Лорел Гамильтон

Обсидиановая бабочка

Анита Блейк - 9

 

"Obsidian Butterfly" 2000, перевод М. Левина

 

OCR Денис: http://mysuli.aldebaran.ru, http://www.nihe.niks.by/mysuli/

 

 

Посвящается фэнам Эдуарда, из писем и вопросов которых я поняла, что они, как и я, хотят узнать о нем побольше.

 

Уведомление автора

Тем, кто не читал романов об Аните Блейк, я хочу рассказать о мире, где происходит действие.

Он совсем как мир, где живем мы с вами, только создания ночи — вампиры, вервольфы, зомби и прочие — там не вымышлены. Они существуют. А мы сосуществуем с ними, не всегда мирно и не всегда счастливо.

А иногда приходится знакомиться с ними поближе. Слишком близко...

 

 

Глава 1

Я была залита кровью, но не своей, так что все в порядке. И не только не своей, а вообще не человеческой. Если жертвы этой ночи ограничатся только шестью курицами и козой, я смогу это пережить, и все остальные тоже. Сегодня я подняла семь трупов — даже для меня цифра рекордная.

На дорожку возле своего дома я заехала за пятнадцать минут до рассвета, и небо было еще темное и звездное. Джип я припарковала на дорожке, потому что возиться с гаражом сил уже не было. Стоял май, но погода была апрельская. В Сент-Луисе весна обычно длится два коротких дня между концом зимы и началом лета. Вчера еще задница отмерзает на улице, а сегодня уже пот градом. Но в этом году была весна, влажная и мягкая весна.

Если не считать рекордной цифры поднятых зомби, ночь была обыкновенная. Все как всегда — местному историческому обществу поднять солдата Гражданской войны, кому-то поставить последнюю подпись на завещании, сыну последний раз увидеться с притеснявшей его матерью. До тошноты я устала от адвокатов и психотерапевтов. Если бы я еще раз услышала "И какие чувства это у тебя вызывает, Джон (или Кэти, или кто там еще)?", я бы заорала. Я уже не могла видеть кого-либо, "свободно излагающего свои чувства". Хотя убитые горем родственники обычно не приходят с адвокатами на могилу. Назначенный судом юрист подтвердит, что поднятый зомби достаточно осознавал обстановку, чтобы понимать, что подписывает, а потом сам подпишет контракт как свидетель. Если зомби на вопросы отвечать не может, признаваемой законом подписи не будет. Труп должен быть "в здравом уме", чтобы подпись сочли действительной. Мне никогда не приходилось поднимать зомби, который не прошел бы установленную законом процедуру проверки на здравый ум, но такое бывает. У Джемисона, моего коллеги-аниматора из "Аниматорз инкорпорейтед", два адвоката даже подрались на могиле. Вот смеху-то было.

День выдался прохладный, и я поеживалась, направляясь к дому. Вставляя ключ в замок, я услышала, как звонит телефон. И ударила в дверь плечом, потому что никто не звонит на рассвете по пустякам. Для меня это обычно означало звонок из полиции, а звонок из полиции — осмотр места убийства. Закрыв дверь ногой, я бросилась в кухню к телефону. Щелкнул автоответчик, затих мой голос и заговорил Эдуард:

— Анита, это Эдуард. Если ты дома, возьми трубку.

Голос замолчал.

Я с разбегу затормозила (на высоких-то каблуках!), схватила трубку, въезжая в стену, и чуть не уронила телефон. Жонглируя подхваченным аппаратом, я заорала в трубку:

— Эдуард, это я! Я слушаю!

После паузы в трубке раздался тихий смех Эдуарда.

— Рада, что тебе весело. Что стряслось?

— Я звоню получить с тебя должок. Ты мне обещала помочь.

Настала моя очередь помолчать. Когда-то Эдуард прикрывал мне спину в драке с плохими парнями и привел с собой друга Харли — чтобы себе прикрыть спину. Кончилось тем, что я этого Харли убила. Вообще-то Харли пытался убить меня, но я просто оказалась расторопнее и первой убрала его. Эдуард же воспринял мой поступок как личную обиду. Очень он придирчив. Он мне предложил выбор: либо мы на расстоянии друг от друга выхватываем пистолеты и стреляемся, раз и навсегда выяснив, кто из нас лучше это умеет, либо я у него в долгу. Когда-нибудь он мне позвонит и попросит заменить Харли, прикрывая ему спину. Я выбрала второй вариант. Не хотелось мне драться с Эдуардом — если бы я согласилась, то наверняка не осталась бы в живых.

Эдуард был наемным убийцей со специализацией по монстрам: вампирам, оборотням и всем прочим. Есть такие люди, как я, которые делают это по закону, но Эдуард мало внимания обращал на закон или — смешно даже говорить — на этику. Иногда он убирал и людей, но только имеющих репутацию опасных: других наемных убийц, преступников, плохих парней (или девчонок). Эдуард никого не дискриминировал по полу, расе, религии, даже биологическому виду. Если объект был опасен, Эдуард вел на него охоту и убивал. Для этого он жил, этим он был — хищником среди хищников.

Однажды ему предложили контракт намою жизнь. Он отказался и приехал в город меня охранять, прихватив с собой Харли. Я его спросила, почему он не принял контракта. Ответ был прост: взявшись за эту работу, он убил бы только меня. Защищая меня, он перебьет гораздо больше народу.

Рассуждение вполне в духе Эдуарда.

Он почти социопат, но настолько, что это "почти" и незаметно даже. Я, быть может, один из немногих друзей, которые есть у Эдуарда, но дружить с ним — все равно что дружить с укрощенным леопардом. Пусть он хоть сворачивается у ног пушистым клубком и трется головой, тем не менее может как ни в чем не бывало перекусить тебе горло. Просто сегодня он этого не делает.

— Анита, ты еще здесь?

— Здесь, Эдуард.

— Что-то ты не рада моему звонку.

— Скажем так: я насторожилась.

Он снова засмеялся:

— Насторожилась? Нет, Анита, это не осторожность, а подозрительность.

— Ага, — согласилась я. — Так в чем тебе помогать?

— Мне нужно прикрыть спину, — сказал он.

— Что на свете произошло такого ужасного, что Смерти понадобилась помощь?

— Теду Форрестеру нужна помощь Аниты Блейк, истребительницы вампиров.

Тед Форрестер — это alter ego Эдуарда, его единственная известная мне легальная личность. Тед — охотник за скальпами, специализирующийся на противоестественных созданиях, кроме вампиров. Как правило, вампы — это статья особая, поэтому и существуют лицензированные истребители вампиров и нелицензированных истребителей прочих монстров. Может, у вампиров лучшее политическое лобби, но, как бы там ни было, прессы у них намного больше. Охотники за скальпами вроде Теда Форрестера занимают промежуточное положение между полицией и лицензированными истребителями. Работают они в основном в ковбойских и фермерских штатах, где все еще считается законным охотиться на вредных зверей и убивать их за деньги. Ликантропы в это число тоже входят. Примерно в шести штатах их можно убивать на месте, если только последующий анализ крови подтвердит, что это были ликантропы. Некоторые случаи убийств выносились на суд, их законность ставилась под сомнение, но на уровне местного законодательства ничего не изменилось.

— Так зачем я нужна Теду?

На самом деле меня обрадовало, что я нужна Теду, а не Эдуарду. Это бы значило что-нибудь незаконное, скорее всего убийство. А на хладнокровное убийство я не готова. Пока еще.

— Приезжай в Санта-Фе и узнаешь, — ответил он.

— Нью-Мексико? Санта-Фе, штат Нью-Мексико?

— Да.

— Когда?

— Сейчас.

— Я еду как Анита Блейк, истребительница вампиров, значит, могу размахивать лицензией и взять с собой свой арсенал?

— Бери с собой что хочешь, — ответил Эдуард. — Я поделюсь с тобой игрушками, когда ты приедешь.

— Я сегодня еще не ложилась. У меня есть время немного поспать до вылета самолета?

— Поспи пару часов, но приезжай сегодня к вечеру. Тела мы переместили, но постарались место преступления для тебя оставить нетронутым.

— Что за преступление? — спросила я.

— Я бы сказал "убийство", но это не совсем то слово. Бойня, резня, пытки... да, — сказал он, будто проверив мысленно это слово. — Место пытки.

— Ты меня хочешь напугать? — спросила я.

— Нет.

— Тогда прекрати этот радиоспектакль и скажи попросту, что там случилось.

Он вздохнул, и впервые в жизни я услышала в его голосе усталость.

— Десятеро пропавших без вести. Двенадцать достоверно мертвых.

— Блин, — сказала я. — Почему я ничего в новостях не слышала?

— Публикации дали "желтые" газеты. Наверное, заголовок был вроде "Бермудский треугольник в пустыне". Двенадцать погибших — это три семьи. Соседи их нашли только сегодня.

— Давно наступила смерть? — спросила я.

— Давно. Одна семья уже мертва недели две.

— Господи, как же никто не хватился их раньше?

— За последние десять лет сменилось почти все население Санта-Фе. Новых людей к нам приехало немерено. И еще полно калифорнийцев, которые держат здесь летние домики. Местные зовут приезжих "калифорникаторы".

— Остроумно, — заметила я. — А Тед Форрестер — местный?

— Да, он живет недалеко от города.

Меня проняла дрожь любопытства — с ног до волос на голове. Эдуард был человек необычайно таинственный. Я о нем на самом деле ничего не знала.

— Это значит, что я узнаю, где ты живешь?

— Ты остановишься у Теда Форрестера, — ответил он.

— Но ведь это ты Тед, Эдуард. И я буду жить у тебя в доме?

Он чуть помолчал, потом сказал:

— Да.

Вдруг вся эта поездка показалась мне куда заманчивей. Увидеть дом Эдуарда, заглянуть в его личную жизнь — если только она есть. Что может быть лучше?

Только одно меня беспокоило.

— Ты сказал, что жертвами были семьи. Дети тоже?

— Странно, но нет, — ответил он.

— Слава богу за маленькую милость!

— У тебя всегда была к детишкам слабость, — сказал Эдуард.

— А тебя в самом деле не трогает вид мертвых детей?

— Нет, — ответил он.

Секунду или две я только слушала его дыхание. Я знала, что Эдуарда ничто не трогает. Ничто не волнует. Но дети... все мои знакомые копы терпеть не могут осмотра места преступления, если жертва — ребенок. Это затрагивает за живое что-то глубоко личное. Даже тем, у кого нет детей, трудно. И то, что Эдуарду оно по барабану, было не по барабану мне.

— А меня трогает.

— Я знаю один из твоих основных недостатков. — В его голосе звучала едва уловимая нотка юмора.

— Одно то, что ты социопат, а я нет, вызывает во мне величайшую гордость.

— Тебе, Анита, вовсе не обязательно быть социопатом, чтобы прикрыть мне спину. Мне просто нужен стрелок, а ты — стрелок. При необходимости ты убиваешь так же легко, как я.

Я не стала спорить, потому что не могла. И решила сосредоточиться на свершившемся преступлении, а не на собственном моральном смятении.

— Итак, Санта-Фе — город с большим и проходным населением.

— Не то чтобы проходным, — сказал Эдуард, — но мобильным, весьма мобильным. Очень много туристов, и большинство живут здесь по шесть месяцев в году.

— Значит, никто не знает своих соседей, — сказала я, — и не будет волноваться, если несколько дней никого из них не увидит.

— Вот именно.

Голос Эдуарда был ровен, пуст, но в нем угадывалась какая-то струйка утомленности, а сквозь нее просачивалась еще какая-то интонация.

— Ты думаешь, что есть еще тела, которых пока не нашли, — сказала я, а не спросила.

Он секунду помолчал, потом спросил:

— Ты так решила по моему голосу?

— Ага.

— Боюсь, что мне это не нравится. Ты слишком хорошо умеешь меня читать.

— Извини, постараюсь смирить свою интуицию.

— Не трудись. Интуиция — это одна из вещей, которые так долго сохраняют тебе жизнь.

— Это у тебя шуточки насчет женской интуиции?

— Нет. Это я хочу сказать, что ты действуешь от живота, от эмоции, а не от головы. Это и сила твоя, и слабость.

— Слишком мягкосердечна?

— Бывает. А бывает, ты внутри такая же мертвая, как я.

Услышав от него такую характеристику, я почти испугалась. Даже не того, что он включил меня в свою компанию, а того, что он знает: в нем что-то умерло.

— И ты никогда не тоскуешь по утраченному? — спросила я. За всю историю нашего общения этот мой вопрос был наиболее близок к тому, что можно назвать личным.

— Нет. А ты?

Я на минуту задумалась, хотела было автоматически произнести "а я — да", но остановилась. Между нами всегда должна быть правда.

— Думаю, что и я нет.

Он издал какой-то тихий звук, почти что смех.

— Вот это наша девушка!

Я была и польщена, и как-то непонятно разозлилась, что он назвал меня "наша девушка". Когда не знаешь, как себя вести, займись работой.

— Что там за монстр, Эдуард? — спросила я.

— Понятия не имею.

Вот тут я запнулась. Эдуард за противоестественными негодяями охотится дольше меня. Он знает монстров почти так же хорошо, как я, и мотается по всему свету, убивая их, а потому на собственном опыте знает то, о чем я только читала.

— Что значит — понятия не имеешь?

— Я никогда не видел, чтобы кто-то или что-то убивало таким образом, Анита.

Никогда раньше я не слышала этого глубоко скрытого чувства — страха. Эдуард, которого вампы и оборотни прозвали Смерть, боялся. Очень плохой признак.

— Эдуард, ты потрясен. Это на тебя не похоже.

— Погоди, пока увидишь жертв. Я сохранил для тебя фотографии и с других мест преступления, но последнее оставил нетронутым — тоже для тебя.

— А как это ты сумел заставить местных копов натянуть желтую ленту вокруг места преступления, да еще не снимать ее и дожидаться меня, лапушки?

— Местные копы Теда любят. Рубаха-парень — старина Тед. И если он им сказал, что от тебя может быть польза, они верят.

— Тед Форрестер — это ты. И ты никак не "рубаха-парень".

— Это не я, это Тед, — ответил он пустым голосом.

— Твоя тайная личность, — сказала я.

— Ага.

— Ладно, я прилечу сегодня в Санта-Фе после обеда или рано вечером.

— Лучше давай в Альбукерк, я тебя встречу в аэропорту. Только позвони и скажи, в котором часу.

— Я могу машину арендовать.

— Я все равно буду в Альбукерке по другим делам. Нет проблем.

— Что ты от меня утаиваешь? — спросила я.

— Я? Утаиваю?

В его деланном изумлении слышалась веселая нотка.

— Ты вообще таинственная личность и любишь держать секреты. Это дает тебе ощущение власти.

— Правда? — спросил он с интересом.

— Правда.

Он тихо засмеялся.

— Может, и дает. Закажи себе билет и позвони мне, когда прилетает твой рейс. А сейчас мне пора.

Он понизил голос, будто в комнату кто-то вошел.

Я не спросила, зачем торопиться. Десятеро пропавших без вести, двенадцать достоверно мертвых.

Торопиться надо. Я не спросила, будет ли он ждать моего звонка. Эдуард, никогда ничего не боящийся, испуган. Будет ждать как миленький.

 

 

Глава 2

Оказалось, что единственный рейс, на который еще остались билеты, вылетал в полдень, так что у меня было около пяти часов, чтобы поспать и мчаться в аэропорт. И еще я пропустила занятия по кенпо — это такой вид карате, который я месяца полтора назад начала изучать. И с удовольствием предпочла бы очутиться в зале, а не в самолете. Терпеть не могу летать, и последнее время мне это приходилось делать чертовски много. Привычка притупила ужас, но фобия все равно осталась. Противно сидеть в самолете, который ведет кто-то, кого я вообще не знаю и лично не проверила на наркотики. Я вообще не слишком склонна доверять кому бы то ни было.

Авиакомпании тоже доверчивостью не отличаются. Провезти на самолете скрытое оружие — это бочка геморроя. Сначала мне пришлось прослушать двухчасовой курс федерации гражданской авиации о правилах провоза скрытого оружия в самолете. И получить свидетельство, что я этот курс прослушала, — без него меня не пустили бы на борт. Еще у меня было письмо, сообщающее, что я нахожусь при исполнении официального задания, для которого мне необходимо иметь при себе ствол. Сержант Рудольф (Дольф) Сторр из Региональной Группы Расследования Противоестественных Событий сделал мне факс на бланке группы с потрясающим понтом. Мне нужно было что-то от настоящего полицейского, чтобы легитимизировать мой статус. Если бы я действительно летела по делу полиции, даже если бы Дольф не участвовал в нем прямо, он бы дал мне все что нужно, как обычно и делал. А если Эдуард попросил бы меня помочь ему в неофициальном (читай — незаконном) деле, я бы к Дольфу и не сунулась. Олицетворенный Закон и Порядок не слишком обожал Эдуарда, он же Тед Форрестер. Слишком часто Тед оказывался там, где на земле валялись трупы. И потому Дольф ему не особо доверял.

В окно я не глядела. Я читала и пыталась себя уговорить, что я просто в очень тесном автобусе. Давно уже я решила, что летать не люблю еще и из-за клаустрофобии. Набитый до отказа "Боинг-727" — это действительно настолько замкнутое пространство, что дышать трудно. Включив вентилятор над сиденьем, я стала читать — Шерон Шинн. В нее я верила — она сможет удержать мое внимание даже на высоте нескольких сотен футов над землей, когда лишь тонкий слой металла отделяет меня от вечности.

Так что я не могу вам рассказать, как выглядит Альбукерк с птичьего полета, а дорожка, которая вела в аэропорт от самолета, ничем не отличалась от других таких же. Даже в туннеле ощущался жар, невидимой рукой давящий сквозь пластик. В Сент-Луисе могла быть весна, но в Альбукерке уже наступило лето. Я стала выискивать в толпе Эдуарда и посмотрела мимо него, пока сообразила, что это он. Я почти не узнала его сразу, потому что он был в шляпе. Ковбойской шляпе с затянутым за ленту пучком перьев, но вообще-то шляпа была изрядно поношенной. Поля с обеих сторон загибались вверх, будто Эдуард все время ломал жесткую материю, пока она не приняла новую форму под воздействием настойчиво мнущих ее рук. Рубашка белая, с короткими рукавами, какие продаются в любом универмаге. И к ней — темно-синие джинсы, с виду новые, а также пара походных ботинок, которую обновкой никак не назовешь.

Походные ботинки? У Эдуарда? Он никогда не производил впечатление сельского парня — истинный городской житель. Но вот он стоит и чувствует себя вполне комфортно. Однако никакого сходства с Эдуардом не было, пока я не глянула ему в глаза. Заверни его во что угодно, замаскируй как хочешь, одень как Принца в "Спящей Красавице" из Диснейленда, но загляни только ему в глаза — заорешь и дашь деру.

Они были синие и холодные, как зимнее небо. С этими белокурыми волосами, с утонченной бледностью Эдуард был олицетворением БАСПа.* И умел выглядеть безобидно, если хотел. Актер он был превосходный, но глаза его выдавали, когда он не заботился придать им нужное выражение. Они очень затруднялись выполнять функцию зеркала души, поскольку таковой не было у Эдуарда.

* Белый англосаксонский протестант, принадлежащий к привилегированному классу (или истинный американец).

Он улыбнулся мне, и глаза его оттаяли, словно тронутые слабой теплотой. Он был рад меня видеть, неподдельно рад — насколько вообще мог бы обрадоваться кому-либо. И это тревожило, потому что Эдуард главным образом любил меня потому, что вместе мы всегда убивали больше народу, чем в одиночку. По крайней мере я. Насколько я понимаю, Эдуард вполне мог косить целые армии и когда меня нет.

— Привет, Анита!

— Привет, Эдуард.

Улыбка расплылась до ушей.

— Кажется, ты не рада меня видеть?

— Меня тревожит, Эдуард, что ты так рад мне. С моим приездом ты почувствовал облегчение, и это меня пугает.

Улыбка растаяла, и вся доброжелательность, гостеприимство, веселье утекли прочь с его лица, как вода из треснувшего стакана — досуха.

— Это не облегчение, — сказал он слишком безразличным голосом.

— Ври больше, — ответила я. Хотела сказать это тихо, но шум аэропорта был как океанский прибой — громкий и неумолчный.

Он посмотрел на меня своими безжалостными глазами и слегка кивнул, признал, что ему стало легче, когда я прилетела. Может, он бы и выразил это словами, но вдруг рядом с ним появилась женщина. Она улыбнулась, руки ее обхватили Эдуарда и прижали к себе. Выглядела она на тридцать с чем-то, старше Эдуарда с виду, хотя его точный возраст я не бралась бы определить. Короткие каштановые волосы, деловая прическа, но ей она шла. Почти без косметики, но все равно красива. Морщинки у глаз и около губ заставили меня добавить ей еще лет десять. Она была пониже Эдуарда, выше меня, но все равно маленькая, хотя слабой не казалась. Загара на ней было больше, чем требовалось бы для здоровья, что, наверное, и объясняло морщины на лице. Но в ней чувствовалась спокойная сила, когда она улыбнулась мне, держа Эдуарда под руку.

Джинсы на ней сидели очень аккуратно, наверняка она их гладила, белая безрукавка была с таким вырезом, что пришлось надевать кружевной топ, а в руках она держала коричневую сумочку величиной почти с мой саквояж. На миг я подумала, что Эдуард и ее встретил с самолета, но что-то было в ней слишком свежее, неспешное. Нет, она не сошла сейчас с самолета.

— Я Донна. А ты, наверное, Анита. — Она протянула руку, и я ее пожала. Рукопожатие у нее было твердым, и рука не вялой. Рабочая рука. И она знала, как пожимать руки. Редко кто из женщин владеет этой наукой. Она мне сразу понравилась, инстинктивно, и так же сразу я не поверила этому чувству.

— Тед мне много о тебе рассказывал, — сказала Донна.

Я поглядела на Эдуарда. Он улыбался, и даже глаза у него смеялись. Выражение всего его лица, поза изменились полностью. Он чуть ссутулился, улыбка стала ленивой, он просто излучал шарм рубахи-парня. "Оскара" ему за лучшую роль — будто он с кем-то кожей поменялся.

Я поглядела на Эдуарда-Теда и переспросила:

— Он тебе много обо мне рассказывал?

— О да! — произнесла Донна, беря меня за руку выше локтя, но не выпуская Эдуарда. Наверняка она любит прикосновения. Мои друзья-оборотни приучили меня к этим постоянным ощупываниям, но все равно я не слишком это любила. Какое, черт побери, имеет отношение Эдуард — то есть Тед — к этой женщине?

Эдуард заговорил, слегка растягивая слова по-техасски, будто это был почти забытый старый акцент. У самого Эдуарда никакого акцента не было. Голос чистейший и практически неопределимый, в нем совершенно не чувствовалось языковых интонаций тех мест, где Эдуард бывал, и тех людей, с которыми он общался.

— Анита Блейк, я рад представить вам Донну Парнелл, мою невесту.

Челюсть у меня отвалилась до пола, и я так и уставилась на Эдуарда. Обычно я стараюсь вести себя утонченнее... черт с ним, хотя бы вежливее. Я знала, какое удивление — да что там, шок — выражалось на моем лице, но ничего не могла поделать.

Донна рассмеялась, и это был хороший смех, теплый и чуть сдавленный, смех доброй мамочки. Она стиснула руку Эдуарда:

— Тед, ты был прав. Чтобы видеть ее реакцию, стоило приехать.

— Я ж тебе говорил, лапонька, — сказал Эдуард, приобнимая ее за плечи, и влепил ей поцелуй в макушку.

Я захлопнула рот и попыталась прийти в себя. И только смогла промямлить:

— Это... потрясающе. Я на самом деле... я... — Наконец я протянула руку и сказала: — Поздравляю.

Но улыбнуться не смогла.

Донна воспользовалась рукопожатием, чтобы притянуть меня в объятия.

— Ты ни за что не поверишь, но Тед говорил, что он все-таки решился полезть в петлю. — Она опять обняла меня и засмеялась. — Боже мой, девонька, я никогда не видела, чтобы человек так ошалел.

И вновь вернулась в объятия Эдуарда, к его улыбающемуся лицу Теда.

Мне в актерском ремесле до Эдуарда куда как далеко. Понадобились годы, чтобы выработать каменную морду, а уж насчет лгать выражением лица и жестами и речи не было. Так что я сохранила непроницаемое лицо и попыталась глазами показать Эдуарду, что жду от него объяснений.

Чуть отвернувшись от Донны, он улыбнулся мне своей легкой заговорщицкой улыбкой. Это еще сильнее меня взбесило. Эдуард радовался своему сюрпризу, черт бы его подрал!

— Тед, что за манеры! Возьми у нее сумку, — сказала Донна.

Мы с Эдуардом уставились на небольшой саквояж, который я держала в левой руке. Он выдал мне улыбку Теда, но реплика принадлежала Эдуарду:

— Анита предпочитает носить свой груз сама.

Донна посмотрела на меня так, будто этого не могло быть. Возможно, она не так сильна и независима, как кажется с виду, или еще лет на десять старше, чем мне показалось. Другое, понимаете ли, поколение.

— Тед правду говорит, — сказала я, чуть излишне подчеркнув голосом его имя. — Я сама ношу свой багаж.

Донна посмотрела так, будто хотела исправить мое очевидное заблуждение, но вежливость помешала. Это выражение лица (но не молчание) напомнило мою мачеху Джудит и увеличило возраст Донны где-то за пятьдесят. Либо она чудесно сохранившаяся женщина пятидесяти с чем-то, сорока с чем-то, либо ей тридцать с чем-то, а морщины от солнца ее старят. Совершенно непонятно.

Они зашагали по залу ожидания передо мной рука об руку. Я пошла за ними, но не потому, что саквояж был слишком тяжел, просто мне надо было прийти в себя. Я видела, как Донна утыкается головой в плечо Эдуарда, поворачивается к нему лицом, улыбается, сияет. Эдуард-Тед нежно наклонял к ней лицо и что-то шептал, а она смеялась.

Меня аж замутило от всего этого. Что позволяет себе Эдуард, как он обращается с этой женщиной? Или она тоже наемный убийца и столь же хорошая актриса? Почему-то я в это не верила. А если она действительно та, кем кажется — женщина, влюбленная в Теда Форрестера, которого вообще нет на свете, — то я, фигурально говоря, готова была набить Эдуарду морду. Как он мог втянуть ни о чем не подозревающую женщину в свою легенду? Или (и эта мысль показалась дикой) Эдуард-Тед действительно влюблен? Десять минут назад я бы сказала, что он не способен на глубокие чувства, но сейчас... сейчас я вообще ничего не понимала.

Аэропорт Альбукерка был исключением из выведенного мною правила, что все аэропорты выглядят одинаково и не определишь, в какой части страны и даже мира находишься — ты просто в аэропорту. Если есть какие-то декорации, то они обычно берутся из другой культуры, как те морские пейзажи, что висят в барах, расположенных вдали от моря. Но здесь было по-другому. Во всем ощущался привкус юго-запада. Многоцветная мозаика или живопись с доминирующей бирюзой или кобальтом украшала почти все лавки и киоски. На полпути от самолета до входа в аэропорт стояла небольшая палатка, в которой продавались изделия из серебра. Толпа осталась позади, и шум вместе с нею. Мы вышли в мир почти звенящей тишины, окруженной белыми-белыми стенами и огромными окнами. Альбукерк раскинулся за этими окнами плоской равниной в кольце черных гор, похожих на театральные, в чем-то нереальные декорации. Жар давил даже при работающем кондиционере — то есть не было по-настоящему душно, но ты мог себе представить, каково это на самом деле. Вокруг совсем чужой пейзаж, отчего я еще острее чувствовала, что брошена на произвол судьбы. Единственное, что мне нравилось в Эдуарде, так это его способность никогда не меняться. Он был таким, каким был, и вот сейчас по-своему, по-извращенному надежный, Эдуард подал мне такой крученый мяч, что отбивай как хочешь.

Донна остановилась и повернулась, увлекая за собой Эдуарда.

— Анита, это слишком тяжелая сумка. Пожалуйста, позволь Теду ее понести. — И она добродушно подтолкнула его в мою сторону.

Эдуард направился ко мне. Даже походка у него стала переваливающейся, как будто он много времени проводил в седле или на лодке. А с лица не сходила улыбка Теда, только глаза выглядывали из-под маски. Мертвые глаза, пустые, и любовь не сияла в них. Черт бы его побрал. Он действительно наклонился вперед, и его ладонь стала смыкаться над моими пальцами и ручкой сумки.

— Не смей! — прошипела я, вложив в это слово всю свою злость.

У него чуть округлились глаза, и он знал, что я говорю не только о сумке. Выпрямившись, он обратился к Донне:

— Она от моей помощи отказывается.

Он чуть подчеркнул слово "моей".

Она укоризненно цокнула языком и подошла к нам.

— Ну не будь упрямой, Анита. Пусть Тед тебе поможет.

Я посмотрела на нее, зная, что беспристрастным мое лицо не назовешь, совсем сменить его злое выражение я не могла.

Донна чуть удивленно подняла брови.

— Я тебя чем-нибудь обидела?

Я покачала головой:

— Нет, я на тебя не сержусь.

Она обернулась к Эдуарду:

— Милый Тед, кажется, она на тебя сердится.

— Думаю, ты права. — Глаза у него снова искрились любовью и весельем.

Я попыталась спасти положение:

— Да нет, просто Тед должен был мне сказать о вашей помолвке. Я не люблю сюрпризов.

Донна склонила голову набок, посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Хотела было что-то сказать, но передумала.

— Ладно, я постараюсь со своей стороны не преподносить тебе больше сюрпризов.

Она чуть плотнее прижалась к руке Эдуарда, и взгляд ее карих глаз стал чуть менее дружелюбным.

Я поняла, вздохнув, что Донна теперь решила, будто я ревную. Слишком сильной была моя реакция для дружеских и деловых отношений. Я не могла сказать ей, что именно мне не нравится, поэтому и смолчала. Пусть лучше она думает, что у нас с Тедом что-то было, чем узнает правду. Видит Бог, ей предпочтительнее принимать нас за бывших любовников. Она любила не существующего реально человека, даже если и опиралась на самую что ни на есть настоящую руку.

Я крепче сжала ручку сумки и двинулась к выходу, шагая рядом с Донной. Ей было бы неловко, если бы я шла сзади, поэтому я с ними поравнялась. Я и в лучшие времена не слишком умею поддерживать светскую беседу, а сейчас и подавно ничего не приходило в голову, поэтому наше молчание становилось все тягостнее для меня и для Донны. Для нее — потому что она по натуре своей была женщиной общительной. Для меня — потому что я знала, как мучительно для нее такое молчание, и не хотела усугублять неловкость сложившейся ситуации.

Она прервала молчание первой.

— Тед мне говорил, что ты — аниматор и охотник на вампиров.

— Я предпочитаю слово "истребитель", но он прав. — И в отчаянной попытке быть вежливой я спросила: — А чем ты занимаешься?

Она наградила меня ослепительной улыбкой, которая выделила складки с обеих сторон тонких и чуть-чуть напомаженных губ. Я обрадовалась, что на мне нет косметики: может быть, это убедит ее, что я не охочусь за Эдуардом-Тедом.

— У меня магазин в Санта-Фе.

— Она продает аксессуары для экстрасенсов, — добавил Эдуард, улыбнувшись мне поверх ее головы.

Мне стоило труда сохранить невозмутимое выражение лица.

— А какие аксессуары?

— Хрустальные шары, карты таро, книги — в общем, полный набор всего.

Я хотела сказать: "Ты же не экстрасенс", но промолчала. Мне встречались люди, убежденные, что у них есть парапсихический талант, которого на самом деле не было. Если Донна из тех, кто умеет себя обмануть, зачем мне прокалывать этот мыльный пузырь? Поэтому я сказала:

— И в Санта-Фе такие вещи хорошо идут?

— О, у нас было полно лавок вроде моей, "Новый век" в Санта-Фе пошел на ура, но потом налоги на недвижимость взлетели до небес, и почти все новые экстрасенсы переехали дальше в горы, в Таос. За последние лет пять энергия в Санта-Фе поменялась. Она по-прежнему положительна, но в Таосе теперь лучше. Не знаю почему.

Она говорила об "энергии" как об общепризнанном факте и не пыталась объяснять, будто я и так пойму. Она придерживалась общего мнения, что если ты зарабатываешь на жизнь поднятием мертвых, то ты и в других областях тоже экстрасенс. Часто так оно и есть, но не всегда. То, что, по ее словам, является энергией, я называла ощущением места. У некоторых мест есть ощущение, хорошее или плохое, бодрящее или опустошающее. Старая идея genius loci продолжала жить и процветать в новом веке под иным именем.

— А карты ты читаешь? — спросила я. Это был вежливый способ узнать, верит ли она, что у нее есть сила.

— О нет, — ответила Донна. — У меня очень малые способности. Мне бы хотелось читать по картам или хрусталю, но я всего лишь умею их хранить. Мой талант в этой жизни — помогать другим открывать свою силу.

Похоже было на слова психотерапевта, который верит в прошлые жизни. Я достаточно встречала их у могил, чтобы знать этот жаргон.

— Значит, ты не экстрасенс? — спросила я, просто чтобы убедиться, что она это знает.

— Совсем не экстрасенс. — Она мотнула головой, подчеркивая свои слова, и я заметила, что у ее золотых сережек форма египетского креста.

— Вообще-то большинство тех, кто идет в этот бизнес, экстрасенсы.

Она вздохнула:

— Экстрасенс, к которой я сейчас хожу, говорит, что в этой жизни я блокирована, потому что в прошлый раз злоупотребила своим даром. Она говорит, что в следующий раз магия будет мне доступна.

Ей все-таки кажется, что я верю в реинкарнацию и в психотерапию прошедшей жизни — из-за моей профессии. Или же Эдуард-Тед врал ей насчет меня просто ради собственного удовольствия. Однако я не стала говорить, что я христианка и в реинкарнацию не верю. В конце концов, на планете больше религий, верящих в реинкарнацию, чем не верящих. Кто же я такая, чтобы придираться?

И все же я не смогла удержаться от еще одного вопроса:

— А с Тедом вы в прошлой жизни были знакомы?

— Нет, на самом деле его порода для меня новая, хотя Бренда говорит, что его душа очень стара.

— Бренда — это твой экстрасенс?

Она кивнула.

— Насчет старой души я с ней согласна, — сказала я.

Эдуард посмотрел на меня через ее голову так, чтобы она не видела. Взгляд был подозрительным.

— Ты не почувствовала, как он резонирует? Это Бренда так называет. В присутствии Теда у нее в голове будто гудит огромный тяжелый колокол.

"Уж скорее тревожный набат", — подумала я. А вслух сказала:

— За всю жизнь порой можно обременить свою душу.

Она с досадой посмотрела на меня. Донна не была глупа, в ее карих глазах светился разум, но она была наивна. Донна хотела верить, поэтому и становилась легкой добычей лжецов определенного толка — вроде экстрасенсов и таких мужчин, как Эдуард, которые выдают себя за других.

— Я бы хотела до отъезда познакомиться с Брендой, — сказала я.

Эдуард вытаращил глаза, пока Донна его не видела.

А Донна довольно улыбнулась.

— Я с удовольствием вас познакомлю. Она никогда в жизни не видела аниматора и будет на седьмом небе от счастья.

— Это точно, — согласилась я. Я хотела увидеть Бренду и убедиться, действительно она экстрасенс или просто шарлатанка. Если она заявляет о способностях, которыми не обладает, то я разоблачу ее за такое преступное деяние. Терпеть не могу, когда самозваные экстрасенсы злоупотребляют доверием людей. Меня всегда удивляет, сколько жуликов умудряются процветать, когда вокруг полно настоящих талантов.

Мы проходили мимо ресторана, отделанного синими и темными плитками с цветочками вроде маргариток. На одной стене была фреска, изображающая испанских конкистадоров и индейцев в набедренных повязках. Я несла сумку достаточно легко — сказались тренировки со штангой.

У стены стояли таксофоны.

— Давай-ка я еще раз попробую позвонить детям, — сказала Донна, поцеловала Эдуарда в щеку и пошла к таксофонам, прежде чем до меня дошло.

— Детям? — спросила я.

— Да, — