потому

и  торопимся.  Не  хватает времени всех летчиков на  новые машины пересадить да

боевой опыт им передать.  Потому вашу дивизию и формируем. Вы и технику быстрее

освоите, и воевать будете грамотно. Пыль от них полетит. Бояться вас будут, как

черт ладана. Верно я говорю?

     — Верно, Батя.

     — Но и вам достанется.  Не хотел бы я быть на вашем месте... Вру, не верь!

Завидую вам.  Ну, иди. У меня еще народу — полная приемная... Ты что-то сказать

хочешь?

     — Товарищ подполковник, если можно, то Николаева определите тоже в 129-й.

     - А  как же иначе?  Неужели я  боевых друзей разлучу?  Ну,  иди.  назовешь

дежурному номер полка, он тебе скажет, куда и когда прибыть.

     Через  час  мы  с  Сергеем идем  по  улице Горького.  Сергей не  перестает

восхищаться:

     - Это же  надо!  У  самого Лосева служить будем!  Он на Халхин-Голе чудеса

творил... Ай да Батя, ай да молодец!

     А  я его почти не слушаю,  только киваю и отвечаю односложно.  Мне страшно

интересно посмотреть на  Москву сорок  первого года.  Она  так  непохожа на  ту

Москву,  которую я в общем-то неплохо знаю.  По улицам проезжают редкие мобили:

«эмки», «ЗиСы» и еще какие-то, катят непривычно формы троллейбусы и автобусы.

     А  люди!  Очень  много  мужчин в  военной и  полувоенной форме.  Остальные

преимущественно —  в  «толстовках».  Еще штрих:  невзирая на теплую погоду,  не

видно людей с непокрытой головой,  все в кепках,  шляпах, фуражках, только мы с

Сергеем в синих пилотках.  И хотя военных на улице много,  мы с Сергеем заметно

выделяемся.  Еще бы,  два молодых офицера,  или, как тогда говорили, командира,

летчики,  да еще при орденах!  Замечаю,  что многие женщины,  особенно молодые,

смотрят нам вслед.

     Кстати, о девушках. Я, конечно, не сильный знаток истории моды, но меня не

оставляет  впечатление  какого-то   несоответствия.   По  моим  представлениям,

одевались они в это время как-то по-другому.  Во всяком случае,  плечи голые не

торчали, юбки, по-моему, были подлиннее, а каблучки пониже... Впрочем, откуда у

меня  такие  представления?  Из  довоенных фильмов?  А  что  я  из  них  видел?

«Волга-Волга»,  «Светлый путь»,  «Свинарка и пастух» да «Трактористы». Так ведь

это фильмы-то все о сельской да производственной жизни. И снимались-то они не в

сороковом —  сорок  первом,  а  гораздо раньше.  За  это  время мода,  особенно

женская, могла сильно измениться.

     Мы  выходим к  Пушкинской площади.  Здесь в  мое  время будет «Россия»,  а

сейчас...  Стоп! А это что за лошадь? Вместо памятника Пушкину я вижу какого-то

витязя на коне. Батюшки-светы! Это же Юрий Долгорукий!

     Какого черта! Нет, и площадь-то это Пушкинская, я это точно знаю.

     В  растерянности я озираюсь по сторонам.  Мы идем дальше и через несколько

сот метров я  вижу наконец и  Александра Сергеевича.  Вот оно что!  Видимо,  их

после войны поменяли местами, а я об этом ничего не знал.

     Хотя стоп!  Насколько я  помню,  Юрия Долгорукого увековечили к  800-летию

Москвы.  До войны его просто не было!  Что-то здесь не то...  Что-то с  памятью

моей стало...

     Да бог с ними,  и с Долгоруким,  и с Пушкиным! Я прислушиваюсь к тому, что

говорит Сергей, и на ходу врубаюсь.

     — Знаешь,  как-то неудобно.  Я там никого не знаю в этой компании,  и меня

никто не знает. Будут думать: приперся леший знает кто...

     — Во-первых,  не леший знает кто,  а мой товарищ.  Во-вторых,  сам знаешь,

после второй рюмки все становятся своими.  А тем более что компания простецкая:

все  ребята и  девчонки с  моего двора.  Командиры,  студенты...  Один только -

важная шишка, начинающий дипломат. Посидим, пообщаемся выпьем понемногу. Именно

понемногу.  Что ты будешь один делать? Пойдешь в ресторан и опять же напьешься.

Кстати,  Батя мне наказал,  чтобы я тебя проконтролировал в этом плане. Так что

никаких разговоров!

     — Ладно, уговорил, веди меня в свою компанию.

       Ну  и  прекрасно,  договорились.  Значит,  в  пять вечера я  тебя жду в

вестибюле гостиницы. Не заставляй меня подниматься.

 

     Глава 3

     Самый охмуреж идет! Под сладкий лепет мандолины.

     И. Ильф, Е. Петров

 

     Компания действительно подобралась неплохая. Еще не разлили по второй, а я

уже  стал здесь своим человеком.  Этому способствовали как популярность Сергея,

так и наша с ним боевая слава.

     Всего вместе с  нами собралось шестнадцать человек:  десять парней и шесть

девушек.  Среди мужчин преобладала военная форма.  Два  танкиста,  артиллерист,

моряк и два пехотинца.  Все, кроме нас с Сергеем и танкиста, лейтенанты. Важная

шишка, дипломат, оказался простецким мужиком. Зато другой штатский — журналист,

писатель и поэт держался с достоинством на уровне пресс-атташе великой державы.

Правда, после первой же рюмки его спесь как рукой сняло.

      Общий  разговор постепенно перешел на  тему  близкой воины.  Правда,  эту

близость все  понимали по-своему.  Дипломат авторитетно заявил,  что Германия к

войне не готова, что руки у нее связаны договором и Гитлер не такой безумец, то

ы затевать войну на два фронта.  Словом, он повторил те самые доводы, которые в

это время убаюкивали товарища Сталина и  его окружение.  Впрочем,  многие здесь

были того же мнения.

     Мы с Сергеем переглянулись, и он сказал вполголоса:

     «Дай-то бог. Дай-то бог до осени дожить спокойно».

     На   это  капитан-танкист  ответил,   что  осенью  войну  начинает  только

сумашедший и,  таким  образом,  вытекает,  что  войны  раньше будущей весны  не

предвидится.

     Одна  из  девушек сказала,  что  против Польши немцы  начали войну  именно

осенью.  Саша-артиллерист на это небрежно заметил:  «Мы — не Польша». Его опять

поддержали.  Я  заметил,  что  только Виктор —  моряк —  отнесся сочувственно к

словам Сергея. Дискуссия продолжалась.

     Они спорят,  а я сижу и прикидываю:  кто из них доживет до нашего времени?

Они сейчас спорят и не подозревают,  что мирной жизни им осталось всего ничего,

ровно семь недель.  С другой стороны,  как легко они об этом рассуждают!  Хотя,

конечно, откуда им сейчас знать, как она начнется, эта война! Какого напряжения

и каких жертв она потребует!  Они по наивности полагают, что это будет еще один

Халхин-Гол.  А  скажи им,  что через два месяца немцы будут в  Минске,  а через

полгода — у ворот Москвы, что будет блокирован Ленинград, что фашисты дойдут до

Волги... Не поверят! И правильно сделают.

     Возможно,  что  всего этого и  не  будет.  Не  случайно же  какие-то  силы

вмешались и направили меня сюда.  И,  судя по всему,  не одного меня.  Что-то я

ничего  не   слыхал  об   авиационных  соединениях,   подобных  нашей  дивизии,

сформированных накануне войны. Наверняка что-то еще делается.

     Поговорить бы с танкистами и моряком,  но это опасно.  Мало того,  что они

ничего не скажут,  кто знает,  может,  и рапорт завтра своему особисту подадут.

Так,  мол,  и так,  был вчера там-то,  был там летчик Андрей Злобин.  Что-то он

слишком интересовался,  как  идет  формирование новых танковых корпусов.  Да  и

слишком  уж  он  осведомлен о  характеристиках новейшей  бронетанковой техники,

откуда у летчика-истребителя такие сведения?  И поеду я вместо новой дивизии на

Лубянку.

     Нет, ну его к черту. Гоню эти мысли подальше вместе с копошащейся где-то в

глубине думкой о том,  что все-таки что-то не сходится.  Если война начнется не

так, значит, и пойдет она не так. А отсюда следует? К дьяволу! Свихнуться а это

мне  сейчас ни  к  чему.  Буду  лучше делать то,  для  чего я  здесь.  Им,  как

говорится,  виднее.  Кому все-таки «им»?  И  чего компания тем  временем меняет

тему.  Все разговаривают каком-то новом фильме.  А мне даже название его ничего

не говорит.

     После  четвертой Костя,  пехотный лейтенант,  садится к  пианино и  хорошо

поставленным голосом  запевает  «Выхожу  один  на  дорогу».  Общество  довольно

стройно подтягивает.  Я  тоже присоединяюсь.  Спели еще пару песен.  Неожиданно

Сергей достает гитару, протягивает ее мне и говорит:

     - Давай,  Андрюха, дерни что-нибудь свое. Вы знаете, Андрей — наш полковой

поэт, сам песни пишет, сам поет.

     — Серьезно?  — удивляется поэт-журналист Виктор.  — Любопытно,  любопытно!

Просим!

     Я смотрю на Сергея.  Вот уж подставил так подставил! А тот протягивает мне

гитару и широко улыбается.  Нечего,  мол,  стесняться! Ударь по струнам, продай

талант!

     Ситуация...  Чувствую на себе заинтересованные взгляды собравшихся и  беру

гитару.  Хорошо,  что хоть гитара,  а  не рояль.  Но что я  буду петь?  Я им не

Высоцкий и не Окуджава. Машинально перебираю струны.

     Какое-то чувство улавливает взгляд более,  чем другие,  заинтересованный и

более  сочувствующий мне.  Поднимаю глаза.  Почти  напротив сидит  светло-русая

девушка с  большими карими глазами,  смотрит на меня,  улыбается и  ждет.  Тоже

ждет!

     Ну, бог с вами! Я, конечно, не Высоцкий, но кто обвинит меня в плагиате? И

я запеваю «Еще не вечер!». Впечатление весьма благоприятное.

     Виктор  пытается влить  ложку  дегтя:  в  эпоху  фрегатов,  мол,  не  было

«кольтов»,  но  его  никто  не  слушает.  Все  требуют еще.  Запускаю на  пробу

«Бумажного солдатика». Тоже — на ура.

     Сергей  смотрит на  меня  квадратными глазами и  качает головой.  Он  явно

никогда не  слышал от  меня этих вещей и  сейчас гадает,  когда это я  успел их

сочинить.

     Мне наливают рюмку поглубже, я выпиваю, и меня несет...

     В  течение почти часа я  чередую Высоцкого с Окуджавой,  того со шлягерами

сначала шестидесятых, а потом и более поздних годов.

     Кареглазая Ольга подсаживается поближе ко мне и  слушает,  затаив дыхание.

Постепенно я начинаю петь персонально для нее.

     Не знаю, что там думали ее друзья, но я не о них думал, когда, глядя прямо

в  большие карие глаза,  выдавал:  «Чистая моя,  строгая,  как бы я хотел рядом

быть!» или «Посмотри,  как я любуюсь тобой, как Мадонной Рафаэлевой!». Но после

того как я  пообещал взять велосипед и  привезти ей  букет,  поскольку я-де  ее

люблю, Сергей принимает спасительное для меня решение:

     — Все,  все!  Пощадите моего товарища, он уже хрипит! Предлагаю пропустить

еще по одной и пойти прогуляться на набережную.

     Предложение принимается.  Пока  все  собираются,  Сергей  отводит  меня  в

сторону.

     — Ну, ты дал! Что раньше-то молчал?

     — Да вот, прорезалось, — только и нахожу я что сказать.

       Ну,  я  вижу,  отчего это  у  тебя прорезалось.  Девушка она,  конечно,

симпатичная,  но  предупреждаю:  если ты  на  нее глаз положил,  то  выбор твой

вдвойне неудачный.

     — Почему?

     — Во-первых, она — недотрога и гордячка...

     — Ерунда, не страшно. А во-вторых?

     — Во-вторых, она занята.

     — Кем? — оглядываюсь я по сторонам.

     — Его здесь нет, может, и к лучшему.

     — Почему это?

     — Он, знаешь ли, — Сергей мнется, — оттуда...

     — Из НКВД, что ли?

     — Угу,  — мрачно кивает Сергей,  — правда,  о нем ничего не слышно вот уже

три года, но тем не менее осторожность не помешает.

     Я  усмехаюсь.  Откуда Сергею знать,  что ребята из  «органов» делят участь

своих  подследственных с  обнадеживающей  постоянностью.  Скорее  всего  сгинул

Ольгин поклонник в лагерях, а еще скорее она — незамужняя вдова.

     — Хорошо, учту, — успокаиваю я Сергея.

     А сам задумываюсь над парадоксом.  Кто из нас старше?  Вроде бы — они.  На

целых пятьдесят лет! А с другой стороны? Я вроде бы прожил уже на пятьдесят лет

больше их и  усвоил весь опыт человечества за эти полвека.  А  с третьей — ведь

именно они и добывали этот опыт, многие — ценой своей жизни. А с четвертой? Вот

начнется сейчас война. Многие так и погибнут молодыми, они еще не умеют воевать

и  никогда уже не научатся.  А  я  умею,  и  выжить у  меня шансов больше.  А с

последней? Именно их смерти и дали это умение другим. И мне в том числе...

     С  такими мыслями я  догоняю компанию.  Там опять идет разговор о  близкой

войне.  В  центре внимания — Алексей,  капитан-танкист.  Он убеждает всех,  что

сейчас  именно танковые войска будут  играть решающую роль.  С  этим  трудно не

согласиться.  От немецких танков в первые два года нам достанется ой-ой как! Но

нельзя же так абсолютизировать какой-то один род войск.

       Танки,  конечно,  вещь серьезная...    начинаю я.  В  этот момент меня

трогает за плечо Ольга.  Она,  оказывается,  прихватила гитару и протягивает ее

мне.

       Бросьте  вы  эти  вечные  военные  споры!   Андрей,  лучше  спойте  еще

что-нибудь.

     Петь так петь.  Я  запеваю «По полю танки грохотали»,  для моряка исполняю

«Спасите наши души» и  в  завершение выдаю «Их — восемь,  нас — двое».  Когда я

заканчиваю:  «Пусть вечно мой друг прикрывает мне спину,  как в  этом последнем

бою», кто-то замечает:

     — Что-то у тебя,  Андрей,  мрачные темы возобладали. Неужели нам всем, как

ты поешь, не светит?

     — А вы что думаете?! — не выдерживаю и взрываюсь я. — Вы тут рассуждаете о

войне и  думаете,  что  это  будет еще  один Халхин-Гол  или  финская кампания?

Забудьте об этом!  Германия — это не Финляндия и даже не Япония. Мало того, что

они  уже  второй год  воюют и  опыта набрались дай  бог!  Они  уже  всю  Европу

захватили, и она теперь на них работает. Вот с кем воевать будем!

       И  что,  ты  думаешь,  мы  умереть не  сможем за Родину как следует? 

наступает на меня Саша.

     — Брось,  Александр!  Я не о том.  Умереть любой сможет, даже как следует,

если постарается.  Ты — командир, и твоя функция не в том, чтобы умереть самому

и своих бойцов рядом уложить.  Твоя функция — не допустить, чтобы им, — я киваю

в сторону девушек,  — умирать пришлось,  даже как следует!  Твоя функция в том,

чтобы враг погибал,  а  ты и  твои бойцы оставались живы и продолжали выполнять

свою задачу. Вот тогда — честь тебе и слава!

     — Ну, так не бывает, война она и есть война.

     - Правильно!  Но  только если идти на  нее  с  одной мыслью —  погибнуть с

честью, тогда лучше в тылу оставаться. Не для того нас с тобой учили.

     — А для чего, по-твоему?

     — А для того,  чтобы ты танки фашистские еще у границы расстрелял,  а сюда

не допустил.  А меня для того, чтобы бомбы на их, — я опять киваю на девушек, —

головы не падали.  И вот если мы, выполнив эту задачу, головы сложим, вот тогда

можно будет сказать: «Мертвые сраму не имут!»

     — Прав ты,  Андрей, полностью прав! — поддерживает меня Виктор. — Сраму не

имут те мертвые,  которые свой долг до конца выполнили.  А долг у нас большой и

тяжелый.  Сколько на нас, военных, страна потратила, от себя отрывая! И все это

она давала нам в  долг.  А теперь не за горами время,  когда этот долг отдавать

придется.

     Слова моряка попали в самую точку.  Во все времена народ кормил и содержал

за свой счет довольно многочисленное военное сословие.  Действительно, как бы в

долг давал. А вот всегда ли это сословие умело когда надо этот долг отдавать?

     — Хватит,  ребята, спорить, — выводит меня из размышлений женский голос. —

Спой, Андрей, еще что-нибудь на прощание, да расходиться пора. Поздно уже.

     «По нехоженым тропам протопали лошади,  лошади,  неизвестно к какому концу

унося седоков»,    пою  я,  а  молодые командиры и  их  подруги сосредоточенно

слушают меня.  По-моему,  этой песней я  задел их  за живое.  Волей-неволей,  а

каждый из них хоть как-то пытался угадать свою судьбу в том,  что скоро всех их

ждет.

     Когда я допеваю последние строчки:  «Не забыть бы тогда,  не простить бы и

не  потерять»,  воцаряется минутное молчание.  Потом  Алексей подходит ко  мне,

хлопает по плечу и признается:

     — Хорошие у тебя песни,  Андрей, настоящие. Я раньше о войне в таком плане

и не задумывался.  Ведь что мы пели? Все марши победные да «на вражьей земле мы

врага разгромим малой кровью,  могучим ударом!» Ха! — Он невесело усмехается. —

Малая будет эта  кровь или  большая,  какая разница!  Все равно многие и  очень

многие не  доживут до  конца войны.  А  вот об  этом никто из нас никогда и  не

задумывался.  Ты своими песнями нам словно глаза открыл. Полагаю, еще увидимся,

поговорим, еще что-нибудь споешь.

     — Даст бог,  встретимся, — отвечаю я, а сам прикидываю, когда только и при

каких обстоятельствах может состояться эта встреча.

     Компания  начинает расходиться.  Я  поворачиваюсь к  Ольге,  и  мы  с  ней

одновременно говорим друг другу:

     — Вы разрешите вас проводить?

     — Вы не проводите меня, Андрей?

     Все смеются вместе с нами.  Я отдаю кому-то гитару, и Ольга берет меня под

руку.

     — Только извините,  Оля,  я — провинциал,  Москвы не знаю. Так что маршрут

придется выбирать вам, а то я только до своей гостиницы и смогу вас довести.

     Ольга  кивает,  и  мы  идем  по  ночному  городу.  Каблучки  Ольги  звонко

постукивают по  тротуару.  Меня  снова  на  мгновение посещает мысль,  что  эти

блестящие красные туфельки на высоком каблучке —  из другой эпохи.  Не могли их

носить девушки 41-го года.

     Но эта мысль быстро убегает на задний план.  Ольга рассказывает о себе.  В

принципе,  и  рассказывать-то нечего.  Она —  москвичка.  Мама — бывшая оперная

певица,  после болезни потеряла голос,  сейчас преподает музыку. Отец — летчик,

она так и  сказала «тоже».  Сейчас они с мамой где-то в Белоруссии.  Сама Ольга

заканчивает  медицинский институт.  В  конце  мая  будет  сдавать  госэкзамены.

Распределили ее в Великие Луки.  Но сначала 19 июня она поедет на два месяца на

военные сборы.

     Мне  о  себе  тоже  почти нечего рассказать.  Говорю,  оставаясь в  рамках

изложенной мне легенды.

     Незаметно переходим на «ты».

     — Знаешь,  Андрей, — говорит Ольга, — мне сегодня показалось, Только ты не

смейся, что ты не такой, как все мы.

     — А какой? — настораживаюсь я.

     — Старше.  Старше нас всех.  Даже старше Алексея Климова. Старше и мудрее.

Словно ты  прожил уже большую-пребольшую жизнь и  знаешь что-то такое,  что нам

еще только суждено узнать.

     Я вздрагиваю:  неужели это было так заметно?  А Ольга продолжает развивать

свою мысль, да так, что мне становится не по себе:

     — Когда ребята спорили о войне, ты смотрел на них так, словно знал наперед

их  судьбу.  Словно ты уже знаешь,  что война начнется не в  следующем году,  а

через неделю или через месяц (!).  Знаешь,  что Алексей сгорит в своем танке на

второй день войны,  а  Виктор на  своей подлодке потонет в  Балтийском море еще

через неделю.  А  когда ты пел песню про вас с Сергеем «взлетят наши души,  как

два самолета», вообще прозвучало как пророчество.

     Я не нахожусь,  что ответить. Если у молоденькой девушки сложилось за один

вечер такое впечатление, то что говорить об опытных и подозрительных особистах!

Они меня в два счета расшифруют. А Ольга расценивает мое молчание по-своему.

     — Прости, пожалуйста, я, наверное, что-то не так сказала...

     — Нет, Оля, все так. Только я сам не знаю, что на меня сегодня нашло.

     — Наверное, ты кажешься старше из-за того, что у тебя жизнь так сложилась.

Родителей ты потерял, а тут еще и война.

     — Возможно и так, — соглашаюсь я, не желая развивать эту тему.

     Тут я  замечаю,  что мы давно уже никуда не идем,  а  стоим возле большого

нового дома. Ольга тоже спохватывается:

     — Мы уже пришли.  Вот здесь я живу. Обычно ребята в такие моменты начинают

интересоваться моими планами на  завтра.  А  тебе я  сама скажу:  планы у  меня

простые.  Дом и институт,  я к экзаменам готовлюсь. Так что свободна как птица.

Поэтому я сама спрошу тебя: а какие планы на завтра?

     — А вот этого,  Оля,  я и сам не знаю. Утром нас соберут и все скажут. Вот

тогда и будет ясность.

     — Тогда запиши мой телефон, позвонишь, как освободишься. Хорошо?

     — Обязательно.

     — До свидания, Андрей!

     Она  протягивает мне  руку.  Я  давлю  в  себе  первый порыв и  подчиняюсь

второму: беру ее руку в свою ладонь и целую длинные пальчики.

     Глаза Ольги удивленно раскрываются,  она смущается. О таком знаке внимания

к  женщинам она  только  в  книжках  читала.  Словно  испугавшись чего-то,  она

выдергивает руку и  быстро идет к  подъезду.  Но  на пороге она оборачивается и

машет рукой.

     — Так позвони завтра!

     — Непременно!

     У  ближайшего милиционера расспрашиваю о дороге в гостиницу.  Почуяв запах

спиртного,  он напускает на себя суровый вид,  но,  увидев мои знаки различия и

орден, сразу добреет.

     — Хорошо погуляли, товарищ командир?

     — Лучше некуда!

 

     Глава 4

     Первым делом, первым делом самолеты,

     Ну а девушки? А девушки — потом!

     С.Фогельсон

 

     Утром наш полк собирается в большой аудитории Военно-воздушной академии.

     Подполковник Лосев  оказывается  невысоким,  плотно  сложенным,  подвижным

мужчиной лет  тридцати —  тридцати пяти.  Черные,  чуть тронутые сединой волосы

коротко острижены.  Живые карие глаза, кажется, постоянно улыбаются, хотя общее

выражение лица —  нейтральное.  На груди —  два ордена Красного Знамени,  орден

Ленина и Золотая Звезда Героя.

     Мы узнаем,  что дивизия будет состоять из трех полков. Наш полк оснащается

истребителями  «Як-1»,  два  других,  соответственно,    «ЛаГГ-3»  и  «МиГ-3».

Освоение техники — наша первая задача.  Заниматься будем здесь и на Центральном

аэродроме.  Позже перелетим на  подмосковный аэродром.  Там  будем отрабатывать

слетанность, огневую подготовку и приемы ведения воздушного боя.

     Все  это  должно быть  закончено не  позднее 7  июня.  После этого дивизия

должна отбыть к месту постоянной дислокации. Куда, никто спрашивать не стал. Не

положено, да и так ясно.

     Примерно  через  час  начальник  штаба,   майор  Жучков,   зачитал  состав

эскадрилий  и   звеньев.   Меня   несколько   озадачило   необычное  построение

подразделений.  По-моему, до войны все было по-другому. Полк состоит из четырех

эскадрилий, эскадрильи — из четырех звеньев, а каждое звено — из Двух пар. Меня

назначают ведущим второй пары третьего звена второй эскадрильи.  Сергея —  моим

ведомым. Командир нашего звена — старший лейтенант Букин, командир эскадрильи —

капитан Волков.  Оба с боевым опытом,  а Волков к тому же сбил шесть японцев на

Халхин-Голе. Слово опять берет командир полка:

     - Товарищи командиры.  Занятия на  матчасти начнем прямо сегодня.  Времени

нам  отпущено  мало,  поэтому  заниматься  будем  по  десять  часов  в  день  и

практически без выходных. Настраивайтесь на упорную работу.

     После небольшого перерыва на обед начинаем изучать «Як-1».  Распускают нас

только часов в шесть вечера.

       Ну,  какие планы на  вечер?    спрашивает Сергей,  когда мы выходим на

улицу.

       Не знаю,  как у  тебя,  а свои я сейчас узнаю,  — отвечаю я,  подходя к

телефонной будке.

     Сергей с интересом наблюдает, как я набираю номер и жду ответа.

     — Алло! Я слушаю, — отвечает голос Ольги.

     — Это я, Андрей. Добрый вечер!

     — Андрей! Ну, наконец-то! Я уже думала, так и не дождусь.

     — А ты ждала?

     — Конечно! Где ты сейчас?

     — Возле академии.

     — Приезжай к моему дому, я через полчаса выйду. Помнишь, как добираться?

     — Разумеется. Еду.

     — И с кем это ты таким деловым тоном договаривался о встрече? — спрашивает

Сергей. — Нехорошо, нехорошо! Бросаешь старых друзей. Только боюсь, напрасно ты

с этой девушкой время потратишь. Я не знаю никого, кто мог бы похвастаться, что

она подарила ему хотя бы невинный поцелуйчик в щечку.

     — Это не аргумент, друже. Что не позволено быку, то позволено Юпитеру!

     — Ну-ну,  дерзай.  Только боюсь,  что времени у тебя на нее не будет.  Нас

здесь в оборот взяли капитально. Но если достигнешь успеха, коньяк за мной.

     Сергей оказался прав.  Освоение новых самолетов отнимает у  нас  почти все

время.  Больше того,  мы  часто остаемся допоздна в  академии или на аэродроме.

Сидим  в  кабинах самолетов,  копаемся в  моторах,  возимся с  радиостанциями и

вооружением.

     Потом начинаются полеты.  Взлет —  посадка,  взлет —  посадка...  и так до

бесконечности. Надо научиться чувствовать машину, чтобы она слушалась тебя, как

твои собственные руки и  ноги,  чтобы она стала их  продолжением.  А  для этого

нужна упорная работа и, главное, время. Очень много времени.

     Все чаще мое общение с Ольгой ограничивалось телефонными разговорами. Да и

редкие,  не чаще одного-двух раз в  неделю,  встречи продолжались не более двух

часов. Начинались они поздно, а задерживаться особо не было возможности ни мне,

ни ей.  Мне в  шесть тридцать уже надо было .  быть на аэродроме,  а у нее — на

носу госэкзамены.  Расставаясь всякий раз я давал себе слово, что сейчас возьму

ее за плечи,  притяну к себе и поцелую в приоткрытые,  зовущие, ждущие губы. Но

всякий раз  останавливала мысль,  что  очень  не  хочется делать это  вот  так,

наскоком,  наспех.  И  я  ограничивался  целомудренным  поцелуем  руки.  Случай

провести время вместе подольше,  чтобы все  сложилось само собой,  все никак не

представлялся.

     Но вот однажды...  Конец мая «обрадовал» нас погодой. Резко похолодало, на

Москву   наползли  тяжелые  низкие  тучи,   зарядили  затяжные  дожди.   Полеты

прекратились. Мы прекрасно знали, что, как только небо прояснится, нам придется

наверстывать упущенное время.  Поэтому  мы  с  тоской  и  досадой  каждое  утро

смотрели на свинцовое, низкое, ниже всех дозволенных пределов, небо.

     Мне  было обидно вдвойне.  Я  первым почувствовал,  что «Як» —  необычайно

скороподъемная машина.  Поделился этими мыслями с ребятами.  Это, мол, позволит

максимально  использовать  в   бою  вертикальный  маневр.   Меня  восприняли  с

недоверием.  Оно и понятно. Они все до сих пор летали на «Чайках» или «ишаках».

Там  все  построено  на  виражах.  А  здесь  старлей  Злобин  предлагает ломать

господствующую десятилетиями тактику воздушного боя.

     Я-то  знал,  что  прав.  Но  как это доказать?  Командир полка внимательно

выслушал меня и  предложил в  ближайший полетный день провести с  ним  на  пару

показательный бой, чтобы все могли сделать вывод, какая тактика эффективней.

       Ты прав,  Андрей.  Машина —  новая,  возможности у нее — тоже новые.  И

воевать на них надо по-новому. Иначе будут нас бить, бить и бить!

     И  вот на тебе!  Сразу после этого разговора погода испортилась.  Видя мою

кислую физиономию, Лосев каждый раз шутил:

     — Не расстраивайся, Злобин. Еще успеешь от меня трепку получить. Не спеши.

     23  мая,  прослушав на аэродроме очередную безрадостную сводку погоды,  мы

пошли в ангары ковыряться в моторах и другой матчасти.  Часа через три я говорю

Сергею:

     — Пойду позвоню Ольге. Дня три уже с ней не говорил.

       Ну-ну,  валяй.  Если  дозвонишься,  передай привет от  мокрого сокола —

Сереги Николаева. Ольга ответила сразу:

     — Андрей! Это ты? Извини, я все эти дни в институте пропадала. Мы экзамены

сдаем.

     — И как успехи?

     — Прекрасно! Завтра — последний.

     — Здорово! И когда ты его сдаешь?

     — К двум часам уже все кончится. А ты сможешь вырваться?

       Оля,  посмотри на  небо и  поймешь все сама.  У  нас сейчас вынужденное

бездействие.

     — Ну тогда жди меня завтра, в два часа, в институте, у главного входа.

     — Договорились.

     У Сергея мое сообщение вызывает приступ энтузиазма и жажды деятельности.

     — Ай да Олька!  Так она завтра настоящим лекарем станет!  Слушай, это надо

отметить, но как?

     Он на минуту задумывается, потом лицо его проясняется.

     — Завтра мы должны получить денежное довольствие.  Верно? Давай погусарим?

Ты  пойдешь ее  встретишь и  отвезешь в  ресторан,  а  я  там организую стол на

четверых.

     — На четверых?

     — Ну да! Это будет для нее сюрприз.

     — А кто такая?

     — Ты ее знаешь, она — тоже. Больше ничего не скажу, а то проболтаешься.

     — Ну ладно, как знаешь. Лишь бы погода не подвела.

       Прояснение будет только двадцать пятого мая,  так  что  не  беспокойся.

Завтрашний день — наш.

     Утром мы снова слушаем сводку погоды,  получаем денежное содержание и идем

в ангары. Около двенадцати я нахожу майора Жучкова и объясняю ему ситуацию.

     — Эх,  молодежь, молодежь, — вздыхает двадцатидевятилетний майор, — все-то

у вас одно на уме.  Ну да бог с вами, грешите! Только не перебирать! Прогноз на

завтра хороший. В шесть тридцать на аэродроме как штыки!

     — Есть как штыки!

     Без десяти два я уже как штык стою в вестибюле главного входа медицинского

института с букетом цветов.  Пожилой вахтер смотрит на меня с большим уважением

и  громко,  чтобы я  слышал,  требует у  всех  входящих студенческие билеты или

удостоверения.  Меня он  пропустил,  ничего не спросив,  только приложил правую

руку к козырьку фуражки.

     — Андрей! Ты уже здесь?

     Ко мне через вестибюль быстро идет Ольга.  Я смотрю на нее и теряюсь. Нет,

мне никогда не  разобраться в  этих вывертах и  спиральных витках женской моды.

Ольга смотрится,  как картинка из  модного журнала девяностых годов.  Но есть в

ней в то же время и что-то из эпох более ранних.  На ней короткий, чуть-чуть не

достигающий колен,  розовый плащик и  белый  бархатный берет.  На  ногах  белые

узконосые,  на  высоком каблучке ботинки или сапожки почти до  колен,  но не на

«молнии»,  как в наше время, а на шнуровке. На руках — белые лайковые перчатки.

Ольга не замечает моего замешательства. Она сияет.

     — О! И цветы? Вы очень галантны, товарищ командир,

     — Ну, как сдала?

     — Отлично!

       Тогда этот  букет ты  вполне заслужила.  Поздравляю с  почетным званием

потрошителя! Ты ведь хирург?

     — Только попадись мне на стол, разрежу в лучшем виде, — смеется Ольга. — Я

теперь мясник с дипломом врача.

     — Это полагается отметить. Едем!

     Ловлю такси и везу Ольгу в ресторан,  где нас должен ждать Сергей.  В фойе

помогаю ей снять плащ и сдаю его вместе с беретом в гардероб.  Пока Ольга перед

зеркалом поправляет прическу,  любуюсь ее фигурой, которую выгодно подчеркивает

облегающее белое платье.

     Ольга берет меня под руку.  Мы проходим в зал.  Метрдотель встречает нас у

входа и  проводит к  столику,  за которым уже сидит Сергей в  обществе красивой

стройной брюнетки.

     — Верунчик! Вот это встреча!

     Девушки обнимаются, а Сергей заговорщицки подмигивает мне.

     — Они одноклассницы.  Не виделись три года.  А сейчас Вера после окончания

кораблестроительного едет в Николаев.

     Подразумевается,  что  я  должен  хорошо знать  эту  Веру,  так  как  она,

наобнимавшись с Ольгой, бросается ко мне.

     - Андрюша!  Никак не  ожидала встретить тебя  здесь,  да  еще  и  вместе с

Оленькой!

     - Земля, она, видишь ли, круглая, — бормочу я.

     — Ой,  Оля!  Какая ты красавица! — восхищается Вера. — Как тебе это платье

идет!,

       А  ей все идет,    замечает Сергей.  — Ты,  Андрей,  еще не видел ее в

купальном костюме. Вот этот наряд ей идет больше всего.

     Ольга краснеет.

     — Болтун!

     - Все,  все!  Умолкаю.  Давайте выпьем. Герой дня сегодня — Оля. Она сдала

последний экзамен и стала дипломированным врачом. Вот за это и первый тост!

     После  этого  мы  пьем  за  Веру,  которая неделю назад  защитила диплом в

Ленинградском кораблестроительном институте. В ответ девушки предлагают тост за

нас,  при этом Ольга называет нас ангелами-хранителями,  процитировав Высоцкого

(ничего себе,  с  одного раза запомнила!):  «А  если у  них истребителей много,

пусть впишут в хранители нас...»

     — Ты же знаешь, какие у Андрея есть песни, — объясняет она Вере.

     — Я слышала его песни, но такой не знаю.

     — Ну,  тогда ты много потеряла!  — смеется Сергей.  — То, что он пел нам в

Ленинграде,  это пустяки.  Послушала бы ты его здесь!  Скажу откровенно, я и не

подозревал, что у него их столько, да каких! А ведь я его с училища знаю.

       Я  подозреваю,  что на него подействовало,  — говорит Вера и смотрит на

Ольгу.

     Та опять смущается и, покраснев, опускает глаза. Пьем мы только шампанское

и сухое вино.  Завтра предстоит полетный день, надо быть в форме, особенно мне.

Лосев выполнит свое обещание и «выбьет из меня пыль».

     В  ресторане играет музыка,  мы танцуем.  В танце Ольга невольно несколько

раз прижимается ко мне и еще больше смущается.

     Время  бежит  к  вечеру.  Пора  заканчивать пирушку.  Покидаем уютный  зал

ресторана и  выходим  под  холодный дождь.  Как  назло,  ни  одного  такси.  До

Ольгиного дома надо добираться на трамвае с  двумя пересадками.  Делать нечего.

Мы едем.

     Когда мы  доезжаем до  последней остановки,  я  обнаруживаю,  что  у  меня

кончились папиросы, и подхожу к киоску. Ольга проходит вперед. Продавец слишком

долго возится со сдачей, и Ольга успевает скрыться за поворотом.

     Спешу ее догнать и вдруг слышу, как по тротуару быстро стучат ее каблучки.

Из-за угла выскакивает Ольга, а за ней гонятся два амбала с уголовными рожами.

     — Куда ты,  кралечка!  Пойдем с нами!  — кричит тот,  что впереди, и хочет

схватить ее за плечо.

     Я перехватываю его руку и спокойно говорю:

     — А вот этого делать не надо.

     — Чего? — непонятливо спрашивает амбал.

     — Не трогай девушку, — так же спокойно говорю я.

     — Слушай,  командир,  топай своей дорогой,  пока тебя ноги носят. Здесь мы

хозяева!

     — Вот что,  хозяин,  я тебя не трону при условии,  что ты с корешем сейчас

сделаешь так, чтобы я вас искал и не мог найти. Понял?

     — Чего?

     Амбал замахивается,  но  я  упреждаю его прямым в  челюсть,  или в  «нюх»,

неважно.  Тот  валится на  тротуар,  а  я  слышу  сразу два  крика.  Истошный и

истеричный:

     — Че! На моего кореша! И Ольги, взволнованный:

     — Андрюша, сзади!

     Резко оборачиваюсь. Сзади в трех шагах уже готовый к прыжку второй амбал с

финкой в руке. Ну, ребятки, не на того напали, я вам не фраер.

     Ударом ноги выбиваю финку,  но  амбала это  не  смущает,  он  рассчитывает

расправиться со мной голыми руками.  Ха!  Шаг влево,  резкий удар локтем в шею,

пониже уха. Амбал отлетает в сторону и гулко стукается головой об асфальт.

     Тот,  которого я  ударил первым,  уже на ногах.  В  его руке тоже сверкает

финка.  Он,  в  свою очередь,  бросается на  меня,  участь кореша его ничему не

научила.

     Захватываю руку с финкой, выворачиваю назад, правой рукой хватаю за волосы

на затылке и  резко бью его коленом в  морду.  От души добавляю носком сапога в

промежность и  тут же  сам поскальзываюсь на  чем-то  и  падаю в  лужу.  Быстро

вскакиваю, готовый продолжать, но все уже кончено.

     Амбал корчится на тротуаре и хрипло воет. Я ногой наступаю ему на руку, он

затихает.

     - Я предупреждал?

     - Ну, че ты привязался? Пусти! — гундит амбал.

     — То-то, «пусти». Скажи спасибо, что в ментовку тебя с корешем не сдаю.

     Я  приподнимаю за  волосы  его  голову  и  разворачиваю в,  сторону Ольги.

                              

     — Видишь эту девушку, хозяин?                   

     — Ну, че ты пристал? Пусти!                        

     — Видишь, я спрашиваю?                        

     — Ну, вижу, — нехотя соглашается он.

     — А раз видишь,  запомни ее хорошенько и как встретишь, переходи на другую

сторону улицы.  А  поскольку ты здесь хозяин,  то и другим накажи,  один хрен с

тебя спрошу.  Если она мне хоть словом пожалуется,  я  тебя,  гундосого,  везде

найду, и уж тогда не проси, как сейчас, не пожалею. А теперь бери своего кореша

на закорки и тащись отсюда. Я сегодня добрый.

     На  прощание пинаю  амбала в  бок.  Потом  галантно подставляю Ольге левый

локоть.

     — Разрешите, сударыня, продолжить мне сопровождать вас?

     Ольга,  смотревшая на всю эту сцену затаив дыхание,  оживает и протягивает

руку   в    белой   перчатке,    но    тут   же   испуганно   отдергивает   ее.

         

     — Ой, Андрюша! У тебя весь китель...                

     В пылу схватки я совсем забыл о своем падении в лужу;

     Стою в нерешительности:  что делать? Не могу же я в таком виде ехать через

всю Москву.

     Ольга предлагает мне то, о чем я не решаюсь попросить ее:

     — Пойдем ко мне. Просушишься и почистишься. Я с радостью соглашаюсь.

     Мы  доходим до подъезда,  поднимаемся на третий этаж и  входим в  прихожую

большой квартиры.

     — Снимай китель,  — командует Ольга. Она несет китель на кухню, вешает его

над плитой и зажигает сразу все конфорки. На одну из них она ставит чайник.

     — Пока он сушится, мы чайку попьем. Посиди пока здесь, а я переоденусь.

     Она  уходит  в  комнаты и  через  несколько минут  возвращается в  розовом

халатике и  почему-то в сапожках.  Поймав мой недоуменный взгляд,  она виновато

поясняет:        

       Шнурки намокли,  никак не развяжу.  Придется подождать,  пока высохнут.

                           

     Не  говоря ни  слова,  я  присаживаюсь к  ее  ногам и  начинаю развязывать

намокшие шнурки.  Узелки действительно тугие, поддаются с трудом. В этот момент

замечаю,  что Ольга запустила пальцы в мои волосы и ласково теребит их. Наконец

я  справляюсь со шнурками,  ловлю Олины ладони и поднимаюсь.  Она смотрит мне в

глаза.  Мне становится все понятно.  Я целую сначала ее теплые ладони,  а потом

припадаю к  чуть  приоткрытым,  ждущим губам.  Когда я  отрываюсь от  нее,  Оля

проводит рукой по глазам, улыбается и, словно обессилев, опускается на табурет.

     Снова присаживаюсь, расшнуровываю сапожки до конца и снимаю их, задерживая

в ладонях маленькие ножки с высоким подъемом и длинными пальчиками.

     — Где у тебя домашние туфли?

     — В прихожей.

     Я отношу сапожки в прихожую и нахожу там розовые бархатные домашние туфли.

Приношу их на кухню. Оля сует в них ноги и почему-то шепотом говорит:

     — Давай пить чай.

     Она снимает с  плиты чайник,  и  мы идем в комнату.  Оля усаживает меня на

диван,  а  сама начинает хлопотать возле небольшого столика.  Накрыв стол,  она

садится в кресло напротив, и мы начинаем чаепитие.

       Андрей,  а  не  слишком ли ты жестоко обошелся с  этими?    На лице ее

появляется гримаска отвращения.

     — Думаю, что нет. Или ты считаешь, что лучше, если бы они жестоко обошлись

с тобой и со мной?

     Она мотает головой.

     — Ну и хорошо. А этот урок они запомнят надолго.

     Оля согласно кивает и тянется за печеньем. Неловкое движение задирает полу

халатика и обнажает красивое бедро. Заметив мой взгляд, она смущенно поправляет

халат.  Потом допивает чай,  поглядывая на  меня  поверх чашки своими огромными

темными глазищами. Допив чашку, она вдруг решительно встает и, присев ко мне на

диван, обнимает меня за плечи и прижимается щекой к моей щеке.

     Мы сидим,  обнимаясь,  целуемся,  и  нам не надо никаких слов.  Оля уже не

обращает  внимания  на  полы  своего  халата,  которые  распахнулись  внизу  до

пределов, близких к непристойности.

     - Китель! Он же сгорит!

     - Нет, вроде паленым не пахнет.

     Мы бежим на кухню, Оля сдергивает с веревки мой китель. Он — горячий.

     В прихожей я очищаю его от грязи и одеваюсь.

     — Ты сразу стал каким-то официальным,  — шутит Оля.  Я целую ее. Она вдруг

спохватывается и оборачивается к окну. Там уже темно.

     — А время-то уже!

     — Мне пора. Завтра рано утром у меня полет.

       Андрюша,  звони  в  любое время,    шепчет Оля,  когда я  целую ее  на

прощание.

     Хороший прогноз оправдался,  и  мы снова начинаем полеты.  В  этот же день

Лосев «выбивает из меня пыль». Где мне тягаться с асом Халхин-Гола. Но главного

мы с  ним добились.  Теперь весь полк поверил,  что секрет победы в современном

бою — это умелое использование возможностей машины на вертикальном маневре.

     — Вот это мы и начнем завтра осваивать, — говорит Лосев, — когда перелетим

на подмосковный аэродром. Там будет где развернуться.

     Наутро мы  перелетаем на  новую базу.  Здесь вообще нет времени ни на что,

кроме полетов.  Летаем и днем и ночью.  Стреляем,  штурмуем. Работаем в составе

звеньев,  пар,  эскадрильи и полка. Отрабатываем операции прикрытия, расчистки,

патрулирования.  Ведем одиночные и групповые бои.  Десять дней промелькнули как

один. Погода стоит великолепная, и мы наверстываем упущенное время.

     Утром 6 июня начальник штаба объявляет:

       Все.  Сегодня полетов не  будет.  Завтра  вылетаем к  месту  постоянной

дислокации.  Техсоставу подготовить машины к перелету.  Летный состав свободен.

Вылет завтра в шесть часов. Штурманам эскадрилий остаться.

     Мы  с  Сергеем бежим в  поселок звонить в  Москву.  Это,  судя  по  всему,

последняя наша возможность встретиться с подругами.

     Меня  соединяют первым.  Сообщаю Ольге новость.  Она  на  несколько секунд

задумывается, потом предлагает провести этот вечер на подмосковной даче.

     — Вере я сама позвоню, приезжайте с Сергеем на Савеловский вокзал.

     По  пути мы  захватываем две бутылки вина,  кое-какой закуски и  через час

встречаемся с  девушками на  вокзале.  Они одеты по-летнему:  в  легких светлых

сарафанах и босоножках.

     Рядом с ними мы в военной форме и сапогах смотримся тяжеловесно.

     Еще через час мы уже на даче у Ольги.  Дача стоит в лесу, на берегу озера.

Место живописное и,  главное, безлюдное и тихое. Слышно только щебетание птиц и

плеск рыбы в озере. Девушки быстро что-то готовят на кухне. Потом они тащат нас

к лодке, стоящей у небольшого причала, и сажают на весла.

     — Куда едем? — спрашивает Сергей.

     — Курс на остров! — командует Ольга.

     Ближе  к  противоположному берегу расположен небольшой островок,  поросший

кустами и березками.  Пристав к острову, мы вытаскиваем лодку на песок. Девушки

распоряжаются:

     — Сначала купаться!  Пировать будем потом.  -    Они сбрасывают сарафаны и

остаются в  купальниках.  Серега не  соврал.  Ольга в  своем зеленом купальнике

смотрится великолепно. Она замечает мой восхищенный взгляд и смущается. Было бы

чего! С такой фигурой в наше время ей была бы обеспечена карьера фотомодели.

     Вдоволь наплескавшись,  садимся «к столу».  Сергей объявляет тост: «За то,

чтобы эта встреча была не последней!» Мы пьем, а мне становится грустно. Завтра

мы улетаем, а еще через две недели начнется война. Так что эта встреча — именно

последняя.  Я стараюсь ничем не выдавать своих мрачных мыслей,  но, видимо, это

плохо мне удается.  По  крайней мере,  от  Ольги-то  я  не  сумел скрыть своего

настроения.

     — В чем дело? — шепчет она.

     — Мы же завтра улетаем...

     — Но жизнь-то завтра не кончается. У тебя будет отпуск, еще встретимся.

     Я смотрю на нее и улыбаюсь.  Как хорошо,  что она не знает,  что ближайший

отпуск у нас будет не раньше чем через четыре года,  да и то только у тех,  кто

доживет.

     Ольга  понимает мою  улыбку по-своему и  успокаивается.  Но  чем  ближе  к

вечеру,  тем печальнее становятся ее  глаза.  Она как-то странно поглядывает на

меня,  и  у  меня складывается впечатление,  что  она  уже  жалеет о  том,  что

пригласила сюда Веру с Сергеем. Мне приходит в голову мысль, что, если я сейчас

намекну ей,  что не прочь бы остаться здесь с ней на ночь,  она, не раздумывая,

согласится. Но это — невозможно. В пять утра мне надо быть на аэродроме. Сейчас

не девяностые годы. Попутку ночью не поймаешь ни за какие деньги.

     С  сожалением начинаем собираться.  Девушки провожают нас до станции.  Они

остаются ночевать здесь.

     — Андрюша,  я 19-го уезжаю на сборы,  в войска. До этого времени буду жить

здесь.  Если окажешься в Москве, ко мне домой не заходи, приезжай прямо сюда, —

говорит мне Ольга. — Я буду ждать.

     — Оля, не жди напрасно. Мы завтра улетаем на запад.

     Когда теперь мы сможем вернуться?

     — Кто знает... все равно я буду ждать. До конца.

     Не  стесняясь присутствием Сергея и  Веры,  она повисает у  меня на  шее и

крепко целует. В поезде Сергей шутит:

     — Ну,  друже,  с меня — бутылка! Я глазам своим не верил, когда видел, как

тебя целует наша Снежная королева.

     Я  только отмахиваюсь.  Ольга потеряна для  меня уже навсегда.  До  начала

войны — две недели.  Даже если мы с ней и выживем,  то все равно меня здесь уже

не будет.  Будет настоящий Андрей Злобин. Впрочем, может быть, это и к лучшему.

Кто знает, одобрит ли настоящий Злобин мой выбор.

 

     Глава 5

      Я клянусь, что это любовь была.

     Посмотри, ведь это ее дела!

     Б.Окуджава

 

     Ровно в  шесть взлетает первая эскадрилья.  Мы  сидим в  самолетах и  ждем

команды.  Техсостав грузит  в  «Ли-2»  «движимое имущество» и  загружается сам.

Этими  же  самолетами летят  три  оказавшиеся «безлошадными» летчика.  Вчера  в

моторах их машин нашли заводские дефекты, и инженер Котиков дал заключение, что

до Елизова они не дотянут.  Новые моторы прибудут не ранее 12—13-го числа.  Три

«Яка»  сиротливо  стоят  на  стоянке.  А  у  нас  впереди  длительный  перелет,

практически на пределе дальности.

     Пошло первое звено,  за ним — второе.  Наша очередь-«Як» быстро катится по

бетонке,  шасси постукивают на стыках плит.  Быстрее,  еще быстрее.  Вот воздух

подхватывает легкую машину, и она — в своей стихии.

     Пристраиваемся к своим,  нас догоняет четвертое звено, и комэск берет курс

на Белоруссию.  Вот и  все.  Я лечу на войну.  Будем считать,  что мирная жизнь

кончилась.

     Два с лишним часа полета, и впереди открывается полевой аэродром. Садимся.

Нам командуют,  куда рулить.  Заруливаю куда-то чуть ли не в лес.  Только когда

выхожу на поле вижу, что из небольших просек торчат носы «Яков». Через какое-то

время приземляются остальные две эскадрильи. «Ли-2» с техниками — еще в полете.

Лосев, не дожидаясь их, собирает нас прямо на стоянке, под деревьями..

     — Товарищи командиры!  Мы прибыли к месту постоянной дислокации. Начальник

штаба выдаст вам карты.  По  ним вы  сегодня изучите местность,  район полетов,

расположение соседних частей  и  все  необходимое.  Завтра приступаем к  боевой

работе.  Заниматься будем по расписанию, которое также доведет до вас начальник

штаба. Сразу скажу, какова наша задача в случае начала боевых действий.

     Командир смотрит на небо в  западном направлении,  словно оттуда уже летят

самолеты противника.

     — Первая наша задача: воздушное прикрытие стратегических узлов — Осиповичи

и Бобруйск,  а также переправ через Березину и Птичь.  Вторая задача: перекрыть

противнику воздушный коридор на Могилев и  Оршу.  Третья задача:  сопровождение

нашей бомбардировочной и штурмовой авиации.

     Подполковник задумывается на несколько секунд и добавляет:

       И  главное.  Ввиду того,  что  наша дивизия особая,  командование будет

ставить перед нами и другие задачи,  так сказать, повышенной трудности. Задачи,

которые обычным соединениям могут оказаться не по зубам.

     Он снова замолкает,  теперь уже на несколько минут. Несколько раз проходит

перед нами взад-вперед,  глядя себе под ноги и нерешительно жуя губами. Наконец

он говорит:

     — И вот еще что.  Я специально не стал дожидаться техников и собрал только

летный состав.  Имейте в  виду и  будьте к этому готовы.  Боевые действия могут

начаться  в  любой  ближайший день.  По  сведениям из  штаба  округа,  Германия

сосредоточила на  нашей  западной границе огромные силы,  в  том  числе ударную

стратегическую авиацию.  Не  сегодня-завтра вся эта мощь обрушится на  нас.  Не

будем  питать  иллюзий на  этот  счет.  Так  просто такие  силы  на  границе не

концентрируются.  Превосходство у  противника не  только количественное,  но  и

качественное.  В  соединениях,  базирующихся западнее  нас,  «И-16»  и  «Чайки»

составляют более семидесяти процентов.  Летный состав в подавляющем большинстве

боевого опыта не имеет.  Делайте выводы.  Через час после начала — это полетное

время бомбардировщиков от границы до нас —  нам придется вступить в бой.  Как я

уже  сказал,  это  может  произойти в  любой  ближайший час.  Отсюда  некоторые

особенности. Полк будет расквартирован в селе, что в двух километрах отсюда, но

на аэродроме будет постоянно дежурить, днем и ночью, одна эскадрилья.

     На  другой день  с  утра  начинаются полеты.  Изучаем местность,  объекты,

отыскиваем  запасные  площадки.  Часто  встречаемся в  воздухе  с  «ЛаГГами»  и

«МиГами» двух других полков нашей дивизии.

     Глядя на стремительные,  но тяжеловатые, хищные силуэты «МиГов», я прихожу

к  интересной мысли.  Что,  если попробовать отработать с  ними взаимодействие?

«МиГи» прекрасно проявляют свои качества на больших высотах. На средних и малых

они тяжеловесны и не так маневренны. Можно было бы сделать «бутерброд». Внизу —

мы или «ЛаГГи»,  вверху -— «МиГи». Мы бьем противника внизу и гоним его наверх,

где его будут ждать «МиГи». Там они будут иметь неоспоримое превосходство.

     Делюсь  своими  мыслями  с  майором Жучковым.  Тот  слушает с  интересом и

внимательно на меня смотрит.

     — Далеко пойдешь,  Злобин. А у тебя ничего, варит! Ты, оказывается, можешь

не только за ручку держаться да на гашетку давить. Слетаю-ка я завтра к Иванову

(начальник штаба 130-го полка), перетру этот вопрос и вместе с ним — к Строеву.

Но учти,  Злобин, я тебя представлю как автора этой идеи. Так что готовься, все

шишки на тебя посыпятся.

     Через  день  мы   уже   начинаем  отрабатывать  со   130-м   полком  строй

«бутерброда».  «МиГи» ходят за нами с  превышением в  2000 метров и отставая на

километр-полтора.  128-й полк «ЛаГГов»,  имитируя «противника»,  попадает между

нами, словно между молотом и наковальней. Эффект убийственный!

     Я  хожу в  героях.  Еще  бы,  за  три  недели я  предложил две тактические

новинки,  и  обе оказались эффективными.  Уже все три полка отрабатывают бои на

вертикалях. В полк прилетает комдив и вызывает меня.

     — Пойдешь, Злобин, в штаб дивизии?

     — Товарищ полковник,  я — летчик с боевым опытом.  Считаю, что мое место в

строю.

     — Верно считаешь.  Потому и не приказываю, а просто предлагаю. Оставайся в

строю.  Но учти: я на тебя глаз положил и зуб наточил. Пойдешь на повышение. Со

звеном справишься?

     — Я звеном уже командовал. Справлюсь.

     — А с эскадрильей?

     — Должен справиться.

     — А с полком?

     — Малость опыта набраться и...

     — Ну а с дивизией? — хитро прищуривается Строев.

     — Нет, товарищ полковник, не смогу. Шпал не хватает, — показываю я на свои

петлицы. Окружающие хохочут.

       Лосев!  — говорит комдив.  — Вот этого старлея никогда не представляй к

капитану.  Он,  как только первую шпалу получит, сразу меня с тобой подсиживать

начнет.

     Сергей  где-то  раздобыл гитару  и  теперь  каждый  вечер  заставляет меня

«давать  концерты».  Сначала  моими  слушателями и  ценителями были  летчики  и

техники нашей  эскадрильи,  потом  на  огонек  начинает собираться чуть  ли  не

полполка. Частенько приходит и Лосев.

     Он,  оказывается,  тоже  хорошо играет на  гитаре и  поет красивым высоким

голосом.  Очень  быстро  он  осваивает мой  репертуар,  и  теперь  редкий вечер

проходит без нашего дуэта.

     Утром 13 июня меня вызывает майор Жучков.  В штабе я застаю своего комэска

и  командира звена  первой эскадрильи —  старшего лейтенанта Степанова.  Жучков

выдает нам командировочные предписания.

       Через  час  на  наш  подмосковный аэродром идет  «Ли-2».  Мотайте туда,

примите наши «Яки» и гоните их сюда.

     «Яки» мы застаем уже заправленными,  подготовленными к перелету.  Получаем

полетные задания. Нам предлагают пообедать, но мы отказываемся.

     - Дома обед стынет, — шутит Волков.

     Запускаем моторы. Мне кажется, что мотор моего «Яка» эвучит как-то не так,

с  надрывом.  Прибавляю оборотов.  Так и  есть.  Глянув на  датчик температуры,

поспешно глушу мотор.

     — В чем дело, старлей? — вскакивает ко мне на плоскость командир БАО.

     Я молча показываю на датчик температуры. Капитан свистит от удивления.

       Как же  так?  Час назад пробовали,  все было в  норме.  По  его команде

техники поспешно «раздевают» мой «Як».  Два цилиндра буквально раскаленные.  Их

охлаждают и  снимают головки.  Мы  не  верим  своим глазам.  Некогда зеркальные

стенки цилиндров нещадно изодраны, а поршни ощетинились мелкой стружкой. Откуда

она взялась? Еще через полчаса техники ставят диагноз: диверсия на заводе.

     — Ну, старлей, в сорочке ты родился. А если бы в воздухе?

     — Лучше без если. Что делать-то будем?

     Капитан убегает. Быстро вернувшись, говорит, что новый мотор придет только

к  концу дня 17-го.  Ночью его поставят и  опробуют,  а утром 18-го можно будет

лететь. Мы связываемся со своим полком и попадаем прямо на Лосева.

     — Волков и Степанов, гоните машины сюда. Злобину продлеваю командировку до

18-го. Нечего ему взад-вперед мотаться.

     Ребята улетают, а я иду к коменданту.

       Товарищ майор,  разрешите отлучиться в  Москву.  Здесь мне до 18-го все

равно делать нечего.

     Майор удивительно легко соглашается.  Видимо,  ему не  хочется возиться со

мной:  устраивать с  жильем,  ставить на  довольствие.  Он сразу выписывает мне

увольнительную до 18 июня.

     — Смотри не перегуляй, а то под трибунал попадешь.

     — Как можно!

     Выхожу из комендатуры и бегом к станции.  Через два часа я уже иду быстрым

шагом по проселочной дороге к Ольгиной даче.  Она говорила,  что до 19-го будет

жить там. Представляю, как она сейчас обрадуется!

     Странно,  на  даче  никого нет.  Она  закрыта.  Присаживаюсь на  веранде и

задумываюсь,  как мне поступить?  Ехать в Москву? В этот момент замечаю, что на

веранде стоят Ольгины белые босоножки.  Хм!  Она из Москвы приехала в  них,  Не

могла же она в город уехать босиком.  Может быть,  купается?  Тогда почему дача

заперта? В голову начинают лезть всякие неприятные мысли.

       Поздно мы  с  тобой поняли,  что  вдвоем вдвойне веселей...—  доносится

справа знакомый голос.

     — Даже проплывать по небу, а не то что жить на земле! — громко продолжаю я

припев.

     — Ой! — Из-за кустов на тропинку выходит Ольга. — Андрюша!

     Она  стоит  передо мной  босиком,  несколько растерянная.  В  руках у  нее

авоська с хлебом и бидон. Бидон она ставит на тропинку, авоську роняет на траву

и  бежит ко мне.  На глазах у нее слезы.  Ольга обнимает меня за шею,  целует и

прижимается мокрыми глазами к моей щеке.

     — Я знала,  я верила,  что придешь!  Ты не мог не прийти. Ведь я так ждала

тебя,  мне  так  много надо тебе сказать...  Она  замолкает и  смотрит на  меня

виновато.

       А сказать-то и нечего.  Все слова из головы вылетели.  Как тебе удалось

вырваться?

     Я коротко объясняю. Она, словно не веря, закрывает глаза и качает головой.

На губах — счастливая улыбка.

     — Целых четыре дня. Это судьба!

     Целую ее, забираю хлеб и бидон с молоком. Ольга проводит меня на дачу.

     — Ты, наверное, голодный?

     — С семи утра ничего не ел, — сознаюсь я.

     — Сейчас я тебя обедом накормлю, потом искупаемся, а потом...

     Она подходит к буфету и достает бутылку сухого вина.

     — Потом отметим нашу фатальную встречу.

     — Почему фатальную?

     — Потом объясню. Пойдем обедать.

     Ольга  оказалась  более  радушной  хозяйкой,  нежели  искусным  кулинаром.

Впрочем,  я не стал придавать этому особого значения.  Наскоро поглощаю то, чем

она меня угостила. Пока пью молоко, Ольга уходит переодеться и через пять минут

возвращается в своем зеленом купальнике.  Оставляю свою форму на причале,  и мы

на лодке плывем к островку.

     Там мы самозабвенно купаемся, ныряем, гоняемся друг за другом в прозрачной

до  синевы воде.  Москва еще  не  успела отравить все Подмосковье промышленными

отходами.  Погони заканчиваются долгими объятиями,  поцелуями и ласками,  потом

кто-то из нас вырывается, и все начинается сначала.

     Со стороны это выглядит,  наверное, не только смешно, но и глупо. Взрослые

дядя  и  тетя  гоняются в  воде друг за  другом брызгаются,  хохочут,  кричат и

взвизгивают.  И  никак не могут остановиться.  В другой раз я бы и сам при виде

этой сцены пожал плечами. Но стороннему наблюдателю никогда не понять поведения

влюбленных, не постичь их логику. Впрочем, какая логика может быть у любви? Она

сама по себе не логична.  Если бы люди в  любви руководствовались логикой,  род

человеческий давно бы  уже  пресекся.  Наше сумасбродное,  плескание прекращают

сумерки.

     — Ой! Уже вечер. Темнеть начинает. Давай к дому, - предлагает Ольга.

     На причале я нагибаюсь, чтобы подобрать свою форму, но Ольга останавливает

меня:

     — Оставь!  Неужели так и будешь ходить передо мной в кителе?  Сейчас я дам

тебе во что переодеться.

     Через минуту она выносит мне рубашку песочного цвета с  короткими рукавами

и такого же цвета шорты. Я удивленно смотрю на них. Откуда?

     — Это папа привез из Испании,  — поясняет Ольга.  — Он хотел носить это на

даче, но мама сказала, что он в этом похож на колонизатора. Одевайся.

     Она уходит в дом.  Быстро одеваюсь,  мокрые трусы вешаю на перила веранды.

Через  несколько минут выходит Ольга в  тонком коротком халатике синего цвета с

большими белыми  многоконечными звездами.  Свой  купальник она  тоже  вешает на

перила.

     — Пойдем ужинать.

     Дача не электрифицирована.  В  комнатах уже темно,  и Ольга ставит на стол

два подсвечника на две свечи.  На столе —  бутылка вина,  бутерброды,  конфеты.

Освещены только столик и  диван,  на  который мы  и  садимся.  По углам комнаты

колеблются тени.  Ольга разливает вино,  потом нерешительно смотрит на  меня  и

спрашивает тихо:

     — Когда тебе надо уезжать, чтобы успеть попасть на аэродром?

     — Около одиннадцати.

     Ольга вздыхает, и я торопливо поясняю:

     — Но,  в принципе,  мне можно туда и не спешить.  У меня увольнительная до

восемнадцатого июня.

     А сам думаю,  где я буду ночевать,  если Ольга не решится сегодня оставить

меня здесь. Но ее лицо светлеет.

     — Значит, и спешить не будем. Заночуешь здесь.

     — Удобно ли?

     — Сегодня все удобно.

     Она поднимает бокал.

     — Ты спрашивал,  почему наша встреча фатальная?  Давай выпьем за нее,  и я

тебе все объясню.   

     Мы выпиваем,  Ольга порывается что-то сказать, но я опережаю. Положив руку

на ее ладонь, говорю:

     — Оля,  мы скоро расстанемся, скорее всего надолго, возможно, навсегда. Но

я  хочу,  чтобы  ты  знала.  Я  люблю тебя.  Люблю уже  давно,  с  первой нашей

встречи...

     Оля почему-то смеется. Я удивленно поднимаю брови.

     — Андрюша!  Ты опередил меня. То же самое хотела сейчас сказать и я. Почти

слово в слово. Действительно, сейчас такое время, что трудно загадывать даже на

месяц вперед.  Когда ты уехал,  я решила: если не вернешься, значит, так тому и

быть. А если вернешься до моего отъезда, значит —  это моя судьба...

     Я прерываю ее поцелуем и спрашиваю:

        Так я  все-таки не  понял,  чего ты  больше хотела,  чтобы приехал или

наоборот?

     — А ты как думаешь?

     — Думаю, хотела, чтобы приехал.

     Вместо ответа Оля обнимает меня и целует.  Оторвавшись от меня,  она снова

наполняет бокалы и предлагает:

        — Выпьем за нашу судьбу.

     Вино  мы  «закусываем» долгим поцелуем,  таким долгим,  что  перехватывает

дыхание.  Оля упирается мне в  плечи,  отстраняется назад и смотрит мне в глаза

долгим внимательным взглядом своих больших темных глаз.  Она медленно, словно в

полусне,  расстегивает две верхние пуговки халата, берет мою руку и кладет себе

на грудь. Сама она при этом закрывает глаза и затаивает дыхание.

     Я  осторожно ласкаю  упругую  девичью грудь  с  твердеющим розовым соском,

пропуская его между пальцами,  целую его, нежно захватывая губами. Оля вздыхает

и расстегивает свой халатик до конца. Дальше все происходит уже само собой.

     Время для нас перестает делиться на день и ночь,  утро и вечер. Мы живем в

каком-то  своем измерении.  Отдыхаем,  когда устаем,  бодрствуем,  когда любим.

Когда  в  нас  просыпается голод,  я  иду  на  кухню  и  демонстрирую Оле  свои

кулинарные способности.

     Иногда, чтобы взбодриться, мы идем на озеро. Если это ручается днем, то мы

из предосторожности облачаемся. Причем Оля принципиально не застегивает верхнюю

часть купальника,  а заправляет ее под нижнюю, оставляя грудь открытой солнцу и

моим восхищенным взорам.           

     Я  вдохновенно  обучаю  ее  премудростям сексуальной культуры,  которой  я

вдосталь хлебнул в наши развращенные восьмидесятые-девяностые годы.  И хотя это

на  нее,  дитя  сороковых,  производит  впечатление  разорвавшейся  бомбы,  она

оказывается на редкость способной ученицей.  Все она схватывает с лету и во все

привносит что-то свое, неповторимое.

     Особенно по душе пришлась ей поза «наездницы». Ее Оля исполняет виртуозно,

с  вдохновением.  Она  то  откидывается назад,  то  садится прямо,  как струна,

закрывая глаза и  прислушиваясь к своим и моим ощущениям.  То она почти ложится

на  меня,  пожирая мое  лицо  своими  темными,  бездонными,  широко  раскрытыми

глазищами.  Моими руками она манипулирует,  как своими:  кладет их  то  на свои

бедра, то на ягодицы, то на талию, то на грудь, то сплетает их на плечах или на

шее — словом, руки мои находятся там, где они ей в данный момент нужнее.

     Каким-то  образом,  постигая мое  состояние,  она  то  почти замирает,  то

ускоряет движения,  то снова замирает,  и  в  итоге мы приходим к  финишу почти

одновременно. Она падает на меня усталая, но безмерно счастливая.

     Но,  невзирая на это состояние опьянения любовью, где-то в подсознании все

равно копошится предчувствие близкой общей беды.  В предрассветных сумерках Оля

лежит головой у  меня на  груди и  смотрит в  окно.  Я  глажу ее густые длинные

волосы, а она вдруг шепчет:

       Знаешь,  Андрюша,  мне кажется,  что мы с тобой спим и видим прекрасный

сон, но вот-вот зазвенит будильник, и все закончится кошмарным пробуждением...

       У  всех будильников есть такие кнопочки,    пытаюсь я  перевести это в

шутку, — надо эту кнопочку нажать и досмотреть сон.

     — Нет, Андрюша, — не поддерживает шутки Оля. — этот будильник кнопочкой не

выключить,  ее у него просто нет.  И самое страшное,  что,  когда он прозвонит,

жить нам останется, быть может, всего ничего, а счастью нашему — и того меньше.

     Я  внутренне содрогаюсь от  воистину пророческих слов  Оли.  Откуда у  нее

такое  предчувствие?  И  что  ей  сказать?  Утешать,  врать,  что  это    игра

воображения?

     — Не надо об этом, — я целую ее, — пойдем лучше на озеро, уже утро.

     Оля, как будто это не она только что высказывала мрачные мысли, живо бежит

на кухню и собирает на скорую руку завтрак. Мы плывем на остров..

     Возвращаемся мы,  когда солнце стоит уже довольно высоко.  Я гребу,  а Оля

полулежит на корме,  закрыв глаза, подставив утреннему солнцу лицо и обнаженную

грудь.  Медленно гребу и любуюсь ее фигурой.  Сергей был тысячу раз прав, когда

говорил,  что в купальнике от нее глаз не оторвешь. Бедняга, он не видел ее без

купальника.

     Внезапно Оля испуганно ойкает и поспешно натягивает купальник на грудь. Ее

расширившиеся до предела глаза смотрят куда-то за мою спину.  Оборачиваюсь.  На

причале возле  моей  аккуратно сложенной формы  стоит  генерал-майор  авиации с

четырьмя орденами Красного Знамени и  Золотой Звездой на  груди  и  внимательно

смотрит на нас. Я цепенею. Лодка по инерции проходит вперед и ударяется носом в

Причал.

     Ольга, пискнув: «Ой, папка!», стремительно выскакивает из лодки и исчезает

в доме.  А мне бежать некуда. Положение мое довольно пикантное, но субординация

есть субординация.  Выхожу из лодки и,  совершенно забыв, что я в одних трусах,

представляюсь, став во фронт:

     — Старший лейтенант Злобин, 129-й истребительный полк 44-й авиадивизии.

     — Оденьтесь, старший лейтенант! — хмуро бросает генерал.

     Начинаю одеваться, а он спрашивает:

     — Это ваша дивизия дислоцируется под Елизовым?

     — Так точно.

       Хм!  А  что это вы делаете здесь,  в Подмосковье?  Отрабатываете боевое

взаимодействие?

     Я уже одет и коротко объясняю генералу, почему я здесь, а не в Елизово.

     — Так.  Значит,  завтра улетаете?  — Он замечает на моей груди орден. — За

что награда?

       Финская  кампания.  Шестнадцать боевых  вылетов,  два  сбитых,  товарищ

генерал.

     —- Вояка, значит! — Лицо генерала добреет. — И много вас таких в 44-й?

     -- Почти все, товарищ генерал.

     — Слыхал я про вас,  слыхал. — Генерал замолкает, потом тихо спрашивает: —

Ну а это как прикажешь понимать?

     Он  кивает через плечо в  сторону,  куда исчезла Ольга.  Что ему ответить?

Задумываюсь на секунду и отвечаю просто:

     — Любовь.

     Генерал с интересом смотрит на меня, я жду, что он скажет. А он неожиданно

улыбается.

     — Любовь,  говоришь?  Ну,  бог с вами,  любитесь! Совет, как говорится, да

любовь.    Лицо генерала вдруг снова становится серьезным.  — Ох,  не вовремя,

старшой, не ко времени посетила вас эта любовь.

     — А она, товарищ генерал, на время не смотрит.

     — Вот как?  — Генерал задумывается ненадолго и хлопает меня по плечу.  — А

ведь ты прав,  черт возьми!  Она всегда не вовремя и всегда вовремя.  А уж если

пришла сразу и к ней,  и к нему,  то уж тут ничего не поделаешь. Хоть земля под

ними разверзнись,  а  они  все  обниматься будут.  Так в  обнимку в  пропасть и

полетят. Как зовут-то тебя, сын?

     — Андрей.

     — А меня — Иван.  Иван Тимофеевич.  Пойдем в дом.  На пороге нас встречает

Ольга. Она уже в сарафане и босоножках. Конечно, здорово смущена, но держится.

     — Папа, а мама где?

     — В Москве осталась, приболела она.

     — Что с ней?

       Да все то же.  Горло опять воспалилось,  температура поднялась.  Я  ее,

дочка,  решил в  Ашхабад отправить,  к Петру Семеновичу.  Что ей одной в Москве

делать?  А  там  она  подлечится на  туркменском солнышке.  Потому за  тобой  и

приехал, помоги ей в дорогу собраться.

     Ольга стоит в нерешительности, не знает, что сказать.

       Ну,  что  думаешь?  Нечего здесь думать!  Не  умрете друг без  друга до

вечера.  Мать — дело святое.  Вечером Гриша тебя сюда привезет.  Ты пока возьми

этот списочек,  отбери кой-какие вещички, а мы с Андреем посидим, поговорим, по

рюмочке выпьем.                                      

     Иван Тимофеевич берет меня за локоть и ведет в комнату, к столу. Из буфета

он      достает     бутылку     коньяку     и      разливает     по     рюмкам.

         

     — Давай,  Андрюша,  выпьем за тебя с Олей.  Раз уж любите друг друга, то и

любите дальше. Я вам в этом деле не помеха.         

     Мы выпиваем. Он хитро подмигивает и спрашивает:

       А  может  быть,  тебя  просто на  генеральскую дочку потянуло?  Карьеру

рассчитываешь сделать?

     — Иван Тимофеевич!  То,  что вы — генерал, я узнал пятнадцать минут назад.

Про  вас  мне Оля сказала просто:  «Мой папка —  тоже летчик».  А  что касается

карьеры, то уж вы-то знаете, от чего она у нас, истребителей, зависит. За чужой

спиной ее не сделаешь.

     — Верно говоришь. Давай еще по одной. За нас, летучее племя!

     Мы снова выпиваем, генерал идет на кухню, приносит хлеб, ветчину.

     — Закусывай, а то, пока Ольга собирается, мы с тобой упьемся.

     — Елизово, значит, — говорит он после паузы. — Что ж, соседями будем. Наша

дивизия недавно в Гродзянку передислоцировалась.

     — Тоже истребители?

     — Нет, штурмовики. 

     - «Ил-2»?

       А ты откуда знаешь?  — с подозрением смотрит на меня генерал.  — Это же

секретная машина.

       Иван  Тимофеевич,  если новые машины держать в  секрете от  собственных

истребителей, то их лучше вообще в воздух не поднимать. Опасно это.

     Генерал смеется.

     — И то верно!  У нас есть мудрецы, дай им волю, засекретят самолет даже от

того,  кто на нем летать должен. — Он закусывает кусочком ветчины и продолжает:

  Хорошо хоть догадались подальше от  границы нас перебросить,  из-под первого

удара. А то мы стояли в Щучине! Нас бы через два часа уже танками подавили.

     — Как там, на границе?

     — Напряженно.

     — Я не о том, Иван Тимофеевич. То, что в каждый момент может начаться, это

мы знаем.  Ходят слухи, что затеяли ремонт полевых аэродромов и посгоняли полки

с четырех на один.

     Генерал мрачнеет, снова наполняет рюмки и говорит неохотно:

       Был такой идиотизм.  Мы в Щучине чуть ли не в два яруса с дивизией «СБ»

стояли.  Но  этим  затейникам уже  вправили мозги.  Сейчас  в  спешном  порядке

ремонтные работы сворачивают, части рассредоточивают. Не знаю, успеют ли?

     Генерал замолкает,  уходит в  себя.  Кажется,  перед его внутренним взором

проходит то, что он видел на границе. Наконец он говорит:

       Будь я  на  месте Гитлера,  не стал бы тянуть.  Ударил бы прямо сейчас,

немедленно.  Пока не успели корпуса новыми .танками укомплектовать,  пока ГСМ и

боеприпасы  на  окружных  складах  сосредоточены,   пока  вооружение  в  старых

укрепрайонах установить не  успели...  Я  на днях в  штабе округа с  Карбышевым

встретился.  Так  он  весь  на  матюги изошел и  голос в  спорах потерял,  пока

доказывал то, что и курсанту ясно. Ведь как ни крути, а раз они первыми ударят,

то потери территории нам не избежать.  Хошь не хошь, а на первых порах отходить

придется.  А где сдерживать?  За что зацепиться? Да только на старой границе, в

укрепрайонах!  А  там доты —  пустые!  Из  артиллерийских амбразур винтовками и

пулеметами танковые атаки отбивать!

     Генерал горько смеется.

     — Так нет же!  Это,  мол, пораженческие настроения! Мы воевать будем малой

кровью и  непременно на  чужой  территории!  Ни  пяди  земли врагу не  отдадим!

Стратеги!  Интересно,  как они хотят это сделать? Да для того, чтобы немца хотя

бы остановить,  малой кровью уж никак не обойдешься! А чтоб до чужой территории

добраться...—  Он машет рукой.    Вот еще пример.  У  меня в  дивизии стрелков

некомплект.  Направляют  мне  пулеметчиков  из  пехоты:  сажай  их  в  самолет.

Представляешь!  Посадить  бы  этих  ворошиловских стрелков самих  в  кабину  да

поднять разочек в воздух,  я бы на них посмотрел!  И не докажешь им ничем,  что

стрельба на земле и в воздухе — это разные вещи.

     Интересно. Насколько я помню, первые штурмовики были одноместные, стрелков

на  них  не  было.  Двухместный вариант  появился  примерно через  год-полтора.

Генерал, не замечая моего недоуменного взгляда, поднимает рюмку.

     — Знаешь,  за что мы сейчас выпьем? Чтобы Ольгу законопатили куда-нибудь в

Сибирь или Забайкалье,  лишь бы  подальше от нас с  тобой.  В  Белоруссии скоро

настоящее пекло будет.  Как ни поворачивай, а главный удар немцы наносить будут

именно у нас.  Самая короткая дорога на Москву!  Нам деваться некуда, мы — люди

военные, а вот ей там делать нечего.     

     Словно почувствовав, что разговор пошел о ней, входит

     Ольга.

     — Пап, я все собрала.

       Ну и  чудненько.  Сейчас едем,  только выпьем с  Андреем на посошок. 

Генерал разливает коньяк.  — Бутылку оставляю вам...  Оля, неси еще одну рюмку,

выпьем втроем.  Кто знает,  когда еще встретиться сможем.  Вот мы  с  Андреем —

соседи, а может, и не увидимся больше.

     Выпив коньяк, генерал обнимает меня и шепчет:

     — Береги ее,  сынок,  если, конечно, сам убережешься. Жаль, короткая у нас

встреча получилась.

     — Еще встретимся, Иван Тимофеевич...

     — Вряд ли.  Не знаю,  как ты,  а мне, чувствую, совсем мало осталось землю

топтать и по небу летать.

     — Да что вы!

     — Молчи, молчи! Я знаю.                

     Генерал резко поворачивается и  идет к  выходу.  В  дверях оборачивается и

спрашивает:

     — Не в обиде, что невесту забираю?

     — Иван Тимофеевич! Вы же сами сказали: мать — дело святое.

     — К вечеру жди ее назад — и сам не буду задерживать, и матери не дам.

     Ольга чмокает меня в щеку.

     — Жди! — и выбегает вслед за отцом.

     Оставшись один,  я  выпиваю еще  рюмку  коньяку и  пытаюсь осмыслить слова

Ивана Тимофеевича.  Конечно,  он сказал мне далеко не все, что знал, но и этого

было вполне достаточно. Я понял главное. В основном история повторяется. Тот же

бардак и  та  же  неподготовленность.  Но  в  то  же время есть и  существенные

отличия.  Формирование новых дивизий,  переброска ударных соединений из опасной

полосы,  возврат  вооружения в  старые  укрепрайоны.  Да  и  всеобщая моральная

готовность не оставляет сомнения в  том,  что фактор внезапности уже не сыграет

такой  роковой  роли.  Вспоминаю,  что  говорил  нам  Лосев,  что  говорил Иван

Тимофеевич.  Значит,  многое уже  делается.  Пусть не  все еще готово,  пусть у

немцев превосходство, но командование знает и ждет. А это немало.

     Переодеваюсь в  шорты и  рубашку,  нахожу удочки,  копаю червей и  иду  на

причал порыбачить.  Не  знаю я  лучшего способа разрядки.  Клюет неплохо,  и  я

увлекаюсь,  не  замечаю,  как летит время.  Отвлекает меня от этого занятия шум

машины. Вернулась Ольга. Водитель подходит ко мне.

       Товарищ старший лейтенант!  Комдив приказал заехать за вами с  супругой

завтра в шесть утра и отвезти вас на аэродром.

     — Хорошо, старшина. Завтра — в шесть.

     Гриша улыбается, садится в машину и уезжает.

     — Лихо твой батя действует!  С супругой!  Иди,  «супруга», жарь добычу, да

смотри не сожги! — Я протягиваю Ольге ведерко с уловом.

     На столе стоит сковородка с  горкой рыбьих косточек и голов и бутылка,  на

дне которой на два пальца коньяку.  Все это освещено двумя свечами.  Я  сижу на

диване,  а  Оля лежит головой у меня на коленях и смотрит в потолок.  Она почти

нагая.  Мы знаем,  что это —  наша последняя ночь,  но не торопимся.  Нам и так

хорошо. Оля ловит мою руку, целует ее и кладет себе на грудь.

     — Ты знаешь, папа все сразу рассказал маме.

     — Ну, и как она?

     — Как и все мамы в такой ситуации.  Сначала поплакала,  потом успокоилась,

расспросила и под конец благословила. Одно ей только не понравилось.

     — Что же?

     — Что ты — летчик.  Она сказала, что я ничему не научилась, глядя на нее с

отцом.  А  папка сказал,  что это —  семейная традиция и  что внук должен стать

летчиком, а внучка — за летчика выйти замуж.

     Я целую Олю в губы, шею, грудь, но она вдруг отстраняет меня и спрашивает:

     — Андрюша, а как ты воспринял то, что ты у меня не первый мужчина?

     — Никак. Разве это имеет какое-то значение?

     Оля смотрит на меня удивленно.  Вот она — разница в пятьдесят лет.  Что ни

говори, а моральные рамки за эти десятилетия существенно раздвинулись.

     — Ну что ты говоришь? Разве это может не иметь значения?

     — Для меня — да. Я люблю тебя, а не твою девственность.

     — А вот для меня имеет. Я все эти годы места себе не находила, все думала,

как это объяснить тому, кто меня выберет?

     Оля замолкает,  потом начинает говорить,  быстро,  словно боясь,  что я ей

помешаю:

     — Я еще в школе училась,  когда Женя Седельников привел меня к себе домой.

От него все девчонки нашего двора с ума сходили,  а он выбрал меня.  Он сказал,

что давно уже полюбил меня,  и  я  была на  седьмом небе от  счастья.  Когда он

раздевал меня,  я  не  только не сопротивлялась,  но даже помогала ему,  только

дрожала сильно.  До сих пор помню.  Он старше меня на два года и тогда учился в

каком-то закрытом училище.  Губы его были жесткими, а руки не то что грубыми, а

скорее...  глухонемыми.  Он все время делал ими не то, что в данный момент надо

делать,  они у него не на месте были. Я знала, что в первый раз будет больно, и

терпела. Но это было не только в первый раз. Мы встречались редко, раз в месяц,

а  то и реже.  И всегда у меня оставалось неприятное чувство,  словно я делаю с

ним не самое естественное дело,  а нечто низкое, постыдное. Но я никак не могла

положить конец  этим  странным отношениям.  А  все  девчонки ничего не  знали и

завидовали мне. Три года назад он куда-то пропал. Отца у него не было, он погиб

еще в Гражданскую войну.  Через две недели и мама его куда-то уехала,  никто не

видел, куда и как. Признаться, я вздохнула свободно...

     Исповедуясь,  Оля  смотрит  в  потолок  каким-то  странным  взглядом.  Мне

начинает казаться,  что  она  видит там  этого Женю.  Я  решительно прерываю ее

рассказ:

     — Хватит об этом. Все это в прошлом и не вернется.

     Я наклоняюсь и крепко целую ее в губы, но Оля не отвечает на поцелуй.

     — Подожди,  я не сказала тебе самого главного.  Когда я встретила тебя,  я

очень боялась,  что все будет так же, как с ним, и долго не могла решиться. Ты,

наверное, это заметил?

     — Положим, я и сам не торопил тебя.

     — Спасибо, — шепчет Оля.

       Ну и  как,  подтвердились твои опасения?  Вместо ответа Оля притягивает

меня к себе.

     — Ты совсем другой. С тобой все по-другому, я сама себя не узнаю...

     Осторожно и нежно целую соски ее грудей,  а рукой ласково поглаживаю бедра

и  попку,  обтянутую шелком трусиков.  Оля  сладко вздыхает,  ловит мою  руку и

помогает ей пробраться под резинку...

     Утро застает нас лежащими в объятиях. Смотрю на часы: пять тридцать.

     — Пора, — говорю я, — через полчаса за нами приедет Гриша.

     — Неужели все.  — бормочет Оля,  не открывая глаз.  — Нет,  так просто я с

тобой не расстанусь, не рассчитывай. Обними меня покрепче...

     Мы еле успеваем одеться,  когда подъезжает машина.  Ольга запирает дачу, и

мы едем.

     — Сначала на аэродром, как комдив приказал, — говорит Гриша.

     Всю дорогу до аэродрома Ольга молчит,  о чем-то думает, положив голову мне

на плечо.

     Служебную машину Ивана Тимофеевича и  Гришу на  аэродроме,  видимо,  знают

хорошо,  поэтому нас пропускают без формальностей. Часовой у шлагбаума только с

любопытством смотрит на Ольгу. Гриша подруливает прямо к «Яку».

     На  крыле лежат мои комбинезон и  шлемофон,  под крылом сидят два техника.

Увидев меня, они встают.

     — Здравия желаем, товарищ старший лейтенант. Все в порядке, можете лететь.

     Я  бегу в штаб,  получаю полетное задание и возвращаюсь к самолету.  Ольга

стоит возле «Яка» и гладит рукой гладкую обшивку.

     — Красивый он у тебя. Я таких еще не видела.

     — Хороший самолет,  Оля,  как и женщина, должен быть красивым, — говорю я,

натягивая комбинезон, — потому мы и называем его «она» — машина.

     Быстро проверяю машину — все в порядке.

     — Ну, Оленька, мне пора.

     Ольга,  не смущаясь присутствием техников и Гриши, обнимает и целует меня.

Он» деликатно отворачиваются.

     — Прощай, любимая.

       Не прощай,  а  до свидания.  У меня предчувствие,  что мы с тобой скоро

встретимся...

     Я  вздрагиваю.  Какого черта!  В памяти сразу всплывают слова ее отца:  «В

Сибирь, в Забайкалье, только подальше от нас!»

     — Вот этого. Олешек, мне меньше всего хотелось бы. Лучше потерпеть.

     — Почему это? — Ольга смотрит на меня с удивлением.

     Ее огромные темные глаза становятся еще больше,  занимая почти пол-лица. Я

целую ее в эти глазищи.

     — Скоро сама все поймешь. Кстати, куда ты завтра едешь?

     — Еще не знаю. Сегодня в институте выдадут предписание и билеты на дорогу.

Андрюша, ты что-то знаешь и недоговариваешь.

     — Оленька, скоро сама все узнаешь. Прощай!

       Я напишу тебе,  как только приеду на место.  Жди.  Я еще раз целую ее и

поднимаюсь в кабину.

     — От винта!

     Запускаю мотор,  машу Ольге рукой. Она машет в ответ. В неимоверно больших

глазах —  тревога и  сомнение.  Такой она  и  остается у  меня в  памяти.  Все.

Закрываю фонарь и  рулю на полосу.  Взлетаю.  Курс на запад.  До начала войны —

.четыре дня.

 

     Глава 6

     Грянул год, пришел черед,

     Нынче мы в ответе

     За Россию, за народ

     И за все на свете.

     А. Твардовский

 

     Приземлившись и  сдав  самолет,  я  иду  на  свою стоянку.  В  глаза сразу

бросается что-то  необычное.  Подхожу ближе.  Так и  есть!  Вдоль фюзеляжа,  от

хвоста  к  носу,  нарисована  красная  стрела,  изломанная зигзагом,  наподобие

молнии.

     На другом борту — такая же стрела.  А поверх нее мой техник, Ваня Крошкин,

по трафарету наносит рисунок головы лося с могучими широкими рогами.

     — Что это, Вань?

     — А это, командор, отличительные знаки. Чтобы дивизию нашу и полк ни с кем

не спутали.

     — А почему сохатый?

     — У нас командир кто? Лосев! В 130-м у «мигарей» подполковника Акопяна как

зовут? Тигран! Вот они на «МиГах» тигров рисуют.

     - А в 128-м? У них — подполковник Михайлов Петр Константинович.

     — Михайлов, от слова «Михаил», Мишка, медведь...

     — Понятно. Значит, на «ЛаГГах» медведи будут.

     —Ага!

     — А начальство как на это смотрит?

     — Одобряет. Пусть, говорят, издалека нас видят и шарахаются.

     — Шарахаются не от внешнего вида, а от репутации. А ее еще создать надо.

     — А она уже есть,  репутация-то.  Позавчера комдив прилетал,  рассказывал.

Недавно австрийский летчик через  границу перелетел.  Так  он,  среди  прочего,

рассказал,  что их предупредили:  в районе Бобруйска базируется дивизия красных

асов,  оснащенная новейшими истребителями.  В бой с нами им приказано,  не имея

двойного  превосходства,   не  вступать.   Для  бомбардировочной  авиации  наши

аэродромы — цель номер один.

     — Вот как!

     Интересно,  война еще  не  началась,  а  по  люфтваффе уже идет паническая

команда:  «Ахтунг! Ахтунг! 44-я — в воздухе! Уносите ноги!» Что же будет, когда

они реально столкнутся с нами?  Я далек от преувеличения наших возможностей, но

уже ясно: неприятности мы Герингу доставим немалые.

     Последние дни перед 22  июня тянутся до  невозможности медленно.  Впрочем,

это только так кажется.  Я точно знаю, когда начнется, и жду этого момента. А в

этом случае время тянется как резина.  Все остальные живут в  другом ритме.  Мы

много работаем, часто летаем.

     Последний мирный вечер выдается на  редкость тихим и  теплым.  Мы  сидим у

палатки и  курим.  Уже  вторая неделя,  как весь полк перебрался из  поселка на

аэродром.  Серо-зеленые палатки стоят на опушке леса, под широко раскинувшимися

ветвями сосен.  Я смотрю в небо,  усеянное звездами.  Смотрю туда,  куда совсем

недавно село солнце.  Пройдет всего несколько часов,  и  оттуда поплывут на нас

волны «Юн-керсов» и «Хейнкелей».

       О  чем грустишь,  друже?    спрашивает Сергей.    Получишь ты  от нее

весточку,  очень скоро получишь. Могу поспорить, что она тоже где-нибудь здесь,

неподалеку от Минска. Вон сколько здесь частей сосредоточено.

     Он  вчера получил письмо от  Веры из  Николаева и  теперь пытается утешить

меня.  Только ему  невдомек,  что своими словами он  добился обратного эффекта.

Сергей по-своему истолковывает мой красноречивый взгляд,  залезает в  палатку и

достает гитару.  А мне сейчас вовсе не до нее.  Но,  увидев гитару, от соседних

палаток потянулись летчики и техники.  Теперь так просто не отделаешься.  Я еще

раз смотрю на запад и неожиданно для самого себя запеваю «В лесу прифронтовом».

     Ребята слушают внимательно и ждут продолжения,  но у меня после этой песни

ни на что больше рука не поднимается. Минут через двадцать все так же тихо, как

сидели,  расходятся,  унося в  себе строчки песни «и  что положено кому,  пусть

каждый совершит».

       Пойдем  баиньки,    предлагает Сергей.  Смотрю на  часы:  двадцать три

двадцать. Осталось чуть больше четырех часов. Уснешь тут, как же.

     — Иди, я еще покурю.

     Проходит час,  полтора.  Тишина,  аж в ушах звенит.  Эти часы тянутся, как

годы.  Как плохо все-таки знать все наперед. Спал бы сейчас в палатке вместе со

всеми...

     Гитара  лежит  у  входа  в  палатку.  Беру  ее  и  ухожу  к  своему «Яку».

Присаживаюсь на  плоскость и  вполголоса запеваю ту  песню,  которая весь  день

просилась наружу и которую никак нельзя было выпускать.

     — Небо этого дня ясное,  но теперь в нем гремит, лязгает... Сейчас как раз

еще не гремит и не лязгает. Загремит часа через два-три. И как еще загремит!

     — Дым и пепел встают, как кресты...

     Спят  мои  друзья,  спят  и  ничего не  подозревают.  Досыпает страна свои

последние мирные часы.  Пробуждение будет кошмарным,  а  кому-то уже никогда не

проснуться.  И начнется иной отсчет времени.  Все, что сейчас, будет называться

«до войны».

     — Колос в цвет янтаря, успеем ли? Нет, выходит, мы зря сеяли...

     Спит моя  Оля.  Сергей скорее всего прав.  Она  наверняка в  нашем округе.

Дай-то бог,  чтобы не на самой границе,  где-нибудь в Бресте или Гродно! Дай-то

бог,  чтобы миновали ее первые бомбы и  не выскочила она в  чем мать родила под

гусеницы танков и  очереди мотоциклистов.  Для  нее  тоже  пойдет другой отсчет

времени, и все наши встречи, и эти дни и ночи тоже будут «до войны».

     — И любовь не для нас, верно ведь? Что важнее сейчас? Ненависть!

     — Не спится, товарищ командир?

     Незаметно подошел часовой.  Он стоит,  опершись на. винтовку, и смотрит на

меня.

       Какую-то страшную песню вы поете.  Я  давно уже слушаю.  И поете как-то

странно. Пару строчек споете и молчите. Потом еще две-три строчки...

     — Ты, Кравчук, никому про эту песню не рассказывай. Хорошо?

     — Хорошо. А почему?

     — Это новая песня.  Я ее еще только сочиняю.  Ты расскажешь,  ребята будут

просить: спой, а она еще не готова.

     — Так вот вы их как сочиняете!  А мы все спорим, как это у вас получается.

А оно вон как.

     — И так тоже.

     Я  спрыгиваю на  землю и  смотрю на восток.  Небо уже светлеет.  Скоро там

появится розовая  полоска  зари.  А  с  другой  стороны,  словно  навстречу ей,

потянутся тяжелые машины с черными крестами на крыльях.

     Оставляю гитару у палатки и иду к штабу. В штабной палатке дежурит капитан

Свиридов.

     — Разреши прикурить? — прошу я и киваю на радиостанцию. — Что слышно?

     — А ничего не слышно,  Андрей.  Тишина, — и помолчав, добавляет: — Мертвая

тишина.

     Странно.  В это время должна идти директива в войска о приведении в полную

боевую готовность.  Впрочем,  может быть, не так уж она сейчас и нужна. Наша-то

дивизия уже в полной боевой, возможно, и другие также.

     — А что наш «вероятный противник» говорит?

     — А тоже ничего,  — недоуменно пожимает плечами Свиридов. — Молчит во всех

диапазонах. Я специально крутил. Обычно трещат без умолку, а сегодня как языков

лишились.

     — Странно.

       Действительно странно,    соглашается Свиридов.  Докуриваю папиросу  и

смотрю на часы.  Три двадцать.  Сейчас они,  наверное,  запускают моторы. Иду к

своей палатке и присаживаюсь так, чтобы видеть штабную.

     Три тридцать пять.  Все.  Они уже в воздухе.  Началось. Но все по-прежнему

тихо.  Мне хочется вскочить и заорать:  «Подъем! Тревога! По машинам!» Но этого

делать нельзя.  Я смотрю на штабную палатку.  Капитан Свиридов неподвижно сидит

возле рации. Если бы я с ним не разговаривал несколько минут назад, подумал бы,

что он спит.

     Три  сорок пять.  По-прежнему все спокойно.  Встаю и  начинаю ходить вдоль

линейки палаток.  Повернувшись в  очередной раз к  штабной палатке,  вижу,  как

Свиридов что-то слушает, натянув наушники. Я замираю.

     Из штабной палатки выскакивает дневальный и бежит к ближайшей сосне.  Бам!

Бам!  Бам!  Несутся в  ночи  звуки колокола громкого боя.  Откуда его  раздобыл

Жучков?

     Из командирской палатки выбегают,  застегивая на бегу гимнастерки, Лосев с

Жучковым. Бам! Бам! Бам!

     Я  врываюсь в  свою палатку и  хватаю комбинезон со шлемофоном,  лежащие в

изголовье.

     — Подъем, мужики! Тревога! Ребята быстро одеваются и ворчат:

     — На тебе, в воскресенье, чуть свет, не срамши, по тревоге поднимают...

     Дневальный бежит вдоль линейки.

       Комэски,  командиры звеньев —  в штаб!  Мы бежим к самолетам.  Я с ходу

выбиваю из-под шасси колодки,  вскакиваю на плоскость и открываю фонарь.  Через

пару минут прибегает Букин.

       Настроиться на  первую боевую частоту!  Сергей вопросительно смотрит на

меня.

     — Похоже, началось, Андрюха, — говорит он.

     — Да, похоже на то, — соглашаюсь я.

     Еще через несколько минут слышим крик Волкова:

     — Вторая эскадрилья! Ко мне! Мы быстро собираемся.

     — Немцы,  не объявляя войны,  нарушили границу и крупными силами вторглись

на нашу территорию.  В воздухе в разных направлениях движутся большие группы их

самолетов.   По   неуточненным  сведениям  приграничные  части  и   города  уже

подверглись бомбардировке.  Нам  объявлена готовность номер один.  Находиться у

самолетов, запуск моторов по зеленой ракете.                         

     Он замолкает, но, прежде чем вернуться в штаб, тихо говорит:

     — Как думаете, мужики, это провокация или... — Он нерешительно замолкает.

     — Или, — за всех отвечаю я.

     Он внимательно смотрит на меня.

     — Что ж, тогда что положено кому, пусть каждый совершит.

     Он резко поворачивается и бежит в штаб. Напряженно тянутся минуты. Крошкин

десятый раз обходит вокруг «Яка», проверяет управление, залезает в кабину...

     Снова бежит Волков и машет нам рукой, собирая к себе.

        Квадрат  4Г,   на   высоте  пять   тысяч  перехватить  большую  группу

бомбардировщиков. Идем курсом 190 на высоте пять пятьсот...

     Над летным полем взлетает зеленая ракета. Быстро вскакиваю в кабину.

     — От винта!

     Мотор,  чихнув,  взревывает.  Меняю  обороты:  все  в  порядке.  Показываю

Крошкину большой палец и задвигаю фонарь.

     — Первая эскадрилья!  На взлет!  — слышу в наушниках голос майора Жучкова.

Еще немного погодя:

     — Вторая эскадрилья! На взлет!

     Выруливаю на  полосу.  По  ней уже разбегается первое звено.  Заруливаю на

старт.  Вперед выкатывается Букин с  ведомым.  Вот  они  пошли.  Выжидаю,  пока

отнесет пыль,  и толкаю сектор газа.  «Як» легко отрывается от земли, и мы идем

за первой парой.

     Вот он — первый боевой вылет! Мир кончился, начинается война.

 

     Глава 7

     Им даже не надо крестов на могилы,

     Сойдут и на крыльях кресты.

     В.Высоцкий

 

     Весь полк — в воздухе.  На стоянках остались два «Яка»: начальника штаба и

батальонного комиссара Федорова,  его  вчера  вызвали в  Минск.  Нас  ведет сам

Лосев. Полк идет строем «пеленга». Наша эскадрилья — чуть сзади и левее первой.

 Десять минут...  пятнадцать....  Внизу все  спокойно.  Страна еще  спит.  Наша

армада идет так высоко, что гул шестидесяти шести моторов никого не беспокоит.

     Замечаю движение на горизонте.

       «Сохатые»!  Я  — шестьдесят пятый.  Четвертой — Прикрывать,  следить за

верхней полусферой. Первая, вторая, третья! За мной! Атакуем!

     Пара  Лосева  делает  «горку» и  во  главе  первой эскадрильи бросается на

передовую группу противника.  Поднявшись «горкой»,  вижу, что немецкие самолеты

идут девятка за девяткой,  четко,  как на параде,  с правильными интервалами. И

хвоста у этой колонны не видно,  он теряется где-то за пределами видимости.  Не

так уж их и мало!

     Мне  плохо  видно,  что  творит  первая  эскадрилья,  там  какие-то  дикие

перемещения. Вижу только, как вниз падают, дымя, самолеты. Теперь я вижу, это —

«Дорнье-210». Мощное зверье!

     Первая эскадрилья разметала две первые девятки и  стремительно,  не  ломая

своего строя, отваливает влево-вверх. Теперь перед нами — третья девятка.

     — Вторая! Я — «Сохатый-17». Атакуем!

     Мы  падаем  на  строй  «Дорнье» с  высоты  пятьсот метров.  Выбранный мною

бомбардировщик стремительно растет в  прицеле.  Я  жду,  что  он  сейчас начнет

маневрировать,  но у  пилота —  крепкие нервы.  В  мою сторону несутся огненные

трассы,  но у  меня нервы не слабее.  Взаимная скорость — около тысячи!  Силуэт

«Дорнье» стремительно растет... Пора!

     Ду-ду-ду-ду! Отрывисто стучит пушка. Нос «Яка» окутывается дымками, вперед

уносятся трассы снарядов и  пуль.  «Дорнье» проскакивает внизу,  но  я  успеваю

заметить, как мои трассы гаснут в его левом моторе и центроплане.

     — Серега, добей!

       И  так хорош...—  отвечает он и бьет по ведомому,  с таким же,  как и у

меня, успехом.

     Мы попадаем под плотный огонь следующей девятки и,  развернувшись, атакуем

ее  с  фланга.  На  этот раз  бью  по  кабинам.  Результат —  налицо:  «Дорнье»

закачался,  но меня начинают доставать трассы стрелков.  Быстро отваливаю вслед

за Букиным.

     — Доделал я его, Андрей!

     — Добро!

     То,  что  осталось от  двух  девяток,  посбрасывало бомбы и  пытается уйти

поодиночке.

       «Сохатые»!  Я    65-й.  Бегущих не преследовать!  На подходе —  вторая

колонна. Атакуем!

     Первая колонна шла по-наглому,  без прикрытия. Рассчитывали на внезапность

и огневую мощь «Дорнье». Не помогло.

     Вторая колонна — «Хейнкели-111». Лосев разворачивает полк, и мы атакуем их

из задней верхней полусферы.  Правда,  здесь уже есть прикрытие.  На нас сверху

заходит стая «Мессершмитов»,  но  до  нас  они  не  доходят.  Их  перехватывает

четвертая эскадрилья.  Что там происходит,  я  не вижу,  да мне и не интересно.

Сейчас мы атакуем сразу шесть девяток «Хейнкелей», по два звена на девятку.

     Мы заходим на них чуть справа.  Стрелки пытаются достать нас, но им трудно

это сделать.  Пилотов «Хейнкелей» отрезвляет вид горящих и  удирающих «Дорнье».

Они  пытаются сбить нам  прицел,  маневрируют.  Но  тем самым они только ломают

строй и мешают своим стрелкам.  «Хейнкель» вырастает в прицеле,  закрывает весь

обзор,  я жму на гашетку. Снаряды ложатся в кабину штурмана, центроплан и левый

мотор. «Хейнкель» загорается и освобождается от бомб.

     Мы  проходим над ними и  разворачиваемся для второго захода.  Но он уже не

нужен.  Кто-то  падает,  кто-то  удирает.  Лосев ведет нас на следующую группу.

Опять «Хейнкели».  Эти,  наученные горьким опытом,  не шарахаются, а, наоборот,

уплотняют  боевой  порядок  и   встречают  нас  огнем.   Отработанным  маневром

отваливаем,  расходимся в  разные стороны и  снова атакуем.  Все.  Эти  тоже не

выдерживают  и,  не  дожидаясь  наших  трасс,  сбрасывают  бомбы  и  уходят  со

снижением.

     Бомбы падают куда попало:  в поле, в лес. Несколько бомб попало в деревню.

Наверное,  жители этой деревни будут потом говорить,  что  в  первый день войны

немцы налетели огромными силами,  чтобы разбомбить их скотный двор.  Я  не буду

этого оспаривать. По-своему они будут правы.

     Так  же  и  через пятьдесят лет  трудно будет спорить и  разубеждать наших

ребят,  раненных нашими же  снарядами в  Афгане.  Они  будут говорить,  что  их

расстреливали специально,  чтобы они не  попали в  плен.  А  «правозащитники» и

профессиональные разоблачители ужасов советского строя будут во весь голос и  с

пеной у рта озвучивать эту ересь с высоких трибун.

     — «Сохатые»! Я — 65-й. Отставить преследование! Идем домой!

     Как домой? Вон они, еще идут: девятка за девяткой, и конца им не видно. А,

вон в чем дело. Высоко над нами стремительно проносятся хищные остроносые тени.

Это  «тигры»,  или  «МиГи».  Часть из  них  сразу отсекает «мессеров» от  нашей

четвертой эскадрильи. Остальные, развернувшись, обрушиваются на «Хейнкелей».

     С чистой совестью идем домой. И то — пора. Бензин в баках уже на исходе.

     Встав в  круг над  аэродромом,  замечаю,  что на  краю поля стоит одинокий

«Як».  Возле него копошатся люди.  Видимо, одного из наших подбили, он вышел из

боя и дотянул до дома.

     На войне как на войне.  Выясняется,  что домой не вернулись трое.  Двое из

четвертой и один из первой эскадрильи. Вот и первые потери. Хотя, возможно, они

живы.  Или выбросились с парашютом,  или сели где-нибудь. Но при любом раскладе

сегодня счет — в нашу пользу.

     Заруливаю на  стоянку и  глушу  мотор.  Крошкин вскакивает на  плоскость и

помогает мне  открыть фонарь.  Отстегиваю ремни и  снимаю шлемофон,  подставляя

разгоряченное лицо утреннему ветерку.

     — Ну, как? — нетерпеливо спрашивает техник.

       Сделали мы  их,  Ваня!  Крепко  сделали.    Я  вылезаю на  плоскость и

закуриваю.

     — Ну а они? Как они?

     — Ничего,  крепкие, но горят и удирают нормально. Главное, много их, очень

много! Но досюда они не дойдут. Там сейчас «тигры» работают.

     Спрыгиваю на  землю  и  обхожу «Як»  кругом,  внимательно его  осматривая.

Повреждений нет, от мотора тянет жаром, стволы пушки и пулеметов закоптились.

     — Давай, друг, заправляй машину, заряжай оружие. Скоро снова пойдем.

     — Передохнуть бы вам надо.

     — Передыхать теперь после войны будем.

     От своих самолетов тянутся летчики.  Они возбуждены боем, глаза еще горят,

кое-кого даже дрожь бьет.  Один прикурить никак не может, ломает одну спичку за

другой.  Волков  быстро  проводит  разбор  полетов  и  убегает  в  штаб,  а  мы

присаживаемся в  тени  деревьев.  Все  молчат,  только дышат  все  еще  тяжело,

сплевывают и посматривают на запад. говорить, в принципе, не о чем.

     Через полчаса приходит Волков. Он сияет.

       Хотите  знать,  сколько мы  сейчас завалили?  Семьдесят восемь!  Десять

«Мессершмитов»,  двадцать девять  «Дорнье»,  остальные —  «Хейнкели».  У  нашей

эскадрильи — двадцать один! Вот так и дальше надо!

     — Но и сами троих потеряли, — бросает Букин.

     — Ничего не попишешь, война есть война. Все равно, если и дальше будет так

же:  одного за двадцать пять,  это очень неплохо.  А без потерь воевать способа

еще  не  изобрели.  Сейчас  машины подготовят,  позавтракаем и  будем  сидеть в

дежурном режиме.  Поднять могут в  любой момент.  Обстановка во  многом еще  не

ясная.  Связь  местами порушена.  Некоторые посты  воздушного наблюдения вообще

молчат.  Видимо, диверсанты поработали. Ночью будет дежурить первая эскадрилья.

Следующая ночь наша.

     Дневальный зовет на завтрак.  Идем в столовую.  Быстро проглатываю что-то,

не разбирая толком,  что ем,  и возвращаюсь к машине.  «Як» уже готов к вылету.

Выслушиваю рапорт Крошкина и отправляю его в столовую. Сам ложусь в тени крыла.

Сергей пристраивается рядом и протягивает мне папиросы. Мы закуриваем.

       Нормально поработали,    говорит Сергей,  выпуская дым,    если так и

дальше пойдет, то у Геринга скоро ничего не останется.

     — Твоими бы устами, друже, да мед пить. Только дальше-то так не пойдет.

     — Почему так думаешь?

     — А потому, что мы имеем дело далеко не с дураками.

     — Хм!..

       Нечего хмыкать.  Ты сам подумай.  Если ты попробовал атаковать в  лоб и

противник не дается,  что будешь делать?  Снова в лоб пойдешь?  Конечно, нет! С

одного фланга попробуешь,  с  другого,  с тыла...  словом,  будешь искать.  Так

почему же ты немцев за дураков держишь?

     — Верно.  Сегодня они хотели нас численностью задавить — обожглись.  Будут

брать умением.

     — Вот-вот!  А воевать они умеют.  Завтра,  а может быть, уже и сегодня они

снова полезут.  Но  такими колоннами они  ходить больше не  будут.  По  две-три

девятки,  с разных сторон, на разных высотах, с рваными интервалами и с хорошим

прикрытием. Вот тут попотеем, только успевай поворачиваться!

       Букин!  Злобин!  В  штаб!  — кричит дневальный.  Майор Жучков сидит над

картой и чешет затылок карандашом. Увидев нас, он оживляется.

     — Вот что,  орелики!  Из штаба округа,  то бишь фронта, поступило задание.

Проверить железную дорогу от Осиповичей до Слуцка и Барановичей на предмет,  не

перерезали  ли   ее  немцы  десантом?   Поступают  сведения  о   большом  числе

парашютистов.  Но сведения противоречивые и непроверенные.  Вот вы и проверьте.

Мне так кажется, не десант это. Это экипажи тех самолетов, что вы наколотили, а

сейчас 128-й добивает. Но проверить все равно надо. Действуйте.

     — Есть!

     Мы выходим из штабной палатки, и Букин предлагает:

       Давай пойдем так:  до Барановичей я с Ванькой иду справа от магистрали,

ты  с  Серегой —  слева.  В  Барановичах меняемся.  Что одни не увидят,  другие

заметят.

     — Идет, мудро глаголешь!

     Через пять минут мы  уже в  воздухе.  У  Осиповичей снижаемся до восьмисот

метров.  Справа и  чуть  сзади идет  Сергей.  Еще  правее,  метрах в  пятистах,

мелькают Букин с ведомым.

     Видимость отличная. Под крылом проплывают поля, рощи, лесные массивы. Пока

не видно вообще никаких следов войны, не то что десанта.

     Первый  признак войны  замечает Сергей.  Неподалеку от  станции Уречье  он

замечает торчащий среди поля обгорелый хвост «Дорнье».

     — Не твой, часом?

     — С таким же успехом и твоим может быть.

     Дальше стали  попадаться воронки от  бомб,  еще  два  обгоревших самолета.

Местами воронки покрывают землю сплошной рябью,  как оспа лицо больного.  Здесь

немцы поспешно освобождались от бомбового груза.

     Под  крылом  проплывает горящий поселок.  По  улицам бегают суетятся люди.

Заслышав звук наших моторов, они останавливаются и смотрят нам вслед. Мне так и

слышится:

     «Вот они — соколы! Как немцы улетели, так они сразу храбрыми стали!»

     Как  объяснить им,  что армада немцев шла вовсе не  для того,  чтобы убить

племенного, увенчанного медалями бугая Буяна и его полупьяного скотника Панаса.

И что произошло Это только потому, что мы хорошо сделали свое дело.

     Под крылом — Слуцк.  Здесь картина иная. Подъездные пути забиты эшелонами.

Прекрасная цель!  Сама станция разбита в пыль и в дым. Здесь бомбили прицельно.

Видимо, воздушное прикрытие не успело или не сумело помешать немцам.

     Идем  дальше.  Признаков десанта нет.  Минут через двадцать вижу самолеты.

«Юнкерсы»!

     — «Сохатый-25»! Я — 27-й, вижу «Юнкерсов»!

       Понял,  27-й.  Наше дело —  разведка,  да и  не справимся мы вчетвером.

Видишь,  «мессеры», — откликается Букин и докладывает: — Всем, кто меня слышит!

Я — «Сохатый-25». В квадрате 6Д, на высоте три пятьсот, вижу три девятки «Ю-88»

и двенадцать «Мессершмитов». Курс — на Слуцк.

     Нам отвечает Жучков:

       «Сохатый-25»!   Я    «Пирамида-2»,  понял  вас.  В  бой  не  вступать.

Продолжайте выполнять задание.

     Над  Барановичами  делаем  круг  и  ложимся  на  обратный  маршрут.  Вновь

проплывает под  крылом горящий Слуцк.  Неожиданно впереди по  курсу  вспыхивают

разрывы зенитных снарядов.  Нас обстреливают свои же  зенитчики!  Спохватились,

черти! Меняю высоту, курс, покачиваю крыльями:

     «Я    свой»,  показываю  зенитчикам  красные  звезды.  Бесполезно!  Лупят

самозабвенно.  Даю  полные обороты и  ухожу из  опасной зоны с  набором высоты.

Совсем ошалели от бомбежек!

     А  где Букин?  Он  отстал.  Закладываю круг и  дожидаюсь его.  Вот и  он с

ведомым.  Но самолет Букина ведет себя как-то странно. Он то резко лезет вверх,

«бодает  воздух»,   то  проваливается,   то  сваливается  на  крыло,  то  вновь

выравнивается.

     — Коля! Что с тобой?

     — Зацепило... черт...

     Чувствуется, что говорит он, сжав зубы от боли.

     — Тянуть сможешь?

     — До дому не дойду... буду падать.

     — Не надо падать, Коля! Держись! Здесь, под Уречьем, аэродром есть. Иди за

мной! Иван, Сергей! Прикрывайте!

     Беру курс на  Уречье.  Букин тянется за  мной.  Видно,  что  он  с  трудом

держится в воздухе. Так глупо пострадать! И от кого? Добро бы от немцев, а то —

от своих!

     Вот  и  аэродром,  на  нем  полтора десятка «И-16».  Посадочный знак —  на

противоположной стороне. Плевать!

     — Коля! Аэродром видишь?

     — Ви... вижу...

     — Садись с ходу! Наплюй на все знаки! «Ишачков» только не подави.

     Букин уже не отвечает, он садится по диагонали, с ходу, когда только шасси

выпустить успел!

     Только  бы  не  свалился!  Нет,  коснулся  земли,  подскочил  пару  раз  и

покатился.

     Мы кружим над аэродромом.  «Як» остановился, но мотор продолжает работать,

фонарь не открывается.  К самолету бегут люди.  Открывают кабину и через минуту

вытаскивают Букина. Нам машут руками: «Жив! Летите домой!»

     Я докладываю:

     — Я — «Сохатый-27». В районе Слуцка обстреляны зенитками. Букин ранен. Сел

в Уречье на вынужденную. Самолет цел.

     Жучков молчит, потом со вздохом отвечает:

     — Понял вас, двадцать седьмой.

     И после долгой паузы добавляет:

     — Идите скорей домой.

     Наших на  аэродроме нет,  они на  задании.  Приземлившись,  я  иду в  штаб

докладывать о выполнении задания. Выслушав меня, Жучков говорит:

     — Похоже, что Букин выбыл из строя надолго. Принимай, Злобин, звено.

     — Есть принять звено!

     Радиостанция начинает выдавать команды Лосева и  переговоры комэсков.  Там

начинается бой. Судя по переговорам, немцы уже поменяли тактику. Идут группами,

на  разных высотах,  между  группами —  истребители прикрытия.  Через час  полк

возвращается.  Сначала — четвертая эскадрилья, потом — первая, третья и наконец

наша. У нас еще на одного стало меньше. Погиб Явкин из четвертого звена.

     Волков, вернувшись из штаба, угрюмо выслушивает меня.

     — Вот,  значит,  и так на войне бывает.  От немцев отобьемся,  а со своими

дураками что делать? Не будешь же мстить им.

     Часов в  шесть вечера наша и  первая эскадрильи,  во  главе с  комиссаром,

снова поднимаются на перехват.  Я  иду во главе звена.  Сзади справа —  Сергей,

слева — Баранов.

     В   указанном  квадрате  противника  нет.   Из  штаба  поступает  команда:

патрулировать участок  в  течение часа.  Мы  барражируем на  пяти  тысячах,  но

бомбардировщиков не  видно.  Или  ушли на  запасную цель,  или посты наблюдения

наврали.

     Зато  нас  обнаруживает  огромная,   не   менее  пятидесяти  машин,   стая

«мессеров».  Видимо,  они явились сюда для расчистки воздуха. Они смело идут на

сближение,  но вдруг резко отворачивают и уходят на предельной скорости.  Мы не

преследуем их. Наша задача — перекрыть воздушный коридор. Что мы и делаем, пока

горючее не подходит к концу. На земле Сергей говорит:

     — Видел, как они от нас дернули? С чего бы это такая прыть?

     — Молнии на фюзеляжах увидели, — отвечает Баранов.

     — Когда они успели про нас узнать? — сомневаюсь я.   

       Ничего удивительного,  если мы  в  первый же день завалили более сотни.

Теперь      о       «молниях»      все       люфтваффе      знать        будет.

            

     Сергей смеется.                                      

       Если так дело дальше пойдет,  нам и летать не нужно будет.  Сесть на их

частоту и по-немецки: «Ахтунг! «Блитцен» ин дер люфт! Ахтунг!» Да еще и квадрат

назвать. Они бомбы посбрасывают и деру!                                 

     Мы смеемся, нам вторят подошедшие Волков с Федоровым. Отсмеявшись, Федоров

говорит:

     — Хорошо бы так!  Да только вряд ли они будут долго нас терпеть. Наверняка

выставят  против  нас  какую-нибудь  эсэсовскую  суперэскадру со  спецзаданием:

охотиться на «Красные молнии».  Я серьезно говорю.  Англичане тоже сформировали

полк из лучших летчиков для прикрытия Лондона.  Немцы против них бросили группу

«Нибелунги».  Через  три  недели от  английского полка два  звена осталось.  Не

пугаю,  но  предупреждаю.  Будьте готовы ко всяким пакостям.  Немцы очень любят

«охоту».  Выскакивают из облачности, со стороны солнца, клюнут и назад. Так что

внимание,  внимание и еще раз внимание. Хорошая боевая слава — это палка о двух

концах.

       Тогда вопрос встает,  что  лучше:  иметь ее  или не  иметь?    говорит

Баранов.

     — А ты сам-то как думаешь?

       Да плевать я хотел на этих «Нибелунгов»!  Буду я их бояться!  Пусть они

меня боятся.                           

     — Вот это — правильный взгляд! — хвалит его Федоров.

     — Товарищ комиссар, а что на границе? — спрашивает кто-то.

     — Не знаю, ребята, поэтому и врать не буду, — неохотно отвечает Федоров, —

Сведения неточные и противоречивые.  По одним,  немцы продвинулись на пятьдесят

километров.  По другим, их остановили на границе. По третьим, они прорвали нашу

оборону и движутся к Минску и Барановичам.  Д по четвертым, наши войска нанесли

контрудар и развивают наступление на Варшаву.

     — Да уж, букет полный, — констатирую я.

     — Одно ясно -  идут бои,  — говорит комиссар,  — и другое ясно: закончатся

они не скоро. Ясно и третье: закончатся они в Берлине.

     За ужином нам выдают по сто граммов водки, для снятия нервного напряжения.

Выпиваю ее,  как воду.  Еще не слишком поздно,  но ноги уже свинцовые,  а глаза

сами слипаются.  Все-таки три боевых вылета в  первый же  день —  не  шутка.  А

дальше еще тяжелей будет.

     Засыпаю с мыслями об Ольге. Где она? Что с ней? Хоть бы во сне приснилась!

Но мне снятся черные туши «Дорнье» и горящие хлебные поля.

 

     Глава 8

     Мы взлетали, как утки с раскисших полей.

     Двадцать вылетов в сутки, куда веселей!

     В.Высоцкий

 

     Война вступает в свои права. Устанавливает свой распорядок, свои законы. И

мы живем по этим законам.

     До  пяти раз в  день вылетаем на  боевые задания.  Немцы чаще всего боя не

принимают.  Завидев  нас,  сбрасывают  бомбы  и  рвут  когти.  Вот  что  значит

репутация, которую мы заработали в первый же день войны!

     Но  и  наши потери растут.  К  вечеру 24  июня мы потеряли уже одиннадцать

человек!  Лосев ходит мрачный.  Его  не  утешает,  что  в  других частях потери

значительно больше.  Задачу свою мы выполняем,  свои объекты дивизия прикрывает

надежно. Но какой ценой!

        Как  я  и  предвидел,  немцы  изменили тактику  и  больше  не  пытаются

действовать  на  нашем  направлении  массированными группировками.  По  две-три

девятки с  разных  направлений,  на  разных  высотах почти  непрерывно пытаются

прорваться к целям, пока для них недосягаемым.

     Лосев вынужден посылать в бой по одной эскадрилье и даже по два звена. Для

бомбардировщиков-то  этого хватает.  Но  когда мы их разгоняем,  за нас берутся

истребители прикрытия. Когда на двенадцать-четырнадцать, а то и на шесть-восемь

«Яков» наваливается по двадцать-тридцать «Мессершмитов»,  становится жарко. Тут

спасает только недюжинный опыт и отличная слетанность пар. В этих боях я сбиваю

«Юнкере» и «Мессершмита», увеличив свой счет в этой войне до четырех, а общий —

до шести.  Но и мы теряем. В бою с «Мессершмитами» гибнет Петр Иванов — ведомый

Волкова.

     Каждый вечер комиссар Федоров знакомит нас с  обстановкой на фронте.  Наши

части держатся,  но сила силу ломит,  и  преимущество у немцев бесспорное.  Они

медленно,  но  неуклонно  отжимают  наши  войска  на  восток.  Возникла  угроза

окружения 3-й  и  10-й  армий.  В  районе Бреста,  уже в  тылу у  немцев,  идут

ожесточенные бои.  Ребята гадают,  кто там еще может держаться?  Я-то знаю, что

там  происходит,   но,  в  силу  известных  обстоятельств,  осведомленность  не

демонстрирую.

     После обеда 25  июня  получаем приказ:  перелететь в  местечко Новогрудок.

Задача:  прикрыть с воздуха выходящие из окружения части 3-й и 10-й армий. Туда

же перелетают и «тигры» на «МиГах». «Медведи» остаются под Елизовым. Не завидую

им. То, что делала вся дивизия, теперь будут делать они одни. Но и у нас задача

не из легких.  Нам в помощь дают полк «Чаек», точнее, то, что от него осталось.

А осталось всего ничего, семнадцать машин.

     В  первый же  день мы разгоняем «лаптежников» («Ю-87»),  которые до нашего

появления  непрерывно клевали  колонны  отходящих войск.  Но  с  утра  двадцать

шестого числа за нас крепко берутся истребители.  Естественно,  немцы не желают

мириться с нашим господством в воздухе, пусть даже на небольшом участке фронта.

Если в  боях с «Ю-87» «Чайки» действовали наравне с нами,  то на другой день мы

их уже не видим. Правильно, нечего здесь им делать. В небе только «Яки», «МиГи»

и «Мессершмиты».

     Бои идут непрерывно.  Садимся, заправляемся, заряжаем оружие, перекусываем

на скорую руку и снова на взлет. Спим когда придется и где придется. За два дня

боев я сбиваю трех «Мессершмитов»,  Сергей — двух.  Но и наша эскадрилья теряет

трех товарищей.

     В таком ритме работаем более двух суток.  Кажется,  это предел. Мы обросли

щетиной,  глаза ввалились. Засыпаем в кабинах, техники будят нас по сигналу «на

взлет». Сергей ворчит, просыпаясь:

     — Опять отлить не успел...

     Просыпается окончательно он уже в воздухе,  и мы с ним и с Барановым снова

идем гоняться за «мессерами» и убегать от них.

     Очередной раз взлетев,  28 июня,  в 12.30,  мы обнаруживаем,  что немцев в

воздухе нет. Еще раз в этот день поднимаемся в воздух, но с тем же результатом.

Вечером комиссар подсчитал,  что  за  двое  суток  немцы  потеряли здесь  почти

эскадру. Понятно, что такие потери протрезвили их.

     Так же спокойно патрулируем и 29 июня. Нас не донимают ни «лаптежники», ни

«мессеры».  Последние части выходят из  окружения по охраняемому нами коридору.

Изредка  встречаем  по  две-три  пары  «мессеров»,  но,  поскольку горячка  уже

кончилась и  мы снова летаем в составе не меньше эскадрильи,  они атаковать нас

не рискуют. Крепко обожглись!

     На рассвете 30 июня перелетаем назад, в Елизово. Там нас ждет пополнение —

молоденькие лейтенанты, свежие выпускники авиашкол, на новеньких «Яках». Жучков

объясняет нам,  что есть приказ Главкома ВВС: доукомплектовывать нашу дивизию в

первую  очередь.  У  меня  теперь снова  полноценное звено.  Баранов становится

ведущим второй пары. Я хотел назначить ведущим Сергея, но он отказался:

       Нет  уж.  Будем  летать вместе.  Война не  скоро кончится,  вырасти еще

успеем. А вдвоем мы — сила. Как ты пел? «Сегодня мой друг защищает мне спину, а

значит,  и шансы равны».  Кто еще о тебе, кроме меня, позаботится? Если с тобой

что случится, мне Ольга по гроб этого не простит.

     Он достает из кармана конверт и невинно добавляет:

     — Наверное, об этом она тебе и пишет.

     Я  выхватываю у  него  конверт и  первым делом  читаю обратный адрес.  Мне

кажется,  что вставшие дыбом волосы приподняли мой шлемофон.  Кобрин!  Городок,

взятый немцами в  первые же  часы!  Ольга  оказалась на  самом острие Удара 2-й

танковой группы немцев.

     Смотрю на штамп:  21 июня.  Вскрываю конверт.  Ольга пишет,  что все у нее

хорошо,  доехала благополучно,  что в  понедельник,  то  есть 23 июня,  она уже

приступит к работе в Госпитале...

     Письмо падает из моих рук.  Я сижу и прикидываю,  какова вероятность,  что

Ольга  уцелела  в  этом  огненном водовороте.  Вероятность получается исчезающе

малой.

     — Что это ты письмами разбрасываешься? — слышу над собой голос Волкова.

     Молча протягиваю ему конверт. Он разглядывает его.

     — Кобрин?  Да, ситуация...— Он недолго раздумывает и решительно говорит: —

Пошли, Андрей, к комиссару.      

     Мы  находим Федорова беседующим с  лейтенантами из  пополнения.  При нашем

появлении он говорит:          

     — А вот и наши асы.  Они будут вводить вас в строй... Только почему-то вид

у  них  нерадостный,  словно не  они немцев побили,  а  наоборот.  В  чем дело,

сохатые?

     Я  так  же  молча  подаю ему  письмо.  Он  быстро пробегает глазами первые

строчки, лицо его темнеет.

     — Так...  минутку.  — Он поворачивается к молодым летчикам: — Вы свободны,

товарищи командиры.

     Комиссар присаживается и угощает нас папиросами.

     — Выше голову, Андрей! Рано ты свою подругу хоронишь.

     Он еще раз смотрит на адрес.

     — В Кобрине был госпиталь 4-й армии. Насколько мне известно, 4-я отступила

на Пинск.  Но там основательно погуляли танковые клинья 2-й группы.  Тылы армии

могли отойти совсем в другом направлении.

     Он задумывается.

     — Попробую выяснить,  что стало с ГБА 4-й армии.  Заодно наведу справки об

этой девушке. Она — военврач?

     — Теперь — да.

         Так.    Колышкина   Ольга   Ивановна.    Хм...    Знакомая   фамилия.

                        

     — Ее отец — генерал-майор Колышкин,  командир штурмовой авиадивизии, что в

Гродзянке стоит.

     — А, понятно. Не тужи, Андрей, много не обещаю, но, что смогу, узнаю.

     Немного ободренный словами комиссара,  я возвращаюсь к себе.  Буду ждать и

надеяться на лучшее.

     На  фронте и  в  воздухе наступило затишье.  Бомбардировщики появляются не

чаще одного-двух раз в день,  да и то небольшими группами.  По ночам на больших

высотах на  Смоленск и  Оршу пытаются прорваться «Хейнкели» и  «Дорнье»,  но их

перехватывают «МиГи» из 130-го. Вечером 3 июля Федоров говорит нам:

       Ждите,  не  позднее чем  завтра,  крайний срок послезавтра,  они  снова

ударят.

     Нам  опять выпадет тяжелая задача.  Не  легче,  чем  под  Волковыском.  Мы

отвечаем за  чистоту неба в  секторе от  Слуцка на  Минск и  Бобруйск.  Драться

придется много. Приглядывайте за молодыми...

     Кончив беседу, он подходит ко мне и протягивает папиросы.

     — Закуривай, старшой. Как настроение?

     — Как обычно, товарищ комиссар.

     — Значит,  не в жилу. Плохо. Придется приподнять. Он достает из нагрудного

кармана листочек бумаги и  протягивает мне.  Я читаю:  «Военврач третьего ранга

Колышкина Ольга Ивановна,  полевая почта...» Руки дрожат,  и листочек падает на

землю.

     — Экой ты! — Федоров подбирает листок и отдает мне. — Держи крепче. Второй

раз  разыскивать не  стану.  И  вот  еще  что.  Садись на  свой  «Як» и  лети в

Гродзянку,  порадуй отца.  Сегодня такая возможность еще  есть,  завтра уже  не

будет.  Он так и не знает:  жива дочка или нет.  С командиром полет согласован,

заодно  передашь  генералу  вот   этот   пакет.   Здесь  планы  нашего  с   ним

взаимодействия. Давай дуй!

     Федоров толкает меня к стоянке. Лечу буквально на крыльях. Несколько минут

полета, и я уже захожу на посадку на аэродром штурмовой дивизии.

     Быстро нахожу штаб и докладываю дежурному майору.  При моем появлении Иван

Тимофеевич широко улыбается.

     — Каким ветром сюда «сохатого» занесло?  Ты,  Андрей,  часом, аэродромы не

попутал?

       Никак нет,  товарищ генерал.  Привез вам  планы взаимодействия с  нашим

полком.

       Дмитрич,  это  по  твою  душу,    говорит  генерал седому  полковнику,

склонившемуся над картой.    Ну а ты,  Андрей,  явно не только с этими планами

сюда прилетел. Вижу это по твоей бесхитростной физиономии. Выкладывай.

       Ольга нашлась,    просто говорю я  и  протягиваю ему листок с  номером

полевой почты.

     Иван Тимофеевич хватается за сердце и садится на табурет. Он несколько раз

судорожно глотает воздух и наконец произносит хриплым голосом:

     -- Жива... дочка...

     Наливаю ему из  кувшина стакан воды,  он выпивает залпом,  хватает меня за

руку и быстро шепчет:

     -- А  я  уже похоронил ее.  Знаешь,  Андрей,  когда я  24-го у  начальника

медслужбы фронта узнал,  что она 22-го в Кобрине была,  я так и решил: все, нет

больше  нашей  Оли.  Оттуда  единицы  сумели  вырваться.  Почему,  думаю,  она,

неопытная девчонка, могла оказаться удачливее других? Ты написал уже ей?

     — Нет. Я сам узнал об этом только полчаса назад. И сразу—к вам...

     — Спасибо, сынок. Сам-то как?

     — Воюю.

     — Ясное дело,  не на печи лежишь.  Хотя что я спрашиваю! Про вас слава уже

по всему фронту идет. Слышал я, что вы под Волковыском немцам крупно вложили.

     — Было дело.

     — Ну, и успешно?

     — Маленько есть.

     — Что значит «маленько»? Скольких завалил?

     — Десять.

     — Ого!  Выходит, я в тебе не ошибся! Дмитрич! Да оторвись ты от этих карт!

Как считаешь, можно за такого орла Ольгу отдать?

     Полковник разгибает спину  и  смотрит  на  меня  ошалевшими,  воспаленными

глазами.

     — Вообще-то ничего. Только я предпочел бы штурмовика.

     — Да ну тебя! Мы кто? Стервятники! А он — сокол! Охотник. Знаешь, скольких

фашистских воронов он уже завалил? Целый десяток!

       Да  ну?    Полковник смотрит на  меня  с  уважением.    Тогда  другой

разговор... Постой, Тимофеич. Ты что про Ольгу говорил? Она что, нашлась? Жива?

     — Вот он эту весть и принес.  Он ее и разыскал. Ну-ка, давай графинчик-то.

По такому поводу грех не остограммиться!

       Положим,  нашел ее  не я,  а  наш комиссар Федоров,  а  во-вторых,  мне

все-таки еще домой лететь надо, — пытаюсь я отказаться от коньяка.

     — Федорову вашему передай от меня отцовское спасибо.  А по-любому, если бы

ты не побеспокоился,  он бы и знать не знал, что есть на свете Ольга Колышкина.

Верно?  Мало у  вашего комиссара других забот?  Так что сто грамм ты  все равно

заслужил.  А  если  перед  таким  плевым перелетом боишься за  воротник малость

принять, то какой же ты ас?

     Выпиваю  ароматный  коньяк,  закусываю  кусочком  сала.  Генерал  начинает

торопить меня:

     — А теперь давай лети к себе. Уже темнеет, не успеешь ей написать. Мне все

одно некогда,  а  ты от меня ей привет передай,  напиши:  жив-здоров папка и ей

того же желает.  Иди,  да не задерживайся с моими хлопцами,  а то не ровен час,

действительно коньяк в голову вдарит,  улетишь вместо Елизова в Слуцк к немцам.

Береги себя, сынок, ради Оли.

     Он обнимает меня и  подталкивает к двери,  совсем как наш комиссар.  Уже в

дверях слышу, как Иван Тимофеевич говорит своему начштабу:

     — Эх,  Дмитрич! Дети, дети... Им бы любиться да детей рожать, а им вон что

выпало...

     Возле моего «Яка» стоит группа летчиков.

     — А вон и сам «сохатый» идет! Как ты к нам попал? Заблудился? — спрашивает

высокий капитан.

     — Пакет привез вашему комдиву.

     — Ага! И он за этот пакет тебя коньяком угостил!

     — Каким это коньяком?

       Генеральским!  И  не делай круглые глаза,  я еще не разучился по запаху

коньяк от  водки  отличать.  Давай,  «сохатый»,  колись,  какую благую весть ты

комдиву нашему привез? Может быть, дочка его нашлась?

     — Верно. А ты откуда про нее знаешь?

       Эх ты,  а  еще «сохатый»!  Да у  нас в  дивизии кто с  командиром давно

служит,  все Ольгу знают.  Мы еще на <Ш-5» летали,  он ее на аэродром привозил.

Росла на наших глазах. А ты-то кем ей будешь?

     Задумываюсь на мгновение, как ему сказать?

     — Муж, — отвечаю я просто. Капитан хлопает себя по бедрам.

     — Ну,  истребители!  И здесь обогнали.  Говорил я тебе, Толя, сватайся, не

тяни... Так и придется теперь холостым воевать. Давно поженились-то?

     — Да недели три всего...

       Не повезло вам.  Может,  оно и к лучшему,  что я холостяком остался. 

Взгляд его падает на мой «Як». — А это что, все твоя работа?

     Он показывает на ряд звездочек под кабиной.

     — Да нет, — смеюсь я, — это я на страх врагу нарисовал.

     Капитан понимающе кивает, он оценил мой юмор.

     — И много вас там таких?

     — Да почти все.

     — Ну,  мужики, за прикрытие я спокоен! Слышать о вас слышали, а вот живого

аса — «сохатого» — вижу впервые. Спрыснуть бы знакомство, а?

     — Извини,  друг, в другой раз. Я, как ты верно учуял, уже выпил, а мне еще

до дому лететь. Темнеет уже...

     — Ну, лети. Еще увидимся. Не на земле, так в воздухе.

     Я взлетаю и беру курс на Елизово. Сажусь уже в потемках.

     Естественно, написать Ольге в этот день не успеваю. Напишу завтра, с утра,

решаю я, укладываясь спать.

 

     Глава 9

     И как будто не здесь ты,

     Если почерк невесты

     Или пишут отец твой и мать...

     В.Высоцкий

 

     А наутро немцы начали наступление. Начали они его авиационным налетом.

     Нас поднимают по  тревоге,  и  до  обеда мы успеваем сделать два вылета на

перехват бомбардировщиков.  Я сбиваю «Ю-87».  Может быть,  их было и больше, но

разобрать в  этих свалках что-либо точно было невозможно.  «Безличные» самолеты

противника записывались на общий счет полка.

     Часа  в  три  дня,  едва  я  успеваю приняться за  письмо,  нас  поднимают

сопровождать  штурмовиков.  Они  идут  на  штурмовку  прорвавших  нашу  оборону

танковых клиньев.  Впервые вижу работу «Илов» в боевой обстановке.  Впечатление

жуткое.  «Илы» бьют эрэсами,  засыпают танки бомбами,  поливают огнем из пушек.

Внизу все горит и клубится.  Появляются «Мессершмиты», но, завидев нас, уходят,

не принимая боя.  Когда «Илы» разворачиваются,  чтобы идти домой,  вижу, как на

земле горит около двадцати танков. «Илы» потерь не имеют.

     Снова берусь за письмо,  но меня с Сергеем вновь поднимают в воздух.  Мы с

ним идем туда,  где только что поработали «Илы».  Надо выяснить, куда повернули

танки. Садимся на аэродром уже в сумерках.

     Наутро  все  повторяется.   Штурмовка,   перехват,   разведка,   перехват,

штурмовка, перехват... Письмо заканчиваю и отправляю только на третий день.

     В тот же вечер узнаю,  что немцы овладели Старыми Дорогами и Дзержинском и

на нашем направлении рвутся на Бобруйск и Осиповичи.  Еще три дня изнурительных

боев.

     Сопровождая штурмовики,  мы видим,  что на пространстве от Старых Дорог до

Осиповичей фактически нет  линии фронта.  Где-то  вклинились немцы и  совершают

рейды по нашим тылам.  Где-то наши отставшие на оставленных уже рубежах обороны

части наносят удары по тылам прорвавшихся танковых колонн, отрезая их от штабов

и тылов.

     Бои  идут  на  огромном  пространстве.  Часто  бомбы,  которые  при  нашем

появлении в  спешке сбрасывают немецкие бомбардировщики,  падают на немецкие же

войска.  А  наши  летчики,  выбросившись с  подбитого самолета якобы за  линией

фронта,  возвращаются в  полк  в  течение суток.  Поселки,  высоты,  переправы,

станции переходят из  рук  в  руки по  несколько раз.  То,  что  утром бомбили,

вечером прикрываем,  а  утром  снова штурмуем.  Действие «засланных» вроде меня

сказывается. В той истории, которая мне известна, все было несколько иначе.

     В  этой круговерти теряем счет часам и  дням.  Увеличиваю свой боевой счет

еще на один «Мессершмит». Теперь у меня уже двенадцать.

     Как-то  не  сразу до  меня  доходит,  что  ответ от  Ольги пришел необычно

быстро.  Я  уже сидел в кабине,  готовый к вылету,  когда прибежал дневальный и

сунул мне письмо. Не успеваю Даже разглядеть, от кого оно, как звучит команда:

     «Вторая!  На взлет!» Сую письмо в планшет и выруливаю на полосу.  Только к

вечеру, возвращаясь с задания, я вспоминаю о письме. Достаю его из планшета. От

Ольги! Впрочем, кто еще мне напишет? Не генерал же Колышкин!

     Зарулив на стоянку,  выскакиваю из машины и прямо под крылом читаю письмо.

Ровные,  аккуратные строчки,  красивый,  понятный почерк,  а  вот  что  пишет —

непонятно.  Видно,  очень много пережила она за эти дни и, когда писала, хотела

на одном листочке рассказать сразу все, но не получилось.

     Я только понял, что из Кобрина они вырвались чудом, буквально на несколько

минут опередив немецкие танки.  Дальше ехали,  нигде подолгу не останавливаясь.

Над  дорогами  постоянно висели  «Юнкерсы» и  «Мессершмиты».  Ольгин  госпиталь

включали в  состав  то  одной,  то  другой дивизии,  которые через  день-другой

сгорали в огне оборонительных боев.

     Ведущий хирург госпиталя, к которому Ольгу назначили ассистентом, на пятый

день  войны  умер  от  инфаркта прямо  у  операционного стола.  Теперь на  весь

госпиталь, вместе с ней, три хирурга, а раненых поступает столько, что хирургов

надо не три, а тридцать три.

     Из Старых Дорог их направили в Бобруйск,  а оттуда еще куда-то. Они только

что  прибыли,  и  она пишет письмо,  не  зная даже,  как называется поселок,  в

котором они остановились.  Мое письмо она носила в  кармане целый день и восемь

раз его перечитала,  но ничего из него не поняла.  «Тороплюсь,  некогда, сейчас

привезут раненых. Привет отцу!» Вот и все.

     — Ну,  как она?  — спрашивает Сергей, который уже минут десять стоит возле

меня.

     Я молча протягиваю ему письмо. Сергей просматривает его и хмыкает:

     — Женщина есть женщина.  Понять что-либо трудно.  Ясно одно — досталось ей

крепко.

     С  утра  снова  вылетаем на  разведку.  Задача:  найти  выходы  для  нашей

окруженной дивизии.  Дивизию я нахожу, но прихожу к выводу, что дивизии этой не

выходы из  окружения сейчас нужны,  а  подкрепление.  Наши  бойцы  оседлали три

дороги,  захватили переправы через  Птичь и  сейчас «наводят шороху» в  тылу  у

немцев. Если им помочь, то шорох перейдет в грохот. Так я и докладываю.

     Сразу же уходим на задание:  сопровождаем «Пе-2» на Слуцк.  Возвращаемся к

обеду и сразу бежим в столовую,  дневальный торопит:  «Скорее,  вторая! Скорее!

Вам снова на  задание идти».  Успеваю заметить хитрые глаза Крошкина.  Он  явно

хочет что-то сказать, но не успевает.

     В  столовой не  вижу комэска.  Волков прибегает под конец обеда и  торопит

нас:

     — Скорее, мужики! Времени мало осталось...

     Он вываливает гречневую кашу с  гуляшом прямо в  борщ и быстро хлебает эту

смесь,  запивая  ее  компотом.  При  этом  он  посматривает на  меня  и  что-то

неодобрительно ворчит с набитым ртом.

     — Переведи, — прошу я.

     Волков отмахивается, проглатывает остатки, вскакивает и смотрит на часы.

     — К машинам!  Бегом! — На ходу он бросает мне: — Черт страшный! Угораздило

тебя найти эту дивизию. Даже пожрать толком некогда...

     На стоянке он опять смотрит на часы и кричит:

     — Запускай моторы! «Колышки» уже в воздухе!

     Вместе с  нами идет первая эскадрилья.  Выруливаем и сразу видим,  как над

нами низко проходят боевые порядки штурмовиков.  Их около тридцати,  и идут они

волна за волной. Как только они проходят, мы взлетаем и занимаем свое место.

     Идем мы по тому же маршруту,  которым я возвращался с разведки. На земле —

большое движение.  В сторону Птичи идут фашистские танки и пехота.  Видимо, эта

окруженная дивизия стала у  немцев,  как кость в  горле,  точнее,  как заноза в

заднице.

     Впереди,  над  переправами,  видим  самолеты.  Это  «медведи» ведут бой  с

«мессерами».  Они  прибыли сюда  раньше нас,  для  расчистки воздуха.  Обгоняем

штурмовиков и  с «горки» заходим в атаку.  Немцы при нашем появлении рвут когти

на  форсаже,  не пытаясь даже обороняться.  «ЛаГГи»,  сделав свое дело,  уходят

домой, а мы, рассредоточившись для прикрытия, наблюдаем работу «колышков».

     Плацдарм на  левом  берегу Птичи атакуют не  меньше двух  танковых полков.

Фашисты уже развернулись в боевые порядки и предвкушают легкую победу.  Еще бы!

Им сейчас противостоят всего две противотанковые батареи. «Илы» разворачиваются

для атаки и заходят вдоль боевой линии немецких танков. «Эрэсы», бомбы, снаряды

творят свое огненное дело, а вниз пикируют все новые и новые тройки «Илов».

     — «Сохатые»! Внимание! К нам идут гости!

     Наша  эскадрилья  ближе  всех  к  «мессерам»,   атакующим  «колышков».   В

пикировании набираем скорость и стремительно атакуем непрошеных гостей, отжимая

их наверх. А оттуда их уже атакует первая эскадрилья.

     «Мессеры» отваливают и  перестраиваются для новой атаки.  Почему-то они не

торопятся выйти из боя, а, наоборот, стремятся навязать нам его.

       Отжимаем их  наверх!    слышу команду Волкова.    Там их должны ждать

«тигры».

     Отражаем атаку  и,  перестроившись,  одновременным ударом двух  эскадрилий

гоним немцев наверх.  Они  охотно уходят на  высоту,  полагая,  что  мы  сейчас

полезем за ними,  а мы остаемся на пяти тысячах и наблюдаем,  как на «мессеров»

сверху обрушиваются «МиГи».

     — «Сохатые»! «Колышки» работу закончили, идем домой.

     Мы не сбили ни одного «мессера»,  но и  сами никого не потеряли,  а  самое

главное,  не потеряли ни одного штурмовика. Навстречу нам попадается эскадрилья

«ЛаГГов»,  за  ними  идут  новые волны штурмовиков,  а  над  ними    еще  одна

эскадрилья «медведей».  Видимо,  командование всерьез решило  помочь  смелым  и

инициативным ребятам,  что крушат тылы у  немцев,  забыв,  что сами находятся в

окружении.

     На  стоянке  Крошкин,   выслушав  мое  «замечаний  нет»,   говорит,  хитро

улыбнувшись:

     — А я знаю, командор, откуда ты письмо получил.

     Я, не врубившись, говорю:

     — Бог мой, все второй день знают, а ты только узнал. От Ольги!

     — У тебя, Андрей, в школе с грамматикой, наверное, нелады были.

     — С чего ты взял?

     — Я сказал не «от кого»,  а «откуда».  Почувствовал разницу?  — спрашивает

он, открывая горловины баков.

     Вот теперь до меня доходит.  — И откуда же?

     — Из Больших Журавлей!

     Я  сажусь на  траву,  где стоял,  и  закуриваю.  Это же в  двух километрах

отсюда!  Мы  до  войны «жили» в  Малых Журавлях,  а  в  Больших жили «тигры» из

130-го. Теперь понятно, почему ответ пришел так быстро.

     — Как ты узнал?

     — Гаси папиросу,  командор, заправщик едет. А узнал сегодня утром, когда с

нашим «помощником смерти» ездил туда медикаменты и  спирт получать.  Там теперь

госпиталь фронтового подчинения...

     — Ну а про Ольгу-то ты как узнал? Ты же ее в лицо не знаешь!

     — А зачем знать?  Ты говорил, что она — дочь комдива штурмовиков. А комдив

у них — генерал Колышкин.  Так вот, утром мы у них, то есть у медиков, получаем

припасы,  а какой-то длинный как жердь военврач второго ранга стоит под окном и

орет во всю глотку: «Колышкина! Ольга! Вставай, так твою растак! Я тебе завтрак

в постель подавать не собираюсь,  не рассчитывай! Опоздаешь в столовую, сам все

съем!» Вряд ли на одном фронте могут быть два военврача с одинаковыми именами и

фамилиями.

     — Хм! Это, конечно, маловероятно. А ты видел ее?

     — Увы,  нет.  Этот длинный ее не дождался, пошел в столовую один, да и нам

сидеть там нельзя было. Ты вот-вот должен был вернуться.

     — Надо бы туда смотаться.

     — Сегодня не выйдет, — сокрушенно говорит Иван.

     — Почему?

     — Забыл? Наша эскадрилья сегодня — ночная.

     — В самом деле, из головы вон.

     — Ну, потерпи, дольше терпел. Ох уж мне эти влюбленные...

     На КП шумно.  Лосев читает какие-то листки,  которые ему дал майор Жучков,

поднимает руку, успокаивая нас, и говорит:

       Поздравляю,  орлы!  Первая встреча с  «Нибелунгами» —  в  нашу  пользу.

Знаете,  с кем вы сегодня дело имели? С теми самыми «Нибелунгами», которые, как

вам комиссар рассказывал, полк английских асов расколошматили. Теперь Геринг их

против нас бросил. Хотели и нас сожрать, да зубы обломали!

     — Теперь понятно,  — говорю я,  — почему они так настырно лезли. Непонятно

только, почему счет-то в нашу пользу? Скорее — ничья.

       Я  говорю обо всей дивизии.  Вы  их  наверх загнали,  а  там их  «МиГи»

приложили.  Сбили троих,  двое из них упали в  расположении окруженной дивизии,

оттуда и сведения.

     — А у «медведей» как с ними дела? — интересуется Волков.

     — «Медведи» с ними не встретились. У них там вообще небо чистое было.

     В полночь нас поднимают на перехват «Хейнкелей»,  летящих на Могилев.  При

нашем  появлении ведущий «Хейнкелей» резко  идет  вверх,  увлекая за  собой всю

группу.

     — Спокойно,  «сохатые», не дергаться, — слышу команду Волкова, — сейчас их

там «тигры» терзать начнут, готовьтесь подбирать огрызки.

     Но  огрызков нам не  достается.  Один за  другим яркими факелами пролетают

вниз три «Хейнкеля».  Спустя какое-то время далеко на западе вспыхивают в  небе

еще два костра и несутся вниз.

     — Все.  Идем домой. Ну, «тигры», всех слопали и нам на рога поддеть никого

не оставили.

 

     Глава 10

     Все лето кровь не сохла на руках.

     С утра рубили, резали, сшивали.

     Не сняв сапог, на куцых тюфяках

     Дремали два часа, и то едва ли.

     К. Симонов

 

     С утра снова идем в район, где приковала к себе силы немцев 39-я дивизия.

     Мы знаем, что дивизия постоянно пополняется выходящими на нее из окружения

частями. Эти части отыскиваем и нацеливаем на 39-ю дивизию мы и другие летчики,

постоянно летающие на разведку.  Но известно нам и то, что в дивизии постоянная

нехватка боеприпасов, горючего, продовольствия. К обеду на наш аэродром садится

десяток «Ли-2». Теперь наша задача сопровождать их в 39-ю со всем необходимым и

на обратном пути — с ранеными. Раненых тут же увозят в Большие Журавли.

     Над районом, где дерется дивизия, чуть ли не постоянно идет воздушный бой.

Судя по тому,  какие силы приковала к  себе 39-я  и как мы ее поддерживаем,  ее

действия явно мешают развитию наступления немцев на Минск и Бобруйск.

     Мы  вылетаем по пять-шесть раз в  день.  Такую нагрузку трудно выдержать и

опытным летчикам, а молодые заметно сдают.

     Раза три-четыре встречаемся в воздухе с «Нибелунгами».

     Их легко отличить:  на хвостовом оперении у  них вместо свастики — золотая

корона.  Встречи эти,  как правило,  скоротечны и не приносят результатов. Но в

конце концов и наша эскадрилья открывает счет этих стычек.  Счет,  правда, не в

нашу пользу.  После одной из атак «Нибелунгов» мы теряем лейтенанта Петрова, из

недавнего пополнения.

     Вообще,  заметно, что эти «Нибелунги» — не чета всем тем немецким пилотам,

с которыми мы встречались до сих пор.  Их первая неудача в бою с нашей дивизией

объяснялась тем,  что  они  не  знали о  нашем строе «бутерброда» и  попались в

ловушку.  Больше они  так дешево не  покупаются.  Если обстановка заставляет их

уйти  на  высоту,  они  уходят всегда на  запад.  А  чаще  всего  отрываются со

снижением, прижимаются к земле.

     Атакуют они  всегда дерзко,  стремительно,  с  выгодной позиции.  Но  если

первая же атака результата не приносит,  второго захода они не делают, а тут же

уходят. Если мы атакуем их, они умело уходят из-под огня и на высоких скоростях

покидают поле боя.  Все это похоже на взаимное прощупывание.  Чувствуется,  что

решительные схватки с «Нибелунгами» ждут нас впереди.

     Так проходит несколько дней.  О том, чтобы вырваться в Большие Журавли, не

может быть и речи. Вечером, после разборки полетов, добираюсь до своей палатки,

падаю и засыпаю как убитый.  Нередко в столовой можно видеть летчика,  который,

приняв свои сто грамм,  засыпает,  не  кончив ужина,  прямо за столом.  Утешает

только одно.  От Федорова узнаем,  что другие дивизии работают примерно в таком

же ритме,  но им еще хуже,  у них большие потери. Но все равно, нагрузка на нас

падает колоссальная.

     Первой  не  выдерживает техника.  В  полете  глохнет мотор  «Яка»  третьей

эскадрильи.   Хорошо,   что  это  происходит  уже  на  подходе  домой.   Летчик

благополучно сел  на  аэродром.  Хуже  закончилась история с  мотором в  первой

эскадрилье.  Он отрубился над «пятачком».  Летчик изо всех сил тянул машину, но

явно не мог дотащить ее до аэродрома, высоты не хватало. А куда садиться? Внизу

все перемешалось.  Боевые порядки,  наши и немецкие,  напоминают слоеный пирог.

Летчику  повезло,  но  не  повезло самолету.  Он  сел  в  расположении пехотной

дивизии,  которая уже получила приказ оставить занимаемые рубежи. «Як» пришлось

взорвать.

     Когда  у  «медведей» на  взлете  тоже  отказал мотор  и  «ЛаГГ»  рухнул на

стоянку,  повредив при этом еще одну машину, дивизионное начальство поняло, что

предел выносливости людей  превысил предел выносливости техники.  Вернувшись из

очередного полета  в  пятнадцать с  чем-то,  я  заруливаю на  стоянку.  Крошкин

показывает мне:  «Подальше  под  деревья».  Едва  я  глушу  мотор,  как  техник

принимается его «раздевать».

     — В чем дело, Иван? У меня замечаний нет.

     — У тебя нет,  а инженер дивизии приказал сделать всем истребителям полка,

кроме дежурной эскадрильи,  к утру полную профилактику.  Шутка ли, с мая месяца

без регламентных работ...

     — Так ведь война!

     — Война войной,  а регламент нарушать нельзя.  Иди, Андрей, иди, не мешай.

Сегодня полетов больше  не  будет.  Лучше  отпросись у  командира да  сгоняй  в

Большие Журавли.  А  то долбанешься с  неисправным мотором и  не увидишь больше

своей зазнобы.

     Я смущаюсь.  Мой техник больше думает обо мне и Ольге,  чем я сам.  Минуту

назад мысль о том,  что можно воспользоваться паузой в полетах,  мне и в голову

не приходила.  Иду в штаб.  После разбора полетов и постановки задачи на завтра

подхожу к Лосеву.

     — Товарищ подполковник, разрешите отлучиться до ночи?

     — Куда это ты собрался? — спрашивает Лосев, не отрываясь от карты.

     — В Большие Журавли...

       Заболел,  что  ли?  Так  смотри,  там  ведь сплошные хирурги.  Отхрулят

что-нибудь, как летать будешь?

     Я не успеваю ответить, как в разговор вступает комиссар:

     — У него,  командир, болезнь другого рода. Хирургическим путем не лечится.

Только личным контактом. Пусть идет, я тебе все объясню.

     — Не надо объяснять!  — Лосев смотрит на меня, и глаза его смеются. — Иди,

старшой, но в четыре тридцать как штык. Иначе — дезертирство.

     — Этого можно было и не говорить.

       На всякий случай.  И вот еще что.  Здесь хоть и недалеко,  но по дороге

осматривайся, мало ли чего.

     — Понял, товарищ подполковник. Разрешите идти?

     — Беги, Ромео.

     В палатке сбрасываю комбинезон,  бреюсь,  чищу сапоги.  Долго, чертыхаясь,

ищу пилотку. За этим занятием меня застает Сергей.

       Куда это ты  прифрантился?  Можешь не  отвечать,  и  так знаю.  Передай

горячий привет от старого друга и от Веры.

     — Что хоть она пишет? Как там, в Николаеве?

     — Бомбят, — коротко отвечает Сергей.

     Я нахожу наконец пилотку.  Сергей водружает ее мне на голову, поправляет и

критически осматривает меня со всех сторон.            

       Видно сокола по полету,  добра молодца —  по соплям!  Платок-то носовой

хоть имеешь?  Вроде все в порядке,  только чего-то не хватает... Где твой «ТТ»?

Мать твою! Ты в Москве или на фронте?

     Сергей достает из нагрудного кармана моего комбинезона пистолет и запасной

магазин. Я укладываю их в кобуру и поправляю ее.

     — Вот, теперь все. Дуй! — Сергей вздыхает.

     Его  можно понять.  Нам с  Ольгой,  можно сказать,  повезло:  один шанс на

тысячу. Его же с Верой война разметала далеко и надолго.

     Пока  иду  до  Больших  Журавлей,  в  голову  мне  приходит мысль,  что  я

совершенно забыл,  для чего я здесь.  Война,  повседневная,  тяжелая,  на грани

физического и морального истощения,  работа, переживания за Ольгу вытеснили все

остальное. Впрочем, все идет как надо. До того единственного боя, ради которого

и  затеяна вся эта история со  мной,  еще больше двух месяцев.  За  это время я

должен втянуться настолько,  чтобы вполне выдержать бой  одному против десятки.

Прикидываю,  сколько бы  я  сейчас смог  продержаться против десяти «мессеров»,

пусть даже не  «Нибелунгов»...  Получается,  что  те,  кто послал меня сюда так

рано,  кругом правы.  Я  сейчас просто не  удержу возле себя эту десятку.  Пять

сожрут  меня,  а  остальные догонят и  расправятся с  Сергеем.  Так  что  будем

набираться опыта.

     В Больших Журавлях все дома заняты под госпиталь.  Поначалу я теряюсь: где

же  искать Ольгу?  Потом вспоминаю,  что  она    хирург.  Значит,  надо искать

операционную,  там мне скажут, где ее найти. Операционная разместилась в здании

сельсовета.  Над  крышей соседствуют два флага:  красный с  серпом и  молотом и

белый с красным крестом. На крыльце стоит довольно странная и весьма колоритная

фигура.

     Тощий  и  длинный  как  столб  мужик  неопределенного  возраста,  в  белых

полотняных брюках и  такой же куртке почти до колен,  с засученными выше локтей

рукавами.  Жилистые волосатые руки с длинными пальцами подняты на уровень плеч,

ладонями вперед. Он словно собирается сдаваться и раздумывает: стоит это делать

или нет.  На голову плотно,  по самые брови,  натянута белая шапочка,  на грудь

свисает марлевая маска.  Маска,  шапочка,  брюки  и  особенно куртка  обрызганы

чем-то красным.  Я  догадываюсь:  кровь.  В  зубах у  странной личности дымится

папироса. Серые глаза из-под рыжих бровей внимательно меня разглядывают.

     — Кого разыскиваем,  старшой?  — скрипит личность сквозь зубы,  не вынимая

папиросы изо рта. — У нас здесь летчиков вроде нет.

     — Старший лейтенант Злобин. С кем имею честь?

     Личность поводит своим длинным,  буратинообразным носом в сторону стоящего

рядом пожилого санитара и  что-то мычит.  К моему удивлению,  санитар услужливо

вынимает папиросу из его зубов и держит ее наготове.

     — Военврач второго ранга Гучкин, — представляется личность, не меняя позы,

держа руки в прежнем положении: чи щас сдаться, чи погодить трошки.

       Что  привело вас,  товарищ старший лейтенант,  в  нашу  обитель скорби?

Товарища ищете?  Как  фамилия?  Какой части?  А  вообще-то  точнее вам скажут в

канцелярии,  второй дом направо. Я всех вряд ли упомню. Знаете, сколько за день

раненых проходит!

     Он снова кивает носом, и санитар вставляет ему в зубы папиросу.

     — Вообще-то мне нужен не раненый, а военврач третьего ранга Колышкина.

     Гучкин  так  резко  открывает  свою  пасть,  обнажая  лошадиные зубы,  что

папироса выпадает изо рта. Санитар подхватывает ее на лету и укоризненно качает

головой.

     — Вас интересует Колышкина? Ольга Ивановна?

     — Так точно.

     — Ну, ты даешь, старшой! Откуда ты взялся? Я

     беру официальный тон:

     — 129-й истребительный полк.

       А!  Сосед.  Мы с вами как у Христа за пазухой.  Пока вы здесь,  ни одна

бомба сюда не упадет. Верно?

     — Верно, не дадим. Так где я могу видеть Колышкину?

       Не  вовремя ты  пришел,  старшой.  Оперирует она.  И  еще  долго  будет

оперировать.

     — А когда освободится?

       Трудно сказать.  Вчера  закончили в  четыре утра,  позавчера —  в  три.

Транспорт с ранеными только два часа назад пришел. Так что придется повозиться.

     — А почему она оперирует, а вы курите? Почему не наоборот?

     — А ты,  старший,  лют!  Интересно знать,  ты сам как, все двадцать четыре

часа в воздухе проводишь или иногда, по нужде сходить, на землю спускаешься?

     — Иногда спускаюсь.

       Вот видишь.  А  нам порой по  нужде сбегать некогда бывает.  Люди-то на

столах лежат живые,  помереть могут,  а другие в очереди ждут, и всем больно до

невозможности.  Иваныч,  — обращается он к санитару,  — дай-ка я докурю,  а сам

посмотри,  когда Ольга Ивановна с очередным закончит. Если скоро, скажи, что ее

здесь командир дожидается, а если нет, не отвлекай, я сам ей скажу.

     Санитар сует Гучкину папиросу в зубы и уходит.

     — А что это вы так интересно курите?

       Руки  должны быть  чистыми.    Он  выплевывает окурок и  добавляет: 

Идеально.  Мы  же  ими  в  живом теле  копаемся.  После каждой операции моем  и

дезинфицируем.

       А,    догадываюсь я,    поэтому вы  их  так  странно держите,  словно

сдаваться собрались.

       Или задушить кого-либо,    смеется Гучкин.    А ты,  старшой,  что за

интерес до Ольги Колышкиной имеешь? Если не секрет, конечно.

     — Никакого секрета. Она — моя жена, Гучкин сокрушенно качает головой.

     — А вот врать-то не надо. Она же не замужем.

     — Тебя как зовут?

     — Константин Владимирович.

       Ты,  Костя,  хорошо сказал,  что сейчас по нужде некогда сбегать.  Ты в

мирное время по сколько операций в день делал?

     — Самое большее — две. Только к чему ты это?

       А к тому,  что в мирное время я тоже делал по одному,  самое большее по

два вылета в день.  А сейчас по пять,  по шесть.  Но мирное-то время кончилось.

Другой отсчет пошел.  Если мы  с  ней не  успели в  загсе штамп поставить до 22

июня,  то теперь это дело может несколько затянуться.  Но для нас с  ней это не

имеет значения.

     Гучкин хочет что-то сказать, но я его опережаю:

       Погоди,  за  нравственность ее  можешь не переживать.  За четыре дня до

войны мы  с  ней получили от  ее родителей благословение.  Это она и  сама тебе

скажет, а ей не поверишь, у отца спроси.

     Из дверей выходит санитар и докладывает:

       Ольга Ивановна уже зашивает.  Через пару минут выйдет,    и добавляет,

подмигнув: — Злая — жуть!

       С  чего это?    спрашивает Гучкин.  .  — А она решила,  что опять этот

командир артдивизиона за своего наводчика ругаться приехал.

     Гучкин грустно улыбается и поясняет:

       Пять  дней  назад к  ней  на  стол  попал наводчик из  противотанкового

дивизиона.  Лично комдив его привез, сам ему первую помощь оказывал. Только вот

ногу жгутом он  зря перетянул да  еще за  весь день не  ослабил его ни  разу...

Короче,  гангрена у парня началась.  Пришлось ногу ампутировать.  Так тот майор

уже три раза приезжал выяснять отношения.  Напьется и приезжает. Два раза я ему

морду бил,  а последний раз предупредил, что, если он еще раз здесь появится, в

штаб армии рапорт напишу.

       Сколько это будет продолжаться!?    слышу я злой,  но до невозможности

родной голос.  — Константин Владимирович, дайте я сама с ним поговорю! Загубил,

кретин, ногу парню и пытается вину на нас...

     Ольга стремительно выходит на крыльцо,  она в гневе,  глаза мечут искры, а

руки,  которые она  держит так же  у  плеч,  ладонями вперед,  готовы вцепиться

кому-то в  горло.  На ней такая же,  некогда белая,  а ныне забрызганная кровью

униформа.   Увидев  меня,  она  столбенеет  и  лишается  дара  речи.  Гучкин  с

любопытством смотрит на нее. Наконец Ольга приходит в себя.

     — Андрей! — визжит она и, прыгнув с крыльца, повисает на мне.

     — Ольга! — трагическим голосом кричит Гучкин. — Руки!

     — Константин Владимирович! — кричат из операционной. — Раненый готов!

     — Бегу! Ольга, десять минут! Она оборачивается к нему.

     — Я помню, Костя, — и снова припадает ко мне. Я даже не знаю, что сказать.

Так  долго ждать этой встречи и  не  знать,  что  сказать!  Говорю первое,  что

приходит в голову:

     — Почему только десять?

     — Это норматив,  — шепчет Ольга.  — За это время санитары снимают раненого

со  стола,  фельдшеры укладывают и  готовят  к  операции другого,  а  мы  можем

передохнуть: покурить, попить, перекусить, в туалет сбегать...

     — У нас перерывы побольше: от часа до двух.

     — Как ты там?

     — Воюю. Сережка тоже воюет, привет тебе от себя и от Веры передает.

     — Да что это я ерунду всякую спрашиваю! Главное, что ты живой!

     Ольга целует меня и снова прижимается к моей груди.

     — Когда ты должен возвращаться?

     — Первый вылет — в четыре тридцать. Я дождусь тебя.

     — Не дождешься, милый. Раньше четырех мы сегодня не управимся.

     — Так много работы?

       Видишь вон  тот  барак?  Там  раненые в  два  яруса  лежат.  Всех  надо

обработать.

     Смотрю на длинный серый барак, и мне становится не по себе.

     — А далеко ваш аэродром?

     —- Рядом. Километра два по этой дороге.

       Так это вы каждое утро спать мешаете,  проноситесь над поселком с таким

ревом.

       Теперь буду летать потише и  другим скажу,  чтобы не шумели.  Ведь я не

знал, что мы тебе отдыхать мешаем.

     Ольга смеется:

     — Ты все такой же.

     — А почему я должен был измениться?

     — Война все-таки...

       Как  сказал  сегодня  мой  техник:  война  войной,  а  регламент    по

распорядку.  Нам бы с тобой тоже регламент выработать. А то мы в противофазе. Я

днем летаю, а ты ночью оперируешь.

     — Не беда,  Андрюша. Главное, мы оба живы, а два живых человека что-нибудь

придумают, если очень захотят.

     — Ольга Ивановна! — кричит кто-то. — Раненый готов!

     — Бегу!

     Ольга чмокает меня на прощание и убегает.

     — Я буду ждать! — кричу я ей вслед.

     Она  даже  не  оборачивается.   Делать  нечего,   у  каждого  своя  война.

Присаживаюсь на крыльцо и закуриваю.

     — Разрешите огоньку, товарищ старший лейтенант?

     Рядом   присаживается  пожилой   санитар.   Он   прикуривает   самокрутку,

затягивается пару раз и разглядывает мои петлицы и орден.

     — Летчик?

     Я киваю.

     — Летчики к нам редко попадают,  — вздыхает он, словно с сожалением. — Все

больше пехота, артиллеристы да еще танкисты. Видно, у вас побезопаснее работа.

     — Это как сказать,  — усмехаюсь я. — Во-первых, нас все-таки поменьше, чем

пехоты...

     — Это верно, — соглашается санитар.

     — А во-вторых,  если ранят легко,  к вам не везут,  своя санчасть есть,  а

если  тяжело,  тут  уж  гудеть вместе с  машиной до  самой  земли,  а  тогда  и

оперировать не надо, ни один хирург не поможет.

       И это верно,  — охотно соглашается санитар.  Мы какое-то время молчим и

курим. Санитар снова начинает разговор:

     — Ольга Ивановна — девушка хорошая,  самостоятельная. Главное, серьезная и

добрая.  Когда Виктор Степанович прямо у  стола упал,  она даже не  ойкнула,  а

сразу перехватила операцию и все до конца доделала. Константин Владимирович все

потом удивлялся. Он, говорит, обязательно бы растерялся. А она раненого зашила,

а потом села на пол и разревелась. Я сам ей слезы и нос утирал.

     — Вы давно вместе?

       Да  с  самого начала.  Она к  нам 20-го числа приехала,  а  22-го все и

началось.

     — Досталось вам. Тяжело пришлось?

     — И не спрашивайте... Такими добрыми словами вас, летунов, поминали, что и

повторить неудобно. Но ведь от души! Почитай, от Кобрина до Бобруйска немцы над

дорогой постоянно висели.  Бомбят и стреляют,  стреляют и бомбят.  Десять минут

едешь,  полчаса в кювете лежишь.  И все «лаптежники» да «мессеры». За все время

считаное число раз наших соколов только и видели. Да и то...

     Санитар безнадежно машет рукой.  Что мне ему сказать? Что в первый же день

мы разбили армаду,  шедшую на Могилев,  Оршу и  Минск?  Что несколько дней,  не

просыхая,  вели бои за коридор, по которому из окружения вышли две армии? Зачем

ему это?  Их несколько суток подряд долбили с воздуха,  и никто не пришел им на

помощь. У меня своя правда, у него — своя, и оба мы правы.

     — Тебя как зовут, отец?

     — Андрей Иванович.

     — Тезки,  значит. Я тебе, Андрей Иванович, вот что на ,это скажу. Тех, кто

вашу дорогу должен был от немцев с воздуха прикрыть,  в то время, может быть, и

в  живых-то  не  было  уже.  Приграничные аэродромы фашисты  в  первый  же  час

раздолбили,  а  те,  что  уцелели,  дрались один  против десяти и  тоже  головы

сложили. Так что «добрыми словами» вы покойников поминали.

     — Да, — задумчиво говорит Андрей Иванович, — нехорошо получается. А как же

это вышло, тезка, почему так получилось?

     — Да все просто.  Ударили они первыми,  а кто первым начал,  у того всегда

преимущество.  Но вот видишь,  остановили их,  пусть ненадолго,  но остановили.

Застряли они  под  Минском,  а  при ином раскладе могли бы  уже и  к  Смоленску

подходить.

     — Говоришь, ненадолго остановили? Это что ж, и дальше отступать будем?

       Придется.  Силы пока не равны.  Слишком много мы потеряли в первые дни.

Самолетов не хватает:  мы по пять,  по шесть вылетов в день делаем,  еще и ночь

прихватываем,  а все одно не успеваем.  Танков новых мало, а старые «БТ» против

их  «Т-IV» не  тянут.  Противотанковой артиллерии не хватает.  Вот они и  прут,

пользуются моментом.

     — И долго мы еще так пятиться будем?

     — Не знаю. Знаю одно: война кончится в Берлине.

     — Верно говоришь. Не по зубам Гитлер кусок схватил, подавится и захрипит.

     Наш разговор прерывает Ольга.  Она присаживается рядом и кладет голову мне

на плечо. Я обнимаю ее, но она отстраняется.

     — Испачкаешься, Андрюша, я вся в крови.

     Она принюхивается.

     — Наодеколонился, а все равно бензином от тебя пахнет и порохом.

     — От тебя тоже пахнет чем-то непонятным.

     — Кровью и карболкой.

     — Войной от вас обоих пахнет, — поправляет Андрей Иванович.

     Через несколько минут Ольгу снова зовут в операционную.  Она опять чмокает

меня и убегает.

     — Молодец девочка, — говорит ей вслед Андрей Иванович, — работает без году

неделя,   а  оперирует  так,  словно  всю  жизнь  этим  занималась.  Константин

Владимирович только диву дается.

     — Чему это я диву даюсь? — раздается голос Гучкина.

     — Я про Ольгу Ивановну, как она оперирует.

     — Грамотный хирург,  опыта ей набраться, и цены не будет, — коротко хвалит

Ольгу Гучкин. — Давай, Андрей Иванович, закурим.

     Санитар прикуривает папиросу и вставляет Гучкину в зубы.  Тот затягивается

пару раз и говорит мне:

       Шел бы ты к себе,  старшой.  Раньше четырех мы не управимся,  и Ольга к

тому времени будет,  мягко говоря,  никакая.  Да и тебе с рассветом наверняка в

бой  идти.  Долго  ли  до  беды.  А  отпустить я  ее,  при  всем  к  вам  обоим

расположении,  никак не могу.  Раненые ждать не могут.  Увиделись,  и хорошо. А

так,  что  зря  друг друга травить.  Пошлет вам  бог нелетную погоду или к  нам

раненых не завезут, обязательно дам тебе знать.

     Гучкин прав, и я даже не хочу возражать.

     — Сейчас она закончит, попрощаюсь и пойду.

     — Ни пуха ни пера тебе,  старшой. Всегда рад буду тебя видеть, только не в

качестве пациента. Не сердись.

     — Не буду.

     Санитар уходит вместе с Гучкиным,  и я остаюсь один. На этот раз Ольги нет

долго.  На крыльцо выходит еще один хирург,  курит,  как и  Гучкин,  с  помощью

санитара и с любопытством на меня поглядывает, вопросами, впрочем, не донимает.

Я  успеваю выкурить три папиросы,  когда наконец выходит Ольга.  Обнимаю ее  за

плечи и говорю:

     — Я,  пожалуй,  пойду,  не буду тебя отвлекать. Работы у тебя невпроворот.

Это не свидание,  а одно расстройство получается.  Найдем время, встретимся без

суеты.

     — Правильно,  Андрюша,  я сама сейчас хотела тебе это предложить.  Передай

привет Сереже. И береги себя.

     — Интересно, — усмехаюсь я, — как ты себе это представляешь?

     Ольга безнадежно машет рукой.

     — Ну, не подставляйся им, будь всегда сильнее их.... Ну, ты понял.

     — Понял.

     Мы целуемся, и Ольга убегает в операционную. Я снова закуриваю и выхожу на

дорогу к  аэродрому.  Да,  свидание получилось неудачным.  Что ж,  на  то она и

война,  чтобы  вмешиваться в  нормальную  человеческую жизнь  и  ломать  се.  К

аэродрому подхожу уже в полной темноте. Из-за деревьев появляется часовой.

     — Это вы, товарищ старший лейтенант? Вас поздравить следует.

     — Это с чем же?

       Орденом вас  наградили,  Красного Знамени!  Майор Жучков сегодня приказ

получил, а завтра комдив прилетит, вручать будет.

     — Это неплохо! Спасибо за весть.

     Эскадрилья уже спит. «Яки» стоят, готовые к завтрашней работе. Забираюсь в

палатку, и мне снится Ольга, то в своем зеленом купальнике, то совсем без него.

 

     Глава 10

     На войне себя забудь,

     Помни честь, однако,

     Рвись до дела грудь на грудь.

     Драка — значит драка.

     А.Твардовский

 

     Утром я сравниваю счет нашей эскадрильи с «Нибелунгами».

     Мы  с  Сергеем  сопровождаем  на  «пятачок»  «Ли-2».  Убедившись,  что  он

нормально сел,  разворачиваемся и идем домой. Когда до аэродрома остается минут

пятнадцать полета, я слышу вызов с наземного пункта наведения:

     — «Сохатый-27»! Я — Обзор-4. Укажите ваше место!

     — Обзор-4! Я — «Сохатый-27», нахожусь в квадрате 14-И.

       «Сохатый-27»!  В  вашем  квадрате  шесть  «мессеров»  треплют  четверку

«ишачков». Помогите!

     — Понял, Обзор-4, иду! Набираем высоту и осматриваемся.

     — Вон они,  Андрей! Слева! — слышу голос Сергея. Шестерка немцев долбит со

всех сторон маленьких тупорылых «ишачков».  Те отчаянно крутятся,  уходя из-под

огня, и огрызаются из последних сил.

     — Ну, хулиганы! На маленьких насели. Сергей! Атакуем ближайшую пару. Я бью

ведущего, ты бери ведомого.

     — Понял. Пошли!

     У  нас запас высоты метров триста.  Увлеченные боем,  предвкушающие легкую

победу, немецкие летчики не замечают нас. Это дорого им обходится.

     Бью почти в  упор.  «Мессер» несколько секунд летит прежним курсом,  потом

из-под фюзеляжа валит густой дым,  выбивается пламя,  и  он проваливается вниз.

Успеваю заметить золотую корону на хвосте. «Нибелунг»!

     Я  подошел слишком близко,  и ведомый успевает меня заметить.  Он пытается

помешать мне,  но,  атакованный Сергеем,  шарахается в  сторону и уходит из-под

огня.

     Остальных «Нибелунгов» как ветром сдуло.  Оставшись впятером против шести,

среди которых еще и две «Молнии»,  они быстро теряют боевой пыл. Я не преследую

их.  «Ишачкам» за нами не угнаться,  а  драться вдвоем против пяти «Нибелунгов»

мне тоже что-то не хочется.

     Подхожу поближе к  «ишачкам».  Да,  досталось им  основательно,  как еще в

воздухе  держатся?  У  ведущего    рваные  пробоины в  плоскостях и  хвостовом

оперении. Видимо, снаряды «мессеров» не раз находили свою цель. У других вид не

лучше.

     Бросать их нельзя, они станут легкой добычей. Покачиваю крыльями и сигналю

ведущему рукой:  «Следуй за мной!»  Он согласно кивает и  пристраивается к нам.

Остальные «ишачки» идут за нами.

     Зарулив на стоянку и заглушив мотор, говорю Крошкину:

     — Рисуй еще одного. Только рисуй не звездочку, а желтую корону.

     — Завалил? — радостно спрашивает Иван.

     —-  Угу.  Даже чирикнуть не успел. От приземлившегося «ишачка» ко мне идет

коренастый летчик.

     — Майор Власенко,  командир второй эскадрильи 32-го истребительного полка,

— представляется он.

     — Старший лейтенант Злобин, командир звена 129-го истребительного.

     — Ну,  спасибо,  старшой!  От души!  Если бы не ваша помощь, гореть бы нам

сейчас всем четверым на  берегах Березины.  Главное,  что обидно,  в  первом же

вылете попались. Только вчера из-под Мурома перелетели. Хорошо еще до аэродрома

нас  довел,  а  то  они нас так закружили,  что я  всякую ориентировку потерял.

Местность-то еще не изучил.

     — Да, вляпались вы капитально. Эти бы вас не отпустили.

     — Что это за звери такие были?  Я вроде тоже не цыпленок, но эти волки мне

оказались не по зубам.

       «Нибелунги».  Спецэскадра СС.  В  прошлом году они  разбили в  дым полк

английских асов.  Теперь  вот  их  против нас  бросили.  Но  они  и  другими не

брезгуют.

     — А вы что за звери?

     Майор подходит к «Яку» и дивится.

     — Ничего себе!  И молнии,  и лось!  Ребятки,  гляньте,  куда мы попали! 

говорит он своим летчикам.

     Он  заходит с  другой стороны,  где  Иван  пририсовывает к  ряду звездочек

желтую корону, и раскрывает от удивления рот.

     — Старшой, это все ты нащелкал?

     — Нет, они сами при виде меня попадали, — смеюсь я.

     — Гляньте-ка,  ребятки,  — говорит майор.  — Кто там болтал,  что немецкие

летчики непобедимые,  что  драться с  ними невозможно?  Вот!  Наглядный пример:

умеючи и ведьму бьют.  Еще месяца не прошло,  а он уже тринадцатого свалил. Вот

как воевать надо!

     Он смотрит на машину Сергея,  и глаза у него округляются. Переводит взгляд

на другие «Яки» и качает головой.

     — Батюшки-светы! Куда же мы попали? Старшой, объясни мне, неразумному, что

вы за звери такие?

     — 44-я истребительная дивизия полковника Строева, — коротко отвечаю я.

     — Понятно,  что ничего не понятно, — качает головой майор Власенко. — Ясно

одно:  вы  здесь не  лыком шиты.  Не  то что мои птенчики.  У  меня почти все —

вчерашние курсанты,  да и техника не чета вашей.  Моторы на «ишачках» новые, да

что толку:  вооружение не  заменили.  Четыре ШКАССа!  Что ими против «мессеров»

сделаешь?

     Теперь уже моя очередь качать головой.

     — Конечно, без пушек и тяжелых пулеметов много не навоюешь.

       Вот я  и  говорю.  На убой нас сюда прислали.  Еще одна такая встреча с

этими «Нибелунгами»,  и...  даже я ничего не смогу сделать. Не будешь же всякий

раз вас на помощь звать.

       Это ты брось,  майор!  Скажешь тоже —  «на убой».  Ты хоть при них свои

эмоции сдерживай, — киваю я на молодых летчиков.

     — Ты,  конечно,  прав,  старшой,  погорячился я. Но ведь обидно до зеленых

соплей! Когда моторы меняли, могли вместо этих трещоток пушки или БС поставить?

     — Могли, да, видно, кто-то или спешил шибко, или думал о чем-то другом.

     — Вот его бы и посадить в «ишачка» да бросить против «мессеров»!

     — Ладно, майор. Пошли с ребятами в штаб. Вас покормить надо, самолеты ваши

подлатать и заправить. Судя по всему, работы здесь — на весь день, а тебя уже в

твоем полку, наверное, погибшим на боевом посту считают.

     Через  час  над  аэродромом  появляется  пара  «ЛаГГов».   В   отличие  от

истребителей 128-го, на «ЛаГГе» Строева нет зверей, только молнии.

       А,  гости!  — кивает в сторону «ишачков» Строев и здоровается с майором

Власенко.  — Что,  Семен Игнатьевич, проклинаешь начальство, что ко мне тебя не

отпустило? Командовал бы сейчас моими орлами.

       Василий Петрович,  а  кто с  ними работать будет?  — кивает Власенко на

молодых ребят. — Их ведь тоже учить надо, а кому, кроме нас?

     — Верно говоришь.  В Испании мы с тобой чуть постарше их были,  помню, как

доставалось.

     — Такое разве забудешь!

     — Ну а теперь посмотри,  какими бойцами я командую. Целый портфель орденов

и медалей привез. Грищенко! Тащи сюда баул! — кричит полковник своему ведомому.

  А  ты,  Лосев,  строй полк.  Пусть твои ребята в следующий полет с наградами

идут. Они им и сердце согреют, и дух поднимут.

     Наград действительно много.  Практически все  в  полку  получили орден или

медаль. Сергей, как и я, получил Красное Знамя, а Крошкин — Красную Звезду.

     Вручая мне орден, комдив не упускает случая поддеть:

     — Ордена мне для тебя не жалко,  носи с честью,  заслужил и,  верю, еще не

один заслужишь.  А  вот на  шпалу не рассчитывай,  я  твои честолюбивые замашки

хорошо помню!

     И  снова начинается боевая работа.  Нашу и  первую эскадрильи выделяют для

сопровождения транспортов на  «пятачок» и  обратно.  Туда «Ли-2» везут горючее,

боеприпасы,  продукты,  людей.  Обратно —  раненых.  Такие же мосты действуют с

аэродромов 128-го и 130-го полков.

     Летаем три,  иногда четыре раза в день.  Полетная нагрузка поменьше,  зато

моральная —  на  износ.  При  сопровождении постоянно находишься в  напряжении.

Тихоходный, тяжело груженный «Ли-2» — желанная добыча для «мессеров».

     Самыми  тягостными  были  возвращения  транспортников  с   «пятачка».   На

аэродроме их  уже  ждали машины и  подводы.  «Ли-2»  загружались ранеными сверх

всяких пределов грузоподъемности. Если бы летчикам дали волю, они грузили бы их

штабелями.  Один  командир чуть  не  угодил  под  трибунал,  когда  оставил  на

«пятачке» весь экипаж и вместо них взял раненых.

     Как правило, на посадку мы заходим со стороны Больших Журавлей. Пролетая с

«Ли-2» над селом, я всякий раз думаю: «Опять Ольге работу до утра везем».

     Однажды мы доставили очередной транспорт с ранеными. Я стою рядом с «Ли-2»

и  беседую о чем-то с Волковым.  Из самолета выгружают носилки с теми,  кто еще

сегодня утром дрался на «пятачке» с немцами.  Внезапно мне показалось, что меня

окликают: «Андрей!» Оборачиваюсь — никого нет, и снова слышу голос:

     — Андрей! Злобин!

     Голос доносится с  носилок,  стоящих на земле рядом с «Ли-2».  На носилках

лежит человек,  укрытый шинелью. Голова вся замотана бинтами, видны одни глаза.

Только когда он называет себя,  я вспоминаю Алексея Климова,  танкиста, что был

на вечеринке,  где я  познакомился с  Ольгой.  Я наклоняюсь над ним,  и Алексей

замечает под расстегнутым комбинезоном мой новый орден.

     — У Сергея такой же, — поясняю я.

     — Я вижу, ты даром времени не терял. Значит, твои слова, когда ты с Сашкой

спорил, не просто словами были. Знаешь, а ему это крепко в душу запало. Умереть

как следует и дурак сможет, ты сделай так, чтобы враг умирал.

     — А ты видел его?

       Три дня назад.  Не  знаю,  жив ли  он теперь.  Он на плацдарме со своей

батареей чудеса творил.  Жарко у них.  Ну, вы молодцы! Помнишь, хотел я с тобой

встретиться еще раз, песни твои послушать? Видишь, как встретились.

     — Это ничего.  Главное — живой!  Сейчас отвезут тебя в госпиталь, Оля тебя

подлатает,  а  я  завтра вечером к  тебе с гитарой приду,  спою персонально для

тебя. Разговеюсь, с начала войны гитару в руки не брал.

     — Постой, это какая Оля? Колышкина? Она здесь? И что здесь делает?

       А через час,  когда к ней на стол положат,  увидишь.  Обработает тебя в

лучшем виде.  Она хирург в госпитале,  куда тебя сейчас повезут.  Два километра

отсюда..

     — Невероятно!

     — Товарищ командир, разрешите нести раненого. Только сейчас я замечаю, что

рядом стоят два санитара и ждут, когда мы с Климовым закончим разговор.

     — Конечно, конечно! -- спохватываюсь я. — Выздоравливай, Леша!

     — Постараюсь. А ты приходи, буду ждать!

     Свое  обещание я  смог  выполнить только  через  пару  дней.  Свободным от

полетов вечером мы с Сергеем,  прихватив гитару, пошли в Большие Журавли. Ольга

снова оперировала, но это не помешало нам «дать концерт» для раненых. Он мог бы

продолжаться до глубокой ночи, но нас остановил дежурный врач:

       Хорошо поете,  товарищ старший лейтенант,  главное — по делу.  Но режим

есть режим. Раненым нужен покой. Я и так отбой на полчаса задержал.

 

     Глава 11

     Сережа, держись!

     Нам не светит с тобою,

     Но козыри надо равнять.

     В.Высоцкий

 

     На  другой день большая часть «Ли-2» с  ранеными у  нас уже не садится,  а

уходит на Могилев. Мы усматриваем в этом признаки скорого отступления.

     В Прибалтике немцы продвинулись далеко вперед и теперь нависают над нами с

севера.  Началось их наступление и  на Украине.  Если они ударят одновременно с

севера и  с востока,  получится грандиозный Минский котел.  Мне кажется,  что в

конце июля бои шли уже на подступах к Смоленску, а сейчас немцы все никак Минск

не  возьмут.  Вот и  первые результаты вмешательства в  историю.  Что же  будет

дальше,  и что будет в моем мире,  когда я вернусь в него? Эти мысли все чаще и

чаще приходят мне в голову.  Но я стараюсь особо на этом не зацикливаться.  Мне

надо  сделать  то,  зачем  я  здесь,  а  с  подобными мыслями такую  работу  не

выполнишь.

     На другой день нам ставят уже иную задачу: прикрытие плацдарма. Вылетаем в

седьмом  часу,  на  смену  эскадрилье  «медведей».  Сверху  хорошо  видно,  как

сократилось пространство,  на котором ведет активные действия 39-я дивизия. Это

узкая полоска вдоль берегов Птичи шириной километров десять и длиной километров

тридцать пять.

     Минут    через   пятнадцать   патрулирования   замечаем   большую   группу

истребителей, идущих на нас с юго-запада. Когда они подходят поближе, различаем

«Me-110» и «Хейн-кели-113».  С этими нам встречаться еще не доводилось. Видимо,

«мессеры» пришли на  штурмовку,  а  «Хейнкели» их сопровождают.  Их раза в  три

больше, чем нас, поэтому они не желают считаться с нашим присутствием. Двадцать

четыре «мессера» снижаются, а двенадцать «Хейнкелей» нас атакуют. Волков быстро

принимает решение;

     — Андрей! С тремя парами иди на «мессеры». Я прикрываю.

     — Понял.

     Мы  с  Сергеем пикируем на уже принявшие боевой порядок «Мессершмиты»,  за

нами идут еще две пары. Но «Хейнкели» тоже разделяются. Одна шестерка принимает

бой с Волковым, а вторая гонится за нами. Ну и наглецы! Небитые еще, что ли?

     Самое паршивое то,  что скорость у «Хейнкелей» больше, чем у «Яков», и они

нагоняют нас. Но и мы быстро сближаемся с «мессерами». Вот ведущий уже у меня в

прицеле.  Нажимаю на  гашетку.  Трасса уходит в  кабину,  и  «мессер»,  клюнув,

валится вниз. Еще одного бьет Сергей.

     А сзади...  Сзади ребята уже ведут бой с насевшими на них «Хейнкелями».  А

«мессеры» и не думают удирать.  Гибель двух экипажей их не напугала. Сейчас они

начнут долбить наши позиции на плацдарме. Что предпринять?

     — Иван! Управитесь?

     — Делай их, Андрей! Мы этих удержим.

     Легко сказать «делай».  А как? Их все-таки двадцать два! И атаковать их мы

сейчас можем только в лоб.  Две наших пушки против их сорока четырех! Но делать

нечего.

     — Пошли, Серега!

     «Мессеры» открывают по нам огонь с  дальней дистанции.  Нервы у них — ни к

черту. Хотя при таком плотном огне...

     Но  я  уже  на  боевом  курсе  и  сворачивать не  собираюсь.  Стремительно

надвигаются двухмоторные силуэты фашистов.  Жму на  гашетку не  целясь.  Их так

много,  что в кого-нибудь да попаду. Сейчас моя задача не сбить, а заставить их

отвернуть,  поломать боевой порядок.  Один из «мессеров» вспыхивает, его достал

Сергей.  Остальные не  выдерживают лобовой атаки  пары  «Яков»  и  отваливают с

набором высоты.  Это нам и  надо!  Быстро иду вверх и  оглядываюсь.  «Мессеры»,

поломав строй и уйдя в сторону от целей, снова собираются в стаю и готовятся ко

второму заходу. Теперь они как на ладони. Я снова иду в атаку.

     На  этот раз они не ждут,  когда я  открою огонь,  а  шарахаются в  разные

стороны. Так! Еще один заход сорвали. Разворачиваемся и снова атакуем, не давая

им  опомниться.  Черт!  Как их  все-таки много для нас двоих!  Хорошо еще,  что

ребята связали боем «Хейнкели» и нам никто не мешает.  Впрочем...  Мы с Сергеем

из  охотников превращаемся в  дичь.  «Мессеры» разделились на  четыре  группы и

теперь уже сами атакуют нас.  Достали мы их! Валяйте! Расходуйте на пару «Яков»

боеприпасы и горючее.

     Однако жарко!  Нас атакуют с разных сторон. Куда ни кинемся, натыкаемся на

пушечные трассы.  «Мессершмит-110»,  хоть и тяжелый, но все-таки истребитель. И

они довольно квалифицированно дают нам это понять.  Мы с Сергеем крутимся,  как

ужи под вилами. Единственное, что нас спасает, это прекрасные качества «Яка» на

вертикальном маневре. Здесь «мессеры» от нас отстают. Но они быстро раскусывают

нас и перестраиваются, заняв разные эшелоны по высоте.

     Дело дрянь.

     Неожиданно приходит помощь.  Сверху пикируют три пары «Яков».  Это Волков!

Он уже расправился с «Хейнкелями» и идет к нам. Загораются два «Мессершмита», а

остальные быстро чешут на юго-запад.  Все.  Теперь можно вытереть пот со лба. К

нам  пристраиваются еще  четыре «Яка»,  потерь нет.  Дело  сделано,  можно идти

домой.

     Еще  на  рулежке открываю фонарь и  осматриваю все,  до  чего могу достать

взглядом.  Дырки имеем.  Дешево отделался.  На стоянке глушу мотор, расстегиваю

ремни. Крошкин забирается на плоскость, он почему-то сияет.

     — Я вижу, досталось вам, командор. А у нас гости!

     — Пошел ты со своими гостями,  дай отдышаться!  — Потом врубаюсь. — Что за

гости?

     — А вон сидит, вас дожидается.

     Под деревом на снарядном ящике сидит Ольга!  Забыв о боли в спине и ногах,

я одним махом выскакиваю из кабины и оказавшись на земле,  подбегаю к ней.  Она

только начинает привставать,  а я уже подхватываю ее за талию, и Ольга повисает

на мне, обхватив за шею.

     — Как ты здесь оказалась?  — спрашиваю,  вдоволь исцеловав ее лицо,  уши и

шею.

     — Пришла, — просто отвечает она.

     Я  опускаю ее  на  землю и  тут же  ощущаю слабость в  ногах.  Все-таки те

перегрузки,  на  которых мы с  Сергеем мотались,  уходя из-под огня «мессеров»,

дают о себе знать.  Опускаюсь на снарядный ящик,  увлекая Ольгу за собой. Черт!

Парашют мешает.  Обычно я снимаю его,  выйдя из кабины на плоскость,  а сейчас,

увидев Ольгу,  забыл  обо  всем.  Рывком расстегиваю замки  подвесной системы и

бросаю парашют на крыло.

     — Как же ты пришла? Ведь у вас операции до утра.

     — Вчера раненых было очень мало, мы к девяти часам управились.

     Я вспоминаю, что вчера с «пятачка» пришли только три самолета с ранеными.

       А  когда у  тебя следующий полет?  Я не успеваю ответить.  Слышен голос

Сергея, который идет от своей машины. Его буквально качает.

     — Ну,  Андрюха,  считай,  что мы сегодня заново родились.  Я уже,  грешным

делом,  думал:  все,  Сережа,  отлетался. Одна мысля только и была — от тебя не

оторваться.  Поодиночке они бы нас быстро сделали. Хорошо, что Волков подоспел,

а то...

     Он замолкает, трясет головой, словно отгоняя наваждение, протирает глаза.

     — Олька! Здесь! Вот здорово!

     — Ой,  ребятки, как я рада, что вижу вас обоих целыми и невредимыми! Я тут

извелась вся.  Когда вы появились и начали садиться,  у меня сердце замерло:  а

вдруг именно вы и не вернулись. Хорошо Иван успокоил, говорит: «Ну, слава богу,

все!»

       О,  у  нас  гости!    говорит Волков,  подходя к  нам  вместе со  всей

эскадрильей. — Разрешите представиться, Ольга Ивановна, капитан Волков Владимир

Геннадьевич. Честь имею!

     Волков щелкает каблуками, как заправский гвардейский офицер.

       Позвольте узнать,  надолго ли  к  нам?  Смею надеяться,  что до  вечера

прогостите.  Очень  хочу  послушать,  когда у  Андрея голос наконец прорежется.

Можете себе представить,  с  начала войны мы  его не  слышали.  Раненым на днях

давал концерт, а нам — ни одного куплета.

     — Это когда ты у раненых был? — спрашивает Ольга.

     — Позавчера,  к Алексею Климову ходили.  Ты оперировала,  мы не стали тебя

отвлекать.

        А,   к   Климову.   Его  сегодня  уже  эвакуировали.   Мы  с   Сергеем

переглядываемся. Похоже, что догадка о грядущем отступлении — верная.

     — Так все-таки надолго тебя отпустили?

     — Да хоть на весь день. Если раненых привезут, за мной пришлют.

     .  — А как ты не побоялась идти одна?  Мало ли чего. Ольга хлопает себя по

кобуре.

     — А это на что?

     — Да ты стрелять-то из него умеешь ли? — спрашивает Сергей.

     — Папка учил.

     — Ну, тогда я молчу. Хотя это не твое оружие. Твое оружие — скальпель.

       Ладно,    прерывает нас Волков,    давайте быстренько проведем разбор

полетов,  и  я пойду докладывать.  Начнем с командиров звеньев.  Кто что видел?

Валяй, Андрей, первым.

     Выясняется,  что мы  сбили три «Хейнкеля» и  пять «Мессершмитов»,  из  них

Сергей — двух.

     — Ну,  Николаев,  тебе вечером — двойная норма! Теперь наши промахи. Зря я

вас разделил, да и сами вы еще раз разделились. От этих «Хейнкелей» на скорости

не уйти. А вот вертикальный маневр у них слабее. Следующий раз уведем их вниз и

оторвемся на вертикаль.  А  если драться на одной высоте,  виражи покруче.  Они

из-за своей скорости радиус поворота в два раза больше имеют. Теперь... Лезут в

лоб на пушечные двухмоторные «мессеры» только самоубийцы. Ты понял, Злобин?

     — Другого выхода не было...

     — Ты его не искал!  Скажешь,  времени на раздумья не оставалось? Да ты сам

его себе не оставил! И не спорь! Кто-кто, а ты должен воевать грамотнее. Хороша

была бы картина: Ольга Ивановна стоит на пустой стоянке, а Владимир Геннадьевич

ей объясняет: извиняйте, не уберегли-с... Ладно, сделайте выводы, а я — в штаб.

     От  той картины,  что нарисовал Волков,  мне становится не по себе.  Ольга

понимает мое состояние и пытается меня отвлечь.

     — Андрей, можно мне твой самолет посмотреть?

     — Да ты на него уже полчаса смотришь.

     — Я имею в виду поближе.

     — Пожалуйста.

     Ольга обходит вокруг «Яка».

     — Красивый он у тебя.  Изящный.  Она гладит машину по остывающему капоту и

плоскостям.

     — А дырки зачем? — показывает она на пробоины.

     — Это для вентиляции,  — с самым серьезным видом отвечает Иван,  который в

это время заправляет в магазин ленту со снарядами.  — Хотите, Ольга Ивановна, в

кабине посидеть?  Вы  на старшего 'лейтенанта не оглядывайтесь.  Это в  воздухе

машина его, а на земле — моя. Давайте руку.

     Ольга забирается на плоскость и считает звездочки.

     — Ого! А это что за корона?

     — Это — «Нибелунг»,  эсэсовский ас. Я ему сейчас, за сегодняшний, еще одну

звездочку нарисую.

     Иван устраивает Ольгу в кабине и закрывает фонарь.

     — Вань, ты дырки успеешь залатать?

       Не так уж их и  много,  командор.  На час работы.  Здесь-то я  залатаю,

только ты их в других местах не получай.

     — Накаркаешь — башку сорву. А то, может, помочь дырки латать?

     Иван кивает в  сторону Ольги и бормочет вполголоса какие-то непристойности

про мои извращения.  Он открывает фонарь и помогает Ольге выбраться из кабины и

спуститься на землю.

       Здорово!  — говорит она.  — Все на месте,  все под руками,  как у нас в

операционной.

     — Да ты хоть что-то там поняла?

     — Андрюша,  ты забываешь, что я — дочь летчика. Только я на твоем самолете

все равно бы не полетела.

     —- Почему?

     — Страшно. Он такой маленький, тоненький, его любая пуля насквозь пробьет.

Мотор такой большой и ревет так громко,  трясется,  наверное, чуть ли не у тебя

на коленях. Ну, и сидеть слишком жестко.

     Я смеюсь.

     - Так мы же на парашютах сидим.

       А!  А  я  думала,  прямо так.  За  два часа мозоли кровавые на  заднице

заработаешь.

     Из штаба возвращается Волков.

     — Готовность к четырнадцати часам.  Будем сопровождать «пешек». Баранову и

Мидодашвили через час вылет на разведку.

     Оля спрашивает меня тихонько:

     — Это что значит?

     — Это значит, что до половины второго я свободен.

     — Пойдем. Я тут, когда сюда шла, хорошее место разведала.

     Место  оказалось лесной  поляной в  двухстах метрах от  стоянок.  На  краю

поляны стоит копна сена, а в лесу ласково журчит ручей...

     Мы  лежим  на  мягком  сене,  глядя  в  голубое небо  с  редкими облаками.

Стрекочут кузнечики,  щебечут птицы и  журчит ручей.  Можно подумать,  что  нет

никакой войны  и  лежит  в  копне сена  беззаботная влюбленная парочка,  вполне

довольная жизнью.

     Только   резкий  запах   авиационного  бензина,   которым  благоухает  мой

комбинезон,  иногда  прорывается сквозь  аромат  сена  и  напоминает о  суровой

действительности.

     Но Оля не замечает этого или не обращает внимания.  Она смотрит в небо,  и

мысли  ее  где-то  далеко-далеко.   Внезапно  с   северо-запада  доносится  гул

авиационных моторов. Оля вздрагивает и напрягается.

     — Это наши, — успокаиваю я и прислушиваюсь. — «Колышки» на работу пошли.

     И точно, через пару минут низко над нами проходят три девятки штурмовиков.

Оля провожает их странным взглядом затравленного зверька.

     — А почему — «колышки»? — спрашивает она.

     — Это штурмовики «Ил-2» из дивизии, которой командует Иван Тимофеевич.

     — Он тоже здесь?

     — Немного подальше, в Гродзянке. Оля замолкает, а я, вспомнив ее испуг при

звуке моторов, спрашиваю:

       Досталось вам  при  отступлении?  Оля  прячет  лицо  на  моей  груди  и

разражается плачем. Немного успокоившись, она рассказывает:

     —Я  не  представляла,  что  это может быть так страшно,  когда над головой

постоянно гудят самолеты.  Чужие самолеты,  с  крестами на  крыльях.  Весь день

бомбы,  пули,  снаряды... Мы едем, а они гоняются за каждой машиной. Вся дорога

до Бобруйска это сплошной гул моторов,  вой бомб и  свист пуль.  Вдоль дороги —

сгоревшие машины и убитые,  много убитых. Хоронить некому и некогда. Прыгаешь в

кювет и падаешь на мертвое тело.  Я всю дорогу тряслась и ревела как маленькая.

Успокаивалась только со скальпелем в руке, у операционного стола.

     А  однажды я  и  у стола не могла успокоиться.  В этот день мы увидели наш

самолет. Это был такой же точно, как твой. Я еще в Москве его запомнила. Только

у него не было молний и головы лося.  Но я не знала, что у вас такие рисунки, и

мне показалось,  что это именно ты прилетел ко мне на помощь,  и  обрадовалась.

Даже закричала:  «Дай им, Андрей! Дай как следует!» И он дал. Но он был один, а

их —  пять.  Одного он сбил,  другого поджег,  и тот улетел.  Но остальные трое

буквально растерзали его.  Он  упал в  ста метрах от  дороги.  Мы не могли даже

подойти к нему, так жарко он горел...

     Оля прерывает рассказ и осыпает меня поцелуями, приговаривая сквозь слезы:

     — Понимаешь... я думала, что... что это — ты... ты там горишь... у меня до

сих  пор...  тот  костер...  когда я  получила...  твое письмо...  я  как снова

родилась...

     Я успокаиваю Олю,  как могу:  шепчу ей что-то на ухо,  глажу плечи, грудь,

покрываю  ее  шею  поцелуями.   Она  успокаивается,   только  когда  я  начинаю

проделывать все это активнее.  Тогда она сама крепко обнимает меня,  и мы снова

отдаемся во власть любви.

     Когда мы, отдыхая, лежим обнявшись, Оля шепотом продолжает рассказывать:

       В  тот день я  ревела,  как никогда в жизни.  Я не могла заставить себя

успокоиться даже тогда,  когда ночью, в каком-то поселке, мы развернули палатки

и стали оперировать раненых. Дрожь в руках уняла, а слезы — нет. Представляешь,

стою за столом,  а слезы капают. Костя увидел это и наорал на меня: «Истеричка!

Иди,  вылакай миску валерьянки и  не смей в  таком состоянии к столу подходить!

Слезы в операционное поле роняешь. Ты же человека разрезала, а не куклу!»

     — Этот ваш Гучкин, наверное, зануда и бурбон?

       Вот неправда!    Оля даже привстает.  — Костя — очень добрый человек и

хороший товарищ.  Это он только вид строгий на себя напускает.  Знаешь,  неделю

назад я измоталась настолько,  что чуть не отключилась во время операции.  Ноги

подкосились,  перед глазами все поплыло.  Как он успел заметить и подскочить ко

мне?  Он подхватил меня,  унес в ординаторскую,  напоил чаем и укрыл шинелью. А

сам доделал все то,  что у  меня оставалось.  Утром он  где-то  раздобыл кофе и

заставил меня выпить две кружки. Потом откуда-то притащил курицу, сам ее сварил

и  скормил мне.  А  на  самого смотреть страшно:  худой стал как  палка,  глаза

ввалились,  нос,  что у Буратино.  Знаешь,  он всегда бреется сидя.  Однажды он

заснул,  выбрив только правую щеку.  Так  он  до  сих пор не  знает,  что это я

добрила его до конца, уже спящего. А знаешь, какой он замечательный хирург! Про

таких говорят: «От бога!»

     — Ну, про тебя мне в госпитале тоже много хорошего наговорили.

     — Куда мне до него! Костя такие чудеса творит!

     —Хватит расхваливать своего Костю, а то я приревную.

     — Ревнуешь — значит, любишь. А ты не ревнуй, а лучше приласкай меня.

     Оля ловит мои руки и кладет одну на грудь,  другую между бедер,  закрывает

глаза и целует меня в губы долгим страстным поцелуем.

     Когда мы окончательно успокаиваемся, я смотрю на часы; Уже второй час. Как

быстро пролетело время!

     — Пора, Оля, — говорю я и подтягиваю к себе комбинезон.

     —Уже?

     Я  молча  киваю  и  начинаю  одеваться.  Оля  вздыхает и  тоже  одевается.

Одевшись, мы очищаем друг друга от клочков сена и идем к аэродрому.

     — Не уходи одна,  — говорю я ей. — Опасно ходить одной, даже с пистолетом.

Дождись меня или посыльного из госпиталя.

     — Хорошо. А сколько времени вы будете на задании?

     — Примерно час-полтора, не больше.

     — А это опасный вылет?

     — Не очень.

     — Не ври,  ради бога. Ты что, успокоить меня хочешь? А кто нашему санитару

говорил, что если уж вас в воздухе ранят, то ни один хирург не поможет?

     — Болтун он старый.

     — Он, по крайней мере, правду говорит, не то что ты.

     - «Не очень»,    передразнивает меня Оля.  — Ты хочешь сказать,  что вы с

Сергеем — заговоренные? Как же! У меня таких заговоренных по несколько десятков

в день через стол проходит, и все удивляются, как это именно их угораздило.

       Оля,  чтобы разбиться насмерть,  надо падать вместе с самолетом.  А для

этого надо летчика тяжело ранить.  Ну а  если подбит только самолет,  то у  нас

есть парашюты. Так что у нас, как и везде на фронте, не каждая пуля в лоб.

     Оля останавливается и смотрит мне в глаза, положив руки мне на плечи.

       Андрюша,  я  не  буду тебя просить беречь себя.  Знаю,  беречься ты  не

будешь.  Прошу одно:  не лезь на рожон.  Не подставляйся им по-глупому. Ты же —

ас! Вернись, пожалуйста, живым.

     — Постараюсь.

     На  аэродром мы  приходим за  пять минут до построения.  Сергей вздыхает с

облегчением.

     — Пришли! Я уже прикидывал, в каком направлении бежать вас искать.

     Задачу ставит Лосев. Он—в летном комбинезоне и сам поведет нас.

       Сопровождаем полк «пешек».  Они  будут пробивать проход для выхода 39-й

дивизии.  Противодействие ожидается серьезное.  128-й,  сопровождая «колышков»,

понес потери.  Наша задача — не подпустить их к «пешкам».  По возможности гнать

наверх.  Там  будет эскадрилья «тигров».  Задачу сможем выполнить,  только если

будем  держаться вместе,  кулаком.  За  самовольный выход  из  строя  отдам под

трибунал.  Все ясно?  Комэскам уточнить со звеньями эшелоны и точку рандеву. По

машинам!

     Волков быстро уточняет нам задачу и тоже командует:

     — По машинам!

     Ольга стоит возле моего «Яка».  Иван помогает мне застегнуть парашют. Мимо

пробегает Баранов.

     — А ты куда? У тебя еще мотор не остыл после разведки! Он машет рукой.

     — Жарко там, лишний «Як» не помешает. Я целую Ольгу, поднимаюсь на крыло и

устраиваюсь в кабине.  Она смотрит на меня своими большущими глазами.  В глазах

этих  ясно видна смертельная тоска.  Еще  бы,  только встретились,  и  вот  она

провожает меня в бой.  Вернусь или нет,  бог весть. Ее можно понять: до сих пор

она встречала только тех,  кому не повезло,  а таких, к несчастью, немало. Машу

ей рукой, чтобы она отошла подальше. Она не понимает и пожимает плечами. В этот

момент взлетает зеленая ракета.

     — От винта! — командую я и запускаю мотор.

     Машу  Ольге на  прощание,  Иван  закрывает фонарь,  спрыгивает на  землю и

оттаскивает Ольгу в сторону.  Вижу,  как она машет мне,  но я не отвечаю, я уже

там.

     На  подходе к  цели видим,  как  с  юго-запада приближается большая группа

самолетов.  «Мессеры»!  «Пешки»  уже  принимают  боевой  порядок.  А  «мессеры»

разделяются на две группы. Одна атакует «пешек», а вторая идет прямо на нас.

       «Сохатые»!  Я  — 65-й.  Идем на перехват нижней группы.  Держать боевой

порядок! Будем проходить сквозь строй!

     За мной!

     — Лосев пикирует,  за ним идут две наши эскадрильи. А «мессеры» все ближе,

они тоже идут четким строем.  Вот они выходят на дистанцию прицельного огня,  и

совсем близко начинают мельтешить огненные трассы.  Сейчас самое  главное —  не

шарахнуться,  не поломать боевой порядок эскадрилий. Это называется идти сквозь

строй.  Неплохое испытание для нервов.  Хорошо еще,  что сближаемся мы почти на

встречных курсах  и  «мессерам» остается слишком мало  времени для  прицельного

огня. Быстрыми тенями проскакивают они над нами, взяв чуть выше, чтобы избежать

столкновения. Пронесло! Теперь все внимание — той группе, что атакует «пешек».

     Впрочем,  не  всем  повезло.  Трое наших,  оставляя дымные следы,  идут со

снижением на юг. Они пытаются дотянуть до плацдарма. Дотянут ли?

     Но  беспокойство за  их  судьбу быстро вытесняется на второй план.  Теперь

наша очередь пропускать, а точнее, не пропустить немцев сквозь свой строй. Наши

трассы  отсекают  «мессеров»  от  «пешек».  Загорается один  «мессер»,  другой.

Остальные  не  выдерживают  и  отворачивают.  Наша  эскадрилья,  развернувшись,

атакует их с  фланга,  а  первая,  во главе с  Лосевым,  заходит на них сзади и

снизу.  Еще один «мессер» посыпался вниз, оставляя за собой шлейф черного дыма.

Немцы не выдерживают и уходят на высоту.

     — «Тиграм» в пасть полезли, — ловлю я чьи-то слова в эфире.

     А  где  первая  группа «мессеров»?  Вот  они!  Разворачиваются для  атаки.

Замечаю,  что  на  хвостах у  них  блестят золотые пятна.  «Нибелунги»!  Эти не

пытаются атаковать «пешек»,  знают,  что мы их к  ним не пустим.  У  них другая

задача.  Они пришли по наши души! Сейчас они пытаются занять выгодное для атаки

положение.  Но  вверх не лезут.  Они уже попробовали наш «бутерброд»,  он им не

понравился.

     «Пешки» спокойно,  как  на  полигоне,  пикируют и  обрабатывают свои цели,

словно то,  что происходит в пятистах метрах над ними,  не имеет к ним никакого

отношения. Молодцы! Правильно мыслят.

     А  мы  тоже  маневрируем,  не  даем  «мессерам» атаковать нас  и  пытаемся

атаковать сами.  И Лосев,  и ведущий «Нибелунгов» на ходу изобретают хитроумные

«крючки»,  которые повторяем и мы,  и немцы.  Но,  видимо, противники оказались

достойны друг друга.  Мне это напоминает прочитанное когда-то, как в XVII—XVIII

веках эскадры враждующих кораблей по несколько недель маневрировали друг вокруг

друга,  пытаясь «забрать ветер» у  противника.  Чем же  закончатся наши попытки

«забрать ветер»?

     Кончаются они тем,  что сразу два «Нибелунга»,  загоревшись, идут к земле.

Увлекшись нами,  они не заметили пикирующих сверху «МиГов». Честно говоря, я их

тоже не заметил.  А  «тигры»,  расправившись с теми,  которых мы к ним загнали,

решительно положили конец нашему хороводу. «Нибелунгов» как ветром сдуло. Мы не

преследуем их.  Наше  дело —  охранять «пешек».  А  те  уже  закончили работу и

собираются в девятки курсом на северо-восток. У них потерь нет.

     Я осматриваюсь и не нахожу в строю Баранова.

     — Сашок, где Иван? — спрашиваю я у его ведомого.

     — Сбили. В первую же минуту, — отвечает он, тяжело вздыхая.

     Вот,  значит,  кому не повезло. Эх, Ваня, Ваня! Остается только надеяться,

что ты дотянул до плацдарма и  сумел выброситься там с  парашютом.  Но надо еще

дотянуть...

     Ольга сидит на  снарядном ящике вся  зареванная и  жалобно смотрит,  как я

вылезаю из кабины и освобождаюсь от парашюта.

     - В чем дело, почему слезы? — интересуюсь я.

     — Вернулся, — говорит она, шмыгнув носом.

     — Вернулся.  И по этому поводу плакать надо?  - Ох, командор, не говори, —

объясняет Крошкин.    Когда вы  начали заходить на посадку,  она бросилась вас

пересчитывать. Троих недосчиталась — и в слезы: «Это он не вернулся! Я знаю!» Я

ей  показываю:  «Да вон он,  садится уже!»  Не верит.  Только как ты на стоянку

заруливать стал, тогда и успокоилась. А тезка мой где?

     — Сбили его «Нибелунги». Не знаю, удалось ли до своих дотянуть.

     Иван мрачнеет, а я спрыгиваю на землю и подхожу к Ольге. Она обнимает меня

и прячет лицо у меня на груди.

     — Вернулся. Живой. Слава богу!

     — Нет,  подруга,  так не годится! Обещай, что будешь плакать только тогда,

когда я действительно не вернусь.

     Ольга испуганно смотрит на меня, а я говорю:

     — Ну а я постараюсь сделать все, чтобы плакать тебе не пришлось.

     — Обещаешь?

       Обещаю.  Но и ты обещай мне,  что больше не будешь встречать меня вся в

слезах.

     — Обещаю.

     — Вот и хорошо! Думаешь, легко воевать, когда знаешь, что в этот момент на

земле по тебе ревут?

     На разборе полетов Волков дает всем высокую оценку.

     — Так и в дальнейшем действовать надо.  Баранова, конечно, жаль, но ничего

не попишешь. Погиб как солдат.

       Может,  он и жив еще,  что ты его хоронишь?  — говорю я.  Волков качает

головой.

     — Нет. Жучкову уже сообщили. Никто не смог дотянуть, все упали.

       А  ведь я  не хотел его брать в  этот полет.  Он только что из разведки

вернулся, — говорю я, вспомнив короткий разговор с Барановым перед взлетом.

     — Значит, судьба его такая. Теперь до 17.30 находимся в боевой готовности.

Если за это время нас не поднимут, то больше сегодня не полетим.

     Иван приносит на стоянку два котелка с борщом и макаронами с мясом.

     — Пообедайте, — предлагает он мне с Ольгой. Ну не техник у меня, а золото!

И  об  этом  позаботился.  Сергей,  пока  мы  обедаем,  деликатно  покуривает в

сторонке, потом подсаживается.

     — Ну как, наелась?

     — Ну вас и кормят! Я с самого начала войны так не ела.

     — А ты как думала! Мы же аристократия! Курить еще не научилась?

     Ольга ошалело смотрит на него и мотает головой. А он смеется.

     — Ну а как насчет спирта? Пьешь?

     — Да иди ты в баню! У меня вон руки от него уже шелушатся, я запах его без

содрогания вспоминать не могу, а. ты — пить!

     — Ну а водку принимаешь?

     — Что ты привязало». Сережка?!

       Я  к  чему.  Если ты  у  нас до  шести задержишься,  то как раз с  нами

поужинаешь, а водки у нас сегодня будет предостаточно.

     — Откуда это?

     — Ну,  по сто законных, сто — Андрею, за «мессера». Двести — мне, за двух.

Это уже — пол-литра.  Будет чем Ивана помянуть...  да еще его сто!  А вам водку

выдают?

     — Дают, но я свою дяде Андрею отдаю.

       Ну и зря!  После тяжелого дня очень способствует,  это я тебе как врачу

говорю.

       Что ты пристал к  ней с этой выпивкой,  ей-богу!  — не выдерживаю я. 

Нельзя о другом поговорить?

       Тоже  верно.  Расскажи-ка,  Олененок,  как  ты  вырвалась от  немцев из

Кобрина?

     Ольга снова начинает рассказ о своем страшном пути, теперь уже подробнее и

спокойнее.  А  я  слушаю вполуха,  и  перед  моим  взором встают пыльное шоссе,

забитое горящими машинами, горящие поля, леса и поселки. Над головой постоянный

гул моторов,  вой бомб,  треск очередей.  Сзади, всего в нескольких километрах,

ревут танки,  грохочет канонада и трещит совсем близкая перестрелка.  А на этой

дороге —  насмерть перепуганная девчонка с ужасом смотрит в небо и думает,  что

этому  никогда  уже  не  будет  конца.   Как  сказал  Иван  Тимофеевич?  Почему

молоденькая неопытная  девчонка  могла  оказаться  удачливее  других,  если  из

Кобрина сумели вырваться и  добраться до Бобруйска буквально единицы?  У нее не

было никаких шансов.  Это просто чудо,  что она сейчас сидит здесь,  с нами,  и

рассказывает о том, что уже позади.

     Время идет,  а нас все не поднимают.  Похоже,  что день Должен завершиться

спокойно.  От этого мы уже успели отвыкнуть.  Так и есть. В семнадцать тридцать

мимо стоянки проходит Волков.                             

       Все,  мужики,  можете приводить себя в  порядок и  собираться на  ужин.

Дежурит сегодня четвертая.

     Сергей срывается с  места,  догоняет Волкова и  на  ходу о  чем-то  с  ним

договаривается. Тот кивает, и Сергей куда-то убегает.

     — Посиди здесь, — говорю я Ольге, — я пойду переоденусь.

     — Значит, больше вы сегодня не полетите? — спрашивает она.

     Киваю  и  ухожу  к  своей палатке.  Там  я  сбрасываю провонявший бензином

комбинезон и  надеваю полевую форму.  Вопреки уставу,  мы  сохранили свои синие

довоенные пилотки. Начальство на это смотрит сквозь пальцы.

     Возвращаюсь на стоянку с намерением позвать Ольгу в столовую поужинать, но

застаю  там  странную  картину.  Ребята  составили  вместе  несколько ящиков  и

сооружают что-то вроде импровизированного стола.

     Только собираюсь спросить,  что  они  затевают,  как прибегает Сергей.  Он

ставит на ящики котелки с водкой.

       Здесь —  сегодняшняя норма всей эскадрильи,  — сообщает он.  — А ты уже

переоделся? Ну, тогда я тоже сбегаю.

     Через  несколько  минут  вся  эскадрилья  собирается  за  «столом».  Ольгу

усаживают на почетное место.  На столе — хлеб,  каша с тушенкой,  сало, огурцы.

Едва Сергей начинает разливать водку по кружкам, как мы слышим голос:

       Идите  вдоль  стоянок,  товарищ военврач,  ваша  девушка должна быть  у

двадцать седьмого. Она с утра там.

     Сергей  замирает с  котелком водки,  поднесенным к  кружке.  Мы  с  Ольгой

переглядываемся,  и  она встает.  Из-за деревьев показывается долговязая фигура

Гучкина.

       Двадцать седьмой,    говорит он.    Это здесь.  Так и  есть!  Меня не

обманули. Но я, кажется, не вовремя?

       Вы  за  мной,  товарищ  военврач  второго  ранга?    официальным тоном

спрашивает Ольга. — Раненых привезли?

       Вообще-то  я  за  вами,  товарищ  военврач  третьего ранга,    так  же

официально отвечает Гучкин,  — но, поскольку раненых не привезли, я не буду вас

торопить. Я просто не ожидал, что гостеприимные хозяева дают ужин в вашу честь.

     Волков подмигивает Крошкину,  и  тот быстро выставляет на  «стол» еще одну

кружку.

       Присаживайтесь к нам,  военврач,  — приглашает Волков.  — Сегодня у нас

редкий день,  когда эскадрилья имеет свободный вечер и  может собраться вместе:

отпраздновать победы, помянуть погибших, принять гостей. Гостям мы всегда рады,

тем более, как Андрей рассказывал, свободный вечер у вас — тоже редкость.

     — Вы правы, капитан. Поэтому с двойным удовольствием принимаю приглашение.

     Гучкин присаживается к  нам,  и  Сергей,  облегченно вздохнув,  продолжает

разливать водку. Волков берет свою кружку . и встает.

       Сегодня не вернулся с  задания старший лейтенант Иван Баранов.  Месяц —

срок малый в  мирное время,  но  неизмеримо большой на  войне.  Он  был хорошим

другом и отличным пилотом.  На его счету было восемь сбитых фашистов.  Погиб он

сегодня воистину смертью храбрых: не дрогнул, приняв на себя огонь, не свернул,

не  поломал строя.  Погиб,  но  помог нам выполнить задание,  ни  разу немцы не

смогли выстрелить по «пешкам».  Я намеренно не произношу слова «смерть». Смерти

нет,  ребята! Пока хотя бы один из нас дышит, летает, Иван Баранов будет жить и

будет драться вместе с нами. Вечная ему память!

     Все встают и молча выпивают.  Минуту мы молчим,  потом Волков делает рукой

знак Сергею, тот разливает по второй. Волков снова берет кружку.

       Сегодня утром  в  тяжелейшем бою  пара  наших асов,  Андрей с  Сергеем,

одержала небывалую победу.  Они дрались вдвоем против двадцати четырех «Me-110»

и  сбили  трех.  Причем двух  сбил  Сергей.  Но  самое  главное —  не  дали  им

отштурмоваться по  нашим  позициям.  Я  поздравляю наших асов  с  замечательной

победой. Так держать, «сохатые»!

     После третьей Сергей заглядывает в  котелки и оценивает остатки водки.  Он

шепчется с Крошкиным, и тот куда-то исчезает.

     Через несколько минут он возвращается с  небольшой канистрой и,  подмигнув

Сергею, ставит ее возле стола. А Сергей произносит очередной тост:

       Не  так давно комдив вручил нам боевые награды.  За  боями мы как-то не

спрыснули это дело.  Поздравляю всех награжденных, пусть ваши награды носятся и

множатся.

     Ольга шепчет мне:

     — Я только сейчас заметила, поздравляю!

     Я  небрежно машу рукой:  мол,  подумаешь,  важность какая,  у нас это не в

диковинку.

     Кто-то приносит гитару, и Сергей говорит мне:

       Спой,   Андрей,   про  нас  с  тобой.  Она  сейчас  как  раз  к  месту.

                               

     Я задумываюсь,  стоит ли? Но Ольга смотрит на меня ожидающе, в ее глазах я

читаю: «Давай!» И я запеваю:         

     — Их восемь,  нас двое.  Расклад перед боем — не наш,  но мы будем играть.

Сережа, держись! Нам не светит с тобою, но козыри надо равнять!

     Волков просит:

     — Еще что-нибудь про нас есть у тебя?

     — Конечно,  есть, — отвечаю я, оборачиваюсь к своему  «Яку» и запеваю: — Я

— «Як», истребитель. Мотор мой звенит. Небо — моя обитель...

     И снова молча слушают летчики,  а я рисую жуткую картину воздушного боя от

имени израненного, готового взбунтоваться истребителя.

     «Вот сзади заходит ко  мне «Мессершмит»,  уйду!  Я  устал от ран!  Но тот,

который во мне сидит, я вижу, решил на таран...»

     Летчики слушают и  смотрят куда-то перед собой.  Я  понимаю,  что перед их

глазами сейчас мелькают тени «мессеров», перекрещиваются огненные трассы. А бой

подходит к концу.

     «Терпенью машины бывает предел,  но время его истекло,  и тот,  который во

мне сидел, вдруг ткнулся лицом в стекло».

     Концовка «мир вашему дому» прозвучала реквиемом в честь Ивана Баранова.

     — Налей, Сережа, — распоряжается Волков.

       Может быть,  и  меня угостит вторая?  — слышим мы голос комиссара.  — В

честь чего застолье?

       Да здесь все сразу:  и Баранова поминаем,  и победы отмечаем,  и ордена

обмываем, и гостей привечаем.

     — Дело хорошее. Кстати о гостях, ты с гостем о деле-то договорился?

     — О каком еще деле? — не понимает Волков.

     — Я еще не заводил об этом разговора, успеется, — говорит Гучкин.

     — Правильно,  успеется.  Еще грамм по сто пятьдесят — двести,  и завтра со

своими делами будешь сам справляться.   Надо,  Волков,  помочь завтра госпиталь

эвакуировать. К обеду прилетит пара «Ли-2», грузовики нам выделили. После обеда

поможешь в Больших Журавлях погрузить хозяйство и здесь перевалить на самолеты.

     — Нет вопросов, сделаем, если полетов не будет.

       Это  моя забота.  После обеда я  вашу эскадрилью из  боевого расписания

исключу. Надо помочь соседям.

     — Значит, отступаем? — спрашивает кто-то.

       Отступаем,    подтверждает комиссар.    Вот только 39-я  из окружения

выйдет, и сразу отходим.

     — Что, и Минск оставим, и Бобруйск?

     — А что делать?  Если мы здесь еще на два-три дня задержимся,  нас немцы в

мешок захлопнут.  На полтора месяца мы их здесь задержали,  и  то ладно.  Да не

унывайте,  хлопцы,  будет и на нашей улице праздник, да не один. Давай, Андрей,

спой лучше что-нибудь.

     Я  знал,  конечно,  что близкое отступление неминуемо,  но слова комиссара

добавили в настрой такого минора, что, кроме «Аистов», я сейчас ничего спеть не

могу.

     — Небо этого дня ясное,  но теперь в нем гремит, лязгает, а по нашей земле

гул стоит, и деревья в смоле, грустно им...

     Водка кончилась,  в  дело  пошла канистра спирта.  Уже  стемнело,  и  небо

заблестело звездами.  А мы все сидим за «столом», ребята слушают песни, которые

должны зазвучать лет через тридцать-сорок.  В  двух шагах — война,  которая для

меня давно кончилась.  Рядом сидит женщина,  которая вполне могла бы стать моей

мамой,  а сейчас — моя жена. И над всем этим — звездное небо. Вот оно, как было

пятьдесят лет назад, таким и будет через пятьдесят лет.

     Гучкин смотрит на часы.

     — Дорогие гости, — обращается он к Ольге, — не надоели ли вам хозяева?

     Ольга недоуменно смотрит на него.

     — Я имею в виду,  Ольга Ивановна,  нам не пора до дому?  Ольга,  вздохнув,

поднимается с места.

     — Приходите еще, — приглашает Волков, — всегда рады вас принять.

     — С удовольствием! — отвечает Гучкин. — Куда только!

       Тьфу,  черт!  Забыл.  Вы же завтра улетаете,  а  мы —  следом за вами и

неизвестно куда. Но ничего, на войне дороги тесные.

     — Я провожу вас, — говорю я Ольге.

     — Разумеется, и я с тобой, — встает Сергей.

     — Зачем это?

     — Чтобы назад одному не идти опасно.

       Правильно,  Николаев,    говорит комиссар.    И не задерживайтесь,  с

рассветом вылетаем на задание.

     Мы идем по ночной дороге.  Ольга молчит,  думает о чем-то своем,  а Гучкин

вспоминает прошедший вечер:

     — Хорошие песни у тебя, старшой. Прямо за самый мочевой пузырь берут.

     — Одно слово — хирург! — смеется Сергей. — Нормальных людей за душу берет,

а его за то, что и повторить-то неудобно.

       Вот попадешь ко  мне на  стол,  я  тебя за него чуть-чуть трону,  тогда

поймешь, о чем я.

     — Тьфу! Тьфу! Тьфу!

       Не отплевывайся!  От этого на войне никто не застрахован.  А  вот тебе,

старшой,  не кажется,  что ты сам себе противоречишь? Сам пел: «И любовь не для

нас, верно ведь. Что важнее сейчас? Ненависть!» А сам смотри, как моего хирурга

обхватил. Того и гляди спрячет в карман и убежит!

     — Завидовать дурно, — назидательно отвечаю я.

     — Да не завидую я, а радуюсь, на вас глядя. Это же такая редкость сейчас —

быть вместе.  У меня жена с сыном в Сенгилее,  под Ульяновском. Когда их теперь

увижу?..  Но вот смотрю на вас,  и  душа отогревается,  значит,  и  мне повезет

когда-нибудь.

     На окраине села Оля задерживает меня. Гучкин увлекает Сергея вперед.

     — Пусть посидят, поворкуют. А мы с тобой, старшой, дойдем до хаты, покурим

и по пятьдесят граммчиков примем, вдогонку.

     — Идет! — соглашается Сергей. — А вы не задерживайтесь.

     Оля провожает их глазами и прижимается ко мне.  Ее губы находят мое ухо и,

обдавая жаром, шепчут:

     — Андрюша, кто знает, когда мы еще встретимся...

     Сергей с Гучкиным сидят на крыльце хаты в обнимку и поют в два горла:

     — Колос в цвет янтаря, успеем ли? Нет, выходит, мы зря сеяли...

     Рядом, на бумаге, две кружки, фляжка, хлеб и ломтики сала.

       Пришли?  Быстро же  вы  попрощались,  мы  с  Серегой не  успели фляжку,

прикончить.

       Ну  и  слава богу.  А  то до вылета чуть больше пяти часов осталось, 

говорю я.

       Тогда присоединяйся.  Рванем на  посошок.    Гучкин наливает в  кружку

спирт. — Хорошие вы мужики. Дай вам бег никогда нам в лапы не попадаться.

       Спасибо,  — благодарю я и залпом выпиваю спирт.  Сергей протягивает мне

ломтик сала:

     — Зажуй.

     Они  с  Гучкиным  выпивают  еще,   мы,   все  четверо,  расцеловываемся  и

расстаемся.

     Серега напевает вполголоса:

     — Я — «Як», истребитель, мотор мой звенит...

     — Смотри, завтра в голове зазвенит. Увлекся ты сегодня.

     — Будь спокоен,  ведущий. Когда-когда, а завтра-то ты «Мииирр вашему дому»

от меня не услышишь.

     — Надеюсь.

 

     Глава 13

     What bloody man is that?

     W.Shakespear'

     Кто этот окровавленный солдат? — В.Шекспир {англ.).

 

     С  рассвета до  обеда  дважды вылетаем на  прикрытие штурмовиков,  которые

утюжат боевые порядки немцев,  пытающихся перерубить пробитый за  ночь коридор.

По этому коридору выходят остатки 39-й дивизии.

     Возвращаясь второй раз,  вижу,  что  на  аэродроме стоят два темно-зеленых

«Ли-2»,  а  на краю поля — несколько грузовиков.  Это для госпиталя.  Мы быстро

обедаем и едем в Большие Журавли.

     Там  нас  уже  ждут.  Разобраны операционные столы,  светильники и  прочая

медицинская техника.  Ребята начинают грузить все  это  добро  в  машины,  а  я

подхожу к Гучкину.

     — Ольга где?

       Там,  в хате,  — машет он рукой,  — собирается.  Ольгу я застаю стоящей

посреди комнаты с двумя вещмешками: своим и Гучкина.

     — Вот,  — объясняет она,  — чемодан свой под инструментарий отдала, а свое

добро  оставлять  приходится.   В   вещмешок  не  входит.   Беру  только  самое

необходимое.

     Я  вижу,  что возле койки стоят ее  красные туфельки,  а  на подушке лежит

белый газовый шарфик.  И туфельки,  и шарфик были на ней в тот день, когда мы с

ней познакомились.

     — Это тоже оставляешь?

       А зачем мне это сейчас?  Я же не на войну ехала.  Думала,  еще на танцы

схожу, а теперь... — она машет рукой.

       Сходим еще,    твердо говорю я.    А оставлять их не годится.  Они же

совсем новые.  Дня  через  два  их  какой-нибудь Ганс  своей  фрау  как  трофей

отправит.  Я  захвачу.  Они много не весят,  за бронеспинкой в «Яке» уместятся.

Встретимся еще раз, отдам, и пойдем с тобой на танцы.

     Ольга смеется, а на улице уже сигналят машины. Я сую туфельки и шарфик под

комбез, беру вещмешки, и мы выбегаем на улицу.

     Несколько  рук  подхватывают  Ольгу  и  помогают  ей  забраться  в  кузов.

Закидываю мешки и пристраиваюсь рядом.

     На аэродроме,  в  таком же быстром темпе,  загружаем «Ли-2».  Я  подхожу к

командиру, наблюдающему за погрузкой.

     — Куда летите, капитан?

     — В Шклов, — коротко отвечает он. К нам подходит Лосев.

       Уже готовы?  Отлично!  Надо бы вам кого-то в  прикрытие дать,  в районе

Кличева «Нибелунги» рыскают, — говорит он капитану.

       Товарищ  подполковник!    обращаюсь  я  к  Лосеву.    Пошлите  нас  с

Николаевым. Нашей эскадрильи все равно в боевом расписании нет.

     — Отлично! — Лицо Лосева проясняется. — Вот вам, капитан, и прикрытие.

     — Прикрытие?  — Капитан недоверчиво смотрит на меня.  — А ты,  сокол,  при

виде «Нибелунгов» в штаны не наложишь?

     Я теряю дар речи, но меня выручает командир:

     — Выбирайте выражения,  капитан! Старший лейтенант Злобин и его ведомый на

пару уже около тридцати фашистов на землю спустили.

     — Тьфу,  дьявол!  — конфузится капитан. — Извини, старшой, я совсем забыл,

что с «молниями» дело имею.

     — Ничего,  капитан,  я не обидчивый. Ты только скажи своим стрелкам, чтобы

помалкивали,  если «мессеров» увидят.  А  то у них сразу глаза блюдцами и давай

палить как оглашенные.  У нас так в первый день войны командира звена свои же и

сбили.

     — Будь спокоен, старшой, упрежу.

     — Вот и хорошо.  Серега!  Скажи техникам,  пусть машины готовят, пойдем на

сопровождение до Шклова.

     Подхожу к  «Ли-2»,  возле которого стоит Ольга.  Кладу ей  руки на плечи и

целую в лоб, глаза, губы.

     — До свидания.

     — Скоро ли оно будет, это свидание?

     — Чувствую, что не за горами. Ну, мне пора.

     — Куда ты?

     — Мы с Сергеем вас до Шилова сопровождать будем.

     — Здорово! — радуется Ольга. — У тебя номер двадцать седьмой?

     Я киваю и иду к стоянке.

     Через десять минут «Ли-2»,  один за другим, идут на взлет. Взлетаем и мы с

Сергеем. Я пристраиваюсь справа и чуть выше того «Ли-2», в котором летит Ольга.

Сергей поднимается выше,  метров на двести.  Всю дорогу до Шклова я чувствую на

себе взгляд подруги.

     Меры предосторожности оказались напрасными.  Никто нас не  побеспокоил.  В

Шилове, когда «Ли-2» сели, мы с Сергеем делаем над аэродромом два круга и берем

курс на Елизово.

     Еще два дня ведем бои. В основном сопровождаем штурмовики. С воздуха-то мы

их прикрываем надежно, но они несут большие потери от зенитного огня. У кого-то

рождается  идея:   когда   нет   явной   угрозы  нападения  «мессеров»,   часть

сопровождения выделять  для  подавления  зенитных  установок.  Лосев  эту  идею

одобряет, и теперь потери «колышков» становятся меньше.

     Но над нами нависают новые неприятности. Вечером второго дня Лосев, собрав

летчиков,  сообщает тревожную новость. В 128-м полку «медведи» потеряли за день

от «Нибелунгов» троих летчиков.

       «Нибелунги» подкараулили их  на  посадке,  когда  все  внимание летчика

сосредоточено на полосе. Приказываю: с завтрашнего дня, пока одна пара садится,

другой занимать позицию на тысяче метров и внимательно наблюдать за подходами к

аэродрому, особенно со стороны солнца.

       С твоей пары завтра и начнем,  — говорит мне Волков.  — В первом полете

дежурить будете вы с Сергеем.

     Проснувшись  утром,   мы   обнаруживаем  на   краю  летного  поля  батарею

152-миллиметровых гаубиц.

     — Ого!  — говорит Сергей.  — Значит,  видно, и нам уходить и прощаться без

слов... Вот и к нам фронт пожаловал.

     — Гаубицы — еще не фронт,  — успокаивает его начальник штаба.  — Вот когда

здесь противотанковые появятся, тогда — да.

     Жучков закуривает и, помолчав немного, говорит:

     — Немцы Бобруйск взяли.

     — Что?!

       Видишь,  куда гаубицы развернуты?  На  юго-восток.  Немцы перебросили с

Юго-Западного фронта две танковые дивизии, прорвали фронт и сейчас наступают по

левому берегу Березины. Так что готовьтесь. Сегодня наверняка получим приказ на

перелет.

     Мы прислушиваемся. Точно. С юго-запада доносятся звуки канонады.

     Возвращаясь из  полета,  видим,  что  в  стороне Бобруйска небо  подернуто

густой пеленой дыма и пыли.

     Комиссар ошарашивает нас еще одной новостью.  Наши войска оставили Минский

укрепрайон и  отходят на  Борисов.  В  Минске уже  немцы.  Умом  понимаем,  что

командование поступает правильно:  нет  смысла нести  тяжелые потери в  уличных

боях,  рискуя  оставить в  окружении несколько дивизий.  Но  внутри все  кипит.

Хотя...  Как я  помню,  в  той истории Минск был оставлен уже к началу июля,  а

сейчас — начало августа.

     Еще  через два часа из  штаба дивизии приходит приказ:  подготовить полк к

перелету.  Оставить бензина и боеприпасов на одну заправку, остальное вывезти в

Кличев.

     Нас  снова  поднимают  на  сопровождение  штурмовиков.  На  этот  раз  они

обрабатывают наступающие танковые  колонны  буквально в  двадцати километрах от

Елизова.   Вернувшись,  заправляемся  и  помогаем  грузить  в  машины  полковое

имущество.  Жучков выдает нам новые карты,  на  которых обозначен наш аэродром.

Копысь.

     Время идет,  а  команды на  перелет все  нет и  нет.  Осталась только одна

машина,  которая должна забрать связистов и  охрану.  Лосев нервно ходит вокруг

штабной рации,  возле которой сидит Жучков.  Он  оперся подбородком о  кулаки и

меланхолически слушает близкую уже канонаду. «Каждый рвет там, где ему удобнее»

  вспоминается фраза из  анекдота.  В  это время звучит зуммер вызова.  Жучков

хватает наушники и протягивает вторую пару и микрофон командиру.  Лосев слушает

и на глазах бледнеет.

       Товарищ третий!  У  меня все горючее то,  что в баках.  Они же потом не

дотянут до точки,  будут садиться на вынужденную в поле,  в лес падать!  Я полк

угроблю...

     Жучков  трогает  его  за  рукав  и  что-то  показывает  на  карте,   Лосев

отмахивается и снова слушает рацию.

     — Есть выполнить задание, — упавшим голосом отвечает он и поворачивается к

нам.

     Он  обводит нас тяжелым взглядом и  какое-то время обдумывает поставленную

ему тяжелую задачу, не зная, какое решение принять.

       Третья и четвертая эскадрильи!  В квадрате 9Е отразить налет пятидесяти

«Юнкерсов» на  Могилев.  Эскадрильи поведу  я.  В  качестве запасного аэродрома

используем Белыничи, потому как после боя бензина до Копыси не хватит. Первой и

второй, после нас — взлет, курс на Копысь. Поведет майор Жучков.

     — Командир, — тихо говорит Жучков, — приказ был — поднять на перехват весь

полк.

     — Кто полком командует,  я или они? Была задача — отразить налет, а какими

силами его  отражать,  мне  виднее.  Неужели два десятка «сохатых» не  разгонят

полсотни «Юнкерсов»?  А если потом не сможем никуда долететь, так хоть половина

полка останется в строю.

     — Вот потому-то,  — говорит комиссар тоном,  не допускающим возражений, 

третью и четвертую поведу я, а ты останешься с полком. Там ты будешь нужнее.

     — А если вы упустите «Юнкерсов», что тогда?

       А  тогда тебе что сову об пень,  что пнем об сову.  Но ты же сам сейчас

сказал:  неужто двадцать «сохатых» не  разгонят полсотни «Юнкерсов»?  Разгоним,

мужики?

     — Разгоним!

     — Все!  Не спорь, будь другом. Задача ясна? По машинам! Как бы ставя точку

в  этом споре,  открывают огонь гаубицы.  Под их басовитое рычание взлетают две

эскадрильи. Мы провожаем их в тягостном молчании. Неизвестно, кого из Товарищей

мы больше не увидим. К нам подходит командир Дивизиона.

     — А вы что,  остаетесь? Смотрите, немецкие танки уже в четырех километрах,

и их сдерживает только пехота.  Ни танков,  ни противотанковой артиллерии здесь

нет. Скоро мне придется орудия на прямую наводку ставить.

       Не  беспокойтесь,  майор,    отвечает Лосев.    Сейчас и  мы  улетим.

                          

       Давайте,  мужики,  от  греха подальше.  Не  к  лицу  летчикам на  земле

погибать.

     Взлетаем мы через десять минут.

     Аэродром  под   Копысью   расположен  на   окраине   поселка.   Эскадрильи

расквартированы по хатам, но нас это не радует. Нам не до этого. Обе эскадрильи

собираются  в  хате,  где  расположен штаб  полка,  и  ждут  известий  о  своих

товарищах.  Томительно тянется время.  Невзирая на распахнутые окна,  в хате не

продохнуть от табачного дыма.  Все смолят непрерывно.  Никто ничего не говорит.

Не знаю,  как другие, а мне было бы гораздо легче, если бы я сейчас сам вел бой

с  «Юнкерса-ми»  и  «Мессершмитами» или,  дотягивая машину на  последних каплях

бензина,  высматривал место для вынужденной посадки. Это все легче, чем сидеть,

ждать известий и знать, что ничем не можешь помочь.

     Наконец звучит сигнал.  Лосев быстро хватает микрофон и наушники. Лицо его

то  проясняется,  то  снова мрачнеет.  Положив микрофон,  он  прикуривает новую

папиросу.

     — Они сели в Белыничах,  сели,  но не все. Семеро не дотянули, — и немного

помолчав, добавляет, обращаясь к Жучкову: — Отметь: задание выполнено.

     В угрюмом молчании мы расходимся по хатам. Утром уз-наем, что трое из семи

погибли.  Трудно в  потемках угадать,  какое оно,  выбранное тобой для  посадки

место: ровное оно, как стол, или там, впереди, тебя ждет небольшой овражек...

     Вскоре  прибывает техсостав,  и  мы  начинаем готовиться к  боевой работе.

Основная  наша  задача     прикрытие  Орши  и   Смоленска.   Вторая  задача 

сопровождение санитарных «Ли-2» с ранеными.  Отряд этих «Ли-2» базируется также

на нашем аэродроме. Это наводит на мысль, что Ольга где-то рядом.

     На  задания пока летаем редко,  не чаще двух раз в  день.  Как правило,  в

составе  двух  эскадрилий отражаем попытки  немцев  прорваться на  Смоленск или

Оршу.  В этих боях мы с Сергеем сбиваем по «Юнкерсу». Часто летаем на разведку.

В  каждой  эскадрилье уже  появились  звенья,  зарекомендовавшие себя  хорошими

разведчиками.  В  нашей —  это мы с Сергеем.  В одном из таких разведывательных

полетов  мы  с  ним  обнаруживаем,  что  под  недавно  взятыми Белыничами немцы

интенсивно  расширяют  аэродром  и   строят  рядом  новые.   Это  настораживает

командование,  и теперь не проходит и дня, чтобы на Белыничи не сходила хотя бы

одна пара.

     Наконец получаю письмо от Ольги. Радостная весть: их госпиталь разместился

в пяти километрах от нас, в селе на берегу Днепра. Летаем мы сейчас мало, можно

бы и сходить к ней,  но Ольга пишет, что они опять в прежнем режиме: с обеда за

полночь — операции, с утра отсыпаются. Решаю отложить встречу до лучших времен.

     Меня  настораживает,  что  в  воздухе мы  почти не  встречаем истребителей

противника. Неужели хваленые «Нибелунги» отступились от нас? Что-то не верится.

Как потом оказалось,  «Нибелунги» в это время перегруппировывались,  перелетали

на новые аэродромы,  поближе к нам.  Но то,  что уже несколько дней подряд мы с

ними не встречались, несколько расхолодило нас, и я чуть не поплатился за это.

     Возвращаясь с очередного задания,  по команде Волкова я,  как обычно, ушел

вместе с Сергеем на высоту.  Пока эскадрилья садится,  я делаю круг, осматривая

окрестности.  Вроде бы  никого нет.  Завершаю патрулирование и  иду на посадку.

Только успеваю выпустить шасси,  как  слышу тревожный голос Жучкова:  «Двадцать

седьмой!  «Мессер» в  хвосте!»  И  тут  же  чувствую,  как  «Як» вздрагивает от

попаданий, что-то с силой бьет по левой руке.

     Если бы меня потом спросили, какой маневр, какую фигуру высшего пилотажа я

выполнил,  уходя из-под огня, я бы не смог ответить. Руки и ноги сделали что-то

такое, единственно верное, сами собой. Совсем близкая земля сначала вздыбилась,

потом оказалась прямо под кабиной, вот-вот фонарем зацеплю, потом перед глазами

ничего,  кроме неба, и вот в прицеле — «мессер», крупным планом. Не целясь, жму

на  гашетку.   Есть!   «Мессер»  взмывает  вверх,   словно  ища  там  спасения,

переворачивается и врезается в землю.

     А  я  разворачиваюсь и оглядываюсь — должен быть еще один.  Вот он!  Они с

Сергеем идут  друг  на  друга  в  лоб.  Убираю  шасси  и  намереваюсь атаковать

«мессера» на выходе из лобовой атаки. Делаю резкое движение левой рукой, и меня

буквально скрючивает от боли. Я ранен. Левый рукав комбеза потемнел от крови.

     А Сергей,  разойдясь с «мессером» на лобовой,  делает петлю.  Немец делает

такой же  маневр,  но у  Сергея петля круче,  и  «мессер» оказывается у  него в

прицеле.  Гремит пушка «Яка»,  и  «Мессершмит»,  как бы завершая свою «фигуру»,

врезается в землю.

     На  стоянке  я  не  могу  вылезти из  кабины,  настолько ослабел.  Крошкин

буквально вытаскивает меня,  ухватив под мышки. Осмотрев и обработав рану, врач

выносит решение:

       Ничего страшного:  сквозное ранение,  кость цела.  Жить будешь,  летать

тоже. Но придется недельку на земле поскучать.

     Ребята летают,  дерутся,  а  я  скучаю.  Была мысль сходить к Ольге,  но я

прогнал ее. Не хватало еще явиться к ней перевязанным. Не хочу ее расстраивать.

     Два дня подряд идут дожди.  Сразу,  как только прояснилось,  хозяйка нашей

хаты принесла целый кузов грибов.  Глядя на такое богатство,  расспрашиваю ее о

грибных местах и отправляюсь в лес сам.  К фронтовым ста граммам вечером ребята

имеют большую сковороду жареных грибов.

     — Молодец,  Андрей! — говорит Волков. — Зря времени не теряешь. Если так и

дальше пойдет,  я сам тебе правую руку прострелю,  когда левая заживет.  Будешь

нас грибами до зимы обеспечивать.

     Утром,  после завтрака и  перевязки я  снова отправляюсь в лес.  С детства

люблю я  это занятие — охоту за грибами,  их поиск,  поиск мест,  где они могут

расти.  Вот знаешь точно:  здесь должны быть белые,  а их не видно. И начинаешь

искать,  осматривая участки под самыми различными углами. Бывает, что проходишь

мимо  крупного ядреного гриба,  потом  оборачиваешься и  видишь,  что  едва  не

наступил на него. Как это объяснить?

     В  азарте грибной охоты я  совсем забываю о  войне.  Она вторгается в  мой

лесной мир  грубо и  бесцеремонно.  В  дерево рядом с  моей  головой бьет пуля,

тишину леса  разрывает звук  выстрела.  Падаю на  землю и  выхватываю пистолет,

хорошо еще, что в хате его не оставил. Кто стрелял? Откуда?

     Тишина,  нигде  ничего  не  шевелится.  Отползаю  метров  на  пятнадцать и

осторожно приподнимаюсь.  Снова выстрел и свист пули над головой.  Теперь ясно,

стреляют вон из  тех кустиков,  на которые я  как раз шел.  Разглядеть что-либо

мешает листва.  Отползаю к ближайшему кусту и толкаю его сухой веткой, не сводя

глаз с кустов, где засел невидимый враг. Снова грохочет выстрел. Теперь я засек

вспышку.  Аккуратно прицеливаюсь чуть правее ее и  плавно жму на спуск.  Отдача

кидает «ТТ» вверх.  Из кустов слышится стон,  там кто-то возится.  Снова гремит

выстрел,  и  все стихает.  На этот раз вспышки я  не вижу,  свиста пули тоже не

слышно.

     Выжидаю минут десять —  все тихо.  Еще раз шевелю кусты — никакой реакции.

Значит, я или убил своего противника, или тяжело ранил. Осторожно привстаю. Все

тихо.  Медленно, крадучись, двигаюсь к кустам, держа наготове «ТТ». За кустами,

лицом  вверх,  лежит  человек в  сером изодранном комбинезоне.  Светлые волосы,

изможденное,  заросшее щетиной лицо.  На  первый взгляд ему  лет под пятьдесят.

Приглядевшись, понимаю, что это мой ровесник. Левое плечо его разворочено пулей

из  моего «ТТ».  На  левой стороне груди —  пятно крови и  пороховая подпалина.

Правая,  откинутая в сторону рука сжимает «вальтер». Видимо, после того как я в

него попал, он застрелился.

     Правая нога  убитого —  в  сапоге,  левая  босая и  распухла до  последней

крайности.  Мне  все  становится понятно.  Этого парня сбили,  он  выбросился с

парашютом и  при  приземлении сломал  или  вывихнул ногу.  Пытался  добраться к

своим, но вот натолкнулся на меня. Когда я его ранил, он понял, что отсюда ему,

уже не уйти.

     Вынимаю из остывающей руки «вальтер» и  расстегиваю на груди окровавленный

комбинезон. Ого! Эсэсовские молнии на петлицах, на груди Железный крест, а ниже

широко раскинутые золотые крылья,  под  ними —  свастика.  А  между свастикой и

крыльями — надпись готическими буквами: «Nibelung». Вот они какие!

     Из нагрудного кармана достаю удостоверение. Гельмут Шмидт, оберштурмфюрер.

1916  года рождения.  С  фотографии смотрит молодой симпатичный парень,  ничего

общего с убитым не имеющий.  За поясом комбинезона замечаю планшет. В нем могут

быть интересные для нас сведения.  Достаю планшет и изучаю содержимое. Да, враг

опытный.  Карта почти вся уничтожена. Сохранился только кусок нашей территории,

на котором карандашом прочерчен маршрут.  Начало его помечено крестиком,  конец

упирается в  линию  фронта.  Больше  в  планшете ничего нет,  кроме  фотографии

стройной белокурой девушки в теннисном костюме и с ракеткой в руке.

     Я  еще раз смотрю на карту,  потом перевожу взгляд на ногу убитого,  и мне

становится не по себе.  Как же он с  такой  ногой сумел преодолеть эти двадцать

километров?  И  как  он  надеялся переправиться через Днепр?  Линия маршрута на

карте просто пересекает водную преграду,  и все!  Во мне пробуждается невольное

уважение к  убитому врагу.  А я смог бы так?  Ведь даже от Днепра до фронта еще

тридцать километров. А через Днепр еще и переправиться надо!            

     Я снимаю с груди убитого золотой знак и, забыв о грибах, иду на аэродром.

     Ребята уже вернулись с задания,  и Волков в штабе проводит разбор полетов.

Когда он заканчивает, я рассказываю о  встрече в лесу. Жучков смотрит на карту.

                

       Пять  дней он  добирался сюда.  В  этом месте его  искал истребительный

батальон. Нашли парашют, а летчика — нет. Нас предупредили, но в тот день он не

появился и не мог появиться. Никто не знал, что у него нога повреждена. Короче,

канул бесследно и только сейчас выплыл. Надо сообщить.

     Мы выходим из штаба. Я останавливаю Волкова.

     — Слушай, Володя, надо бы похоронить его. Он хоть и враг, хоть и эсэсовец,

но вел себя как солдат. Держался до последнего.

     — Ты прав. Мужество всегда заслуживает уважения. Надо только...

       Поговорить с комиссаром,  — подходит сзади Федоров.  — Считай,  что уже

поговорил,  и я дал вам «добро».  Мужество и боевое мастерство, ты прав, всегда

заслуживают уважения,  даже  если  их  проявляет  враг.  Случай  этот  не  надо

скрывать.  Мы  не  стесняемся учиться у  врага боевому мастерству,  и  мужеству

поучиться не грех. В самом деле, если бы они были малодушными и бездарными, они

бы досюда не дошли. Да и мало чести — воевать с таким противником. Ну а если мы

победим таких, как этот Гельмут Шмидт, честь нам тогда и слава.

     Иван Крошкин на доске от снарядного ящика выжигает:

     «Летчик-истребитель Гельмут Шмидт.  7.09.1916—21.08.J941. Оберштурмфюрер».

Мы берем лопаты и идем в лес.

     Могилу мы роем под березой.  На грудь Гельмуту я кладу фотографию девушки.

Мы насыпаем над могилой холмик, Иван прибивает доску к березе. Не сговариваясь,

достаем пистолеты и салютуем поверженному врагу.

     Назад возвращаемся молча.  Наверное,  каждый прикидывает,  как бы он повел

себя, оказавшись на месте Шмидта.

     В полку нас ждет новость. Прибыло пополнение. Ускоренный выпуск авиашкол и

училищ.  К моему удивлению,  все они — лейтенанты. Мне помнится, в 41-м году из

авиашкол  выпускали  сержантов.  Значит,  кто-то  в  верхах  не  допустил  этой

глупости. Еще одно подтверждение того, что я здесь не один.

     Через несколько минут я получаю еще одно подобное подтверждение.  Несмотря

на то что выпуск ускоренный,  у всех лейтенантов приличный налет. Когда успели?

Ребята начинают искать воспитанников своих училищ и школ и балдеют,  узнав, что

пополнение прибыло прямо из Нарьян-Мара.

     — Это что еще за школа такая?

     Молодежь объясняет,  что  с  началом войны все  авиашколы перебазировали в

Заполярье.  В Нарьян-Маре оказались Качинское,  Оренбургское училища.  Липецкая

школа и еще две какие-то.

     — Это зачем же вас туда загнали, на белых медведей с воздуха охотиться?

       Чудак-человек!    смеется Волков.  — Неужели не понятно?  Там сейчас —

полярный день.  Солнце круглые сутки не заходит. Летай сколько влезет. Посмотри

на них: кожа да кости. Небось спали часа по три-четыре?

     К  нам в  звено назначили лейтенанта Комова.  Он расспрашивает нас о боях.

Ребята  рассказывают ему  о  повадках фашистских летчиков,  об  их  тактических

приемах. Особенно много внимания уделяют «Нибелунгам». Беседу прерывает Волков,

вид у него озабоченный:

     — Андрей, ты же бывал над Белыничами?

     — Да, а что?

     Волков разворачивает карту на плоскости «Яка».

     — Расположение зенитных батарей хорошо помнишь? Давай-ка уточним.

     Я показываю, где наблюдал зенитные батареи.

     — Что, на Белыничи?

     — Да, — кивает Волков, — идем сопровождать «пешек».

     — Когда летим? — загорается Комов.

     Волков смотрит на него, склонив голову на левое плечо.

     — Я сказал «мы идем», а не «вы идете».

     — Как это? Мы что, на задание не пойдем?

     — Конечно, нет.

     — Почему?

     — Милый мой!  Мы идем на Белыничи.  Знаешь, что такое Белыничи? Это восемь

аэродромов,  десятки зенитных батарей и  полсотни,  а  то и больше «мессеров» в

воздухе. И ты хочешь, чтобы я взял вас к черту в пасть? Нет, молодые не пойдут.

     — Вы что, думаете, мы струсим?

     — Вот этого я как раз и не думаю.  Скорее наоборот. А именно этого мне как

раз и не надо. Мне было бы лучше, если бы вы от страха в штаны наложили, «мама»

закричали и  мертвой  хваткой  в  хвост  ведущего вцепились.  А  получится что?

Зенитки ударят, «мессеры» появятся, у вас — глаза квадратные, обо всем на свете

забудете и начнете пилотаж демонстрировать. А мне придется решать: либо задание

выполнять,  либо вас выручать.  Нет,  дорогой мой Александре, в бою мало хорошо

машину пилотировать. Тут надо еще кое-что уметь.

     — А как же мы научимся, если вы нас на земле оставляете?

       Научим,  не  переживай.  Еще  налетаешься,  навоюешься и  звездочки  на

фюзеляже нарисуешь. А сейчас в бой не рвись. Все равно не возьму.

     Через полчаса две эскадрильи во главе с Жучковым уходят на задание.

     — А вы почему не полетели? — спрашивает у меня Комов.

     — Когда мы не в строю,  я для тебя — Андрей.  Привыкай,  мы теперь с тобой

боевые друзья.  А  почему не  полетел?  Руку мне «Нибелунги» повредили.  Сейчас

схожу в санчасть, узнаю, сколько мне еще по земле топтаться.

     Эскадрильи возвращаются с задания.  Волков мрачен как туча.  У Жучкова вид

под стать Волкову. Они уходят в штаб, а я спрашиваю у Сергея:

     — Что случилось?

     — Пять «пешек» потеряли, — со злобой в голосе отвечает Сергей.

     — Как это вы умудрились?

     — А что сделаешь,  если зенитками там каждый квадратный метр утыкан?  Море

огня. И мы ничем помочь не смогли. «Мессеры» насели, целая группа.

     Волков зовет меня в штаб.

     — Пойдем, помозгуем. В санчасти был?

     — Все, завтра уже могу летать.

     — Это хорошо! Завтра с утра опять туда пойдем.

     В  штабе мы  долго колдуем над картой с  уточненным расположением зенитных

батарей. Но куда ни кинь — всюду клин.

     — Выход один,  — говорит Жучков.  — Идти завтра всем полком и хотя бы одну

эскадрилью выделить на подавление зениток.

     — Но тогда нагрузка на людей резко возрастет.  Завтра всем придется делать

по пять-шесть вылетов, — возражает Лосев.

     — А что ты предлагаешь?  Терять «пешки»?  Может быть, молодых завтра в бой

поднять?

     — Нет!  — Лосев категорически рубит воздух рукой.  — Только не это!  Ты же

сам  говорил,  что  «мессеров» там    тьма.  Взять туда молодежь —  это значит

послать их на убой.  А  из них еще истребителей сделать надо.  Как,  мужики, 

обращается он к нам, — выдержим завтра до шести вылетов?

     — Выдерживали же, — пожимаю я плечами.

       Так и  запишем,    соглашается Лосев.  — Все.  Вы свободны,  товарищи,

полетов сегодня больше не будет.

     На стоянке нас ожидает сюрприз.  Пришли Гучкин с  Ольгой.  Гучкин притащил

две фляжки со спиртом,  и они с Сергеем уже обсуждают что-то по поводу закуски.

Сергей,  как всегда в таких случаях,  проявляет кипучую деятельность:  о чем-то

советуется с  Волковым,  шепчется с  Крошкиным.  Потом  они  с  Иваном  куда-то

убегают. Волков объявляет:

       Ужинать в  столовую не  пойдем.  Дружеский ужин  в  честь  наших гостей

состоится в расположении эскадрильи.

     — У вас что, рабочий график сменился? — спрашиваю я Ольгу.

     Она кивает:

       Да,  уже второй день раненых привозят с  утра,  да и  трех хирургов нам

добавили.

     Во  главе с  Волковым мы  идем к  нашей хате.  Во дворе под яблонями стоит

большой вкопанный в землю стол.  Вокруг него Крошкин уже расставил скамейки.  А

на столе!

     Когда только они все это успели? Вареная картошка, жареная рыба, два гуся,

яблоки,  огурцы,  помидоры,  сало... Венцом всего были четыре больших кувшина с

вином. Матрена Ивановна, наша хозяйка, радушно приглашает нас к столу:

     - Сидайте, хлопчики, сидайте, сыночки! Чем бог послал...

     — Садитесь с нами, мама, — приглашает Волков,

       Та стара я,  — отказывается хозяйка,  — вон у вас яка гарна дивчина, 

показывает она на Ольгу.

     Но мы неумолимы, и Матрена Ивановна водворяется во главе стола. Я ловлю за

руку суетящегося Крошкина.

     — Иван, когда ты все это успел?

       Тю!  Да я  с  обеда это дело организую.  Просто Константин с Ольгой так

удачно попали.

     — А в честь чего такое застолье?

     — Щас узнаешь!

     Вино разливается по кружкам, Волков было встает, но Сергей кладет ему руку

на плечо и усаживает на место.

     — Слово — Ивану. Крошкин откашливается и произносит тост:

       Я предлагаю выпить за нашего комэска!  Погоди,  капитан,  — тормозит он

привставшего было Волкова,    ты  ведь ничего еще не знаешь.  Вчера наш комэск

сбил  двадцать пятого  фашиста,  а  сегодня комдив подписал и  направил в  штаб

фронта представление на него к званию Героя. За первого героя нашей эскадрильи!

     — Ура! Ура!

     Все  вскакивают и  тянутся с  кружками к  Волкову.  Тот  смущенно бормочет

что-то, он явно растерян. Хотя зря смущается. Кто еще в полку более его достоин

звания Героя? Волков выжидает, пока стихнут наши восторги, и говорит:

     — Ну-ка, Сергей, разливай по второй. У меня тоже есть новость.

     Сергей быстро наполняет кружки, и мы выжидательно смотрим на Волкова.

     — Вчера подписан приказ Верховного, которым, возрождая традиции доблестной

русской армии,  учреждается Гвардия.  Гвардейскими станут части  и  соединения,

наиболее отличившиеся в  боях.  В  соответствии с этим приказом мы с вами имеем

честь служить во Второй Гвардейской авиационной дивизии. Ура, гвардейцы!

     — Ура! Гвардия! Ура!

     — А первая кто? — спрашивает Сергей, когда мы выпиваем.

     — Первая — «колышки»!

     — Слышишь,  Оля? — поворачиваюсь я к подруге. — Иван Тимофеевич — командир

Первой Гвардейской дивизии. На глазах у Ольги слезы.

     — Ой, Андрей! Как мне хочется его увидеть сейчас, ты не представляешь.

     Когда застолье разгорается, Ольга шепчет мне на ухо:

     — Водой пахнет. Вы ведь на самом берегу стоите?

     Я киваю.

     — Искупаться бы, — мечтательно шепчет Ольга.

     — Нет проблем, пошли, — говорю я, и мы с Ольгой исчезаем из-за стола.

     На наш уход никто не обращает внимания.  За столом — дым коромыслом.  Веду

Ольгу к небольшой заводи,  заросшей по берегам ивняком. Я обнаружил ее на днях,

когда, бездельничая, слонялся по окрестностям.

       Ой,  какая  прелесть!    восхищается Ольга.  Она  быстро раздевается и

бросается в воду. Вынырнув, она оборачивается.

     — А ты что стоишь?

     Была не была!  Ребята пьют,  им не до нас,  да и место это никто из них не

знает.  Нечего стоять на берегу и караулить. Сбрасываю одежду и присоединяюсь к

Ольге.

     Наплескавшись вволю,  Оля  ложится на  спину.  Над водой только ее  лицо и

розовые  соски  грудей.  Я  подплываю  и  осторожно их  целую.  Она  смеется  и

обхватывает меня за шею.  Плыву с ней к берегу. На мелководье подхватываю ее на

руки и несу в кусты на берегу.

     Час,  а может быть и больше,  мы предаемся любви,  страстной и ненасытной.

Наконец утомленная Оля затихает,  лежа на  спине и  глядя в  небо.  На  нем уже

зажглись первые звезды.

     — Андрей, как ты думаешь, у этих звезд есть планеты?

     — Должны быть.

     — А на них есть жизнь? Я имею в виду такую, как у нас?

     — И это вполне возможно.

     — Представь, что они сейчас смотрят на нас в мощный-мощный телескоп, и что

они видят?

     — Они видят,  как идет кровавая война,  все горит и рушится,  люди убивают

друг друга...

     — А два молодых придурка наплевали на все это и среди кровавой бойни любят

друг друга. Что они подумают?

       Они решат,  что война — явление временное,  раз любовь,  даже на войне,

заставляет людей отрешаться от всех забот и тревог,  заставляет забыть о смерти

и кидает в объятия друг к другу.  Значит, подумают они, любовь сильнее жестокой

войны, и в итоге она победит.

     - По-моему, они будут правы.

     Оля улыбается и гладит мою левую руку. Пальцы ее профессионально ощупывают

шрам.

     —И  тебя  Пометило.  Легкое,  осколочное,  поверхностное...  Больно  было?

                           

     — Терпимо. Давай одеваться, а то мужики сейчас нас хватятся, начнут искать

и найдут в таком виде.  Думаешь, им сейчас до нас?

     — Ничего я не думаю. Я знаю только, что они уже добрались до спирта, и кто

его знает,  какие мысли им могут сейчас прийти в  головы.  Давай не будем их на

грех наводить.

     Оля соглашается,  и мы,  одевшись, возвращаемся к обществу. Там нас еще не

хватились. Правда, Сергей, увидев меня, кивнул, «накапал» мне в кружку спирта и

куда-то исчез.  Замечаю, что Саша Комов переводит восторженный взгляд с Волкова

на Ольгу и обратно.  Но ревности во мне нет.  Наоборот,  гордость за то,  что у

меня такая женщина, что от нее трудно отвести восхищенный взгляд.

     Вернулся Сергей с гитарой.

     — Выпей,  друже,  и ударь по струнам,  — предлагает он. Вечер продолжается

под дружное пение. Часов в десять

     Волков прекращает застолье:

     — Все, отбой. Завтра — тяжелый день. Надо отдохнуть как следует.

     Мы с  Сергеем провожаем Ольгу с  Гучкиным и  возвращаемся уже к  полуночи,

когда эскадрилья дружным храпом шевелит крышу нашей хаты.

 

     Глава 14

     И в простор набивались мы до тесноты,

     Облака надрывались, рвались в лоскуты,

     Пули шили из них купола парашютов!

     В.Высоцкий

 

     «Есть  упоение в  бою»,    сказал в  свое  время  Пушкин.  Эх,  Александр

Сергеевич,  дуэлянт вы наш неистовый!  Вас бы сюда,  в  август 41-го!  Что б вы

тогда сказали?  Нет уж,  оставайтесь в своем времени, а то, не дай бог, сложишь

голову безымянным,  как  тысячи,  десятки тысяч поэтов,  художников,  артистов,

ученых, так и не подаривших миру своих творении.

     Но поднимись Александр Сергеевич в эти дни над Белыничами, окинь он взором

своим этот ад,  это  месиво из  самолетов,  продирающееся сквозь море огня,  он

написал бы по-другому. «Есть озверение в бою!»

     Через пятьдесят лет,  на волне ревизии истории,  под флагом «обнародования

скрывавшихся фактов» и  «освещения правды» кабинетные ученые  и  просто  писаки

всех мастей и расцветок,  купленные гонорарами,  будут писать,  что операция по

ликвидации авиационной базы под Белыничами была непродуманной,  что людей гнали

на убой, что можно было бы вообще не трогать эту базу и т.д.

     Что можно сказать этим правдолюбам?  Хорошо рассуждать о  прошедшей войне,

сидя  в  уютном  кресле  с  чашкой  кофе  и  сигаретой,  обложившись справочной

литературой и  поглаживая мурлыкающую на  коленях  кошку.  Можно  дописаться до

всего,  особенно если  тебе пообещают хорошие деньги за  очередное разоблачение

ужасов и бардака Совдепии.  И допишутся! Будут писать, что воевали мы плохо, не

так воевали.  И победили не так, как надо побеждать, да и побеждать-то не нужно

было.  Лучше всего было бы сразу побросать оружие и запросить пардону.  Жили бы

сейчас в  Германии!  Только в  качестве кого,  позвольте спросить?  И  в  какой

Германии?

     И  начнут писаки изгаляться:  и  солдаты у  нас были тупые,  и  полководцы

бездарные,  и летчики летать не умели, и танкисты собственных танков боялись, и

артиллеристы мазали,  больше по  своим били.  И  величайший полководец XX века,

маршал Жуков,  вовсе не величайший полководец,  а безграмотный мясник. Он, мол,

только  численностью и  мог  давить.  Невдомек этим  «писателям» и  легковерным

читателям, что военное искусство в том и состоит, чтобы в нужное время в нужном

месте создать численное превосходство, а все остальное — дело техники.

     И  о  технике будут  писать:  воевали мы  на  никуда  не  годных  танках и

самолетах, вот у немцев и американцев! Что-то я не припомню, чтобы за всю войну

хоть в одной воюющей стране был создан танк,  способный конкурировать с «Т-34»,

или  штурмовик,  хоть  отдаленно  приблизившийся  по  своим  характеристикам  и

живучести к «Ил-2».

     Да,  немцы были сильным противником! И солдаты хорошо обучены, и командиры

грамотные,  и  техника была хороня,  а  главное,  много у них было и солдат,  и

техники. Да и трусами они не были. Тем больше чести нашим солдатам, полководцам

и  создателям оружия,  что сумели переломить ход войны,  разгромить и  победить

такого врага!

     Да,  цена победы велика.  Могла ли  она быть меньше?  Вряд ли.  Не следует

забывать,  что  к  войне  Германия  была  подготовлена лучше,  имела  численное

превосходство и  в  живой силе,  и  в  технике.  Все те  бесчисленные корпуса и

дивизии,  которые перечисляет в  своих  книжонках писака-ренегат,  существовали

только на бумаге,  а в лучшем случае были развернуты по штату мирного времени и

так  никогда и  не  успели укомплектоваться.  Потому что фактор,  пусть даже не

внезапности (только глупец не понимал,  что вот-вот начнется), а фактор первого

удара, сыграл свою роль. Итог: вынужденное, подчас беспорядочное отступление. И

не  солдаты,  и  не  командиры тому  виной,  а  противник.  Грамотный,  умелый,

бесстрашный, прекрасно оснащенный.

     И  опять звучат голоса:  зачем было нести тяжелые потери в  оборонительных

боях,  стоять насмерть —  «Ни  шагу  назад!»,  попадать в  окружение?  Лучше бы

спокойно отступить до Волги или до самого Урала.  Немецкая армия просто утонула

бы в наших пространствах.  А как быть с Турцией и Японией, которые готовились к

вторжению и только ждали, когда падет Москва? А скольких потерь стоило бы потом

выковыривание и изгнание врага из нашей земли? Достаточно и тех жизней, которые

были пожертвованы на наступление от Сталинграда до Берлина.

     Не следовало и Европу освобождать,  достаточно было изгнать врага со своей

территории.  И  оставить его недобитым?  Чтобы он  быстренько зализал раны и  с

новыми силами и новыми союзниками снова обрушился на нас? Были и другие потери.

Когда  хваленый  Паттон  обделался  в   Арденнах  и   «непобедимые»  американцы

заверещали о  помощи,  наша армия двинулась в наступление на восемь дней раньше

срока.  Она заплатила десятками тысяч жизней,  чтобы спасти от позор «лучшего в

мире генерала» с  его «лучшими в  мире солдатами»,  которые так и  не научились

воевать.

     Не надо было и  Кенигсберг штурмовать,  и  Варшаву,  Будапешт,  и  Берлин.

Обойти  их  стороной,  сами  когда-нибудь сдадутся.  И  затянуть войну  еще  на

полгода,  на год!  Не это было нужно,  а  нужна была победа,  скорейшая победа,

пусть даже тяжелой ценой.  Тем  более что солдат наших не  надо было подгонять,

они сами рвались в бой, они сами стремились скорее покончить с войной, несмотря

на любые жертвы.

     Наемные писаки  скажут,  что  все  это  домыслы,  что  все  это  советская

пропаганда.  Они будут утверждать,  что солдат подгоняли сзади пулеметами,  что

они не хотели воевать и т.д. Я ничего не стану им отвечать. За меня ответит мой

отец.  Вот что написал своим родителям 6  августа 1941 года лейтенант-танкист в

свои неполные двадцать два года:

     «Возможно,  это письмо будет последним,  на войне как на воине.  Во всяком

случае,  праздновать труса не  собираюсь и  назад пятиться тоже  вряд ли  буду.

Особенно не тревожьтесь.  Ведь сейчас гибнут тысячи людей, и ни я, ни вы к лику

святых не причислены. Убьют — значит, этому быть, буду жив — еще лучше. Так или

иначе,  но надо ко всему подходить трезво и  в  панику и  в слезы не бросаться.

Будьте мужественными, что бы ни случилось. Помните, что Родина требует в минуту

опасности любых жертв. Так будьте же готовы и вы пожертвовать кое-чем»

     Не знаю,  зачем я  вступаю в эту полемику.  Хочу спросить этих «писателей»

только об  одном.  А  какое вы  имеете право судить тех,  кто уже не  может вам

ответить,  тех,  кто отдал жизнь за  то,  чтобы вы могли сегодня изгаляться над

ними?  За  это  они отдали свои жизни?  А  вы  выбирались из  окружения?  А  вы

зарывались в землю под вой пикирующих «Юнкерсов», рев танков и грохот разрывов?

А  вы слышали свист пуль над головой,  крики раненых и  стоны умирающих?  А  вы

видели толпы беженцев на дорогах,  страх и слезы в глазах женщин и детей?  А вы

видели разбитые в  щебень города и  сгоревшие села?  А  вы  нюхали,  как  горят

хлебные поля? А обоняли гарь тротила и сотен трупов на ничейной земле? Хоронили

погибших друзей?  Нет?  Так какое право имеете вы паскудить на тех, кто все это

пережил?

     Неправедно заработанные деньги  не  принесут  счастья  ни  вам,  ни  вашим

потомкам!  На  месте моих «работодателей» я  бы взял таких вот «разоблачителей»

вместе с их статейками и Перебросил их сюда,  в 41-й.  Полагаю, утопили бы их в

отхожих местах вместе с их творениями.  Впрочем, получилось бы, как в басне: «И

щуку бросили в реку».

     Это строчки из  подлинного письма отца автора,  которое сохранилось в  его

семье. Молодой командир написал его, получив приказ занять оборону на переправе

и держать ее в течение суток.

 

     Три раза мы поднимались в небо и шли на Белыничи,  coпровождая «пешек» или

«Су-2». Это только мы. Подходя  Белыничам и возвращаясь назад, мы всегда видели

больши группы наших самолетов, идущих на цель или уходящих с нее.

     Штурмовики,  «пешки»,  «Су-2»,  «Ил-4»,  «СБ»    все,  что  могло собрать

командование ВВС  фронта,  обрушилось в  этот день на  Белыничи.  Поперек горла

стало всем это  осине гнездо,  этот гадючник,  из  которого с  четкостью хорошо

отрегулированного и  смазанного механизма,  девятка за  девяткой,  как  пули из

пулемета, вылетали на наши позиции «Юнкерсы», «Хейнкели» и «Мессершмиты».

     Немцы в  сказочно короткий срок  создали в  Белыничах образцовую воздушную

базу,  которая держала в  напряжении весь  фронт,  не  давая  перевести дух  ни

наземным войскам,  ни летчикам, ни железнодорожникам, ни беженцам на дорогах. А

сколько наших пленных легло во рвы после завершения строительства!

     Истребительные  части   прикрытия   не   успевали   заправлять   самолеты,

возвращаясь на  аэродромы.  Один раз  об  этом был даже приказ командующего ВВС

фронта. Эскадрилья «И-16» поднялась на перехват без боеприпасов. В суматохе  не

успели перезарядить оружие. Пять человек виновных расстреляли. Но сделанного не

вернешь.  Девять «ишачков» сгорели в небе над Могилевом. Машины со снаряженными

лентами подъехали через десять минут после того,  как  прозвучала команда:  «На

взлет!» А ребята даже не знали, что в коробках у них пусто!

     Многочисленные разведки выявили  десятки зенитных батарей,  но  в  три,  в

четыре раза больше пряталось,  сидело на  положении «ни  гу-гу»,  ничем себя до

времени не выдавая.  Они начали работать, когда в небе над Белыничами появились

наши бомбардировщики. И как еще работать!

     Никогда —  ни  до сих пор,  ни после этого —  я  не видел такого плотного,

многослойного зенитного огня. Небо буквально горело и рвалось на куски. И через

этот ад «пешки»,   «Су-2» и  «Илы» рвались к  целям,  гибли в  огне и ничего не

могли сделать.  Ущерб, который они причиняли немцам своими бомбами и «эрэсами»,

был  несопоставим с  нашими потерями.  Губительный зенитный огонь  не  давал им

выйти  на  дистанцию эффективного удара.  Бомбы  и  снаряды  падали  с  большим

рассеиванием, а те, кто, презрев опасность, не сходил с боевого курса, так и не

сошел с него до самой земли.

     Обиднее всего было то, что мы ничем не могли помочь своим товарищам, кроме

как прикрыв их от истребителей. Каждый раз на подходе к цели нас встречали тучи

«Мессершмитов»,  которые буквально заслоняли собой небо.  Самое большее, что мы

могли выделить на подавление зениток,  это одну эскадрилью.  Капля в море! Наша

четвертая эскадрилья,  потеряв  троих  товарищей,  заставляла замолчать две-три

батареи. Но остальные свирепствовали.

     Истребители полка постоянно были связаны боем с  «мессерами»,  если только

это  можно было назвать боем.  Немцы не  принимали боя  с  нами,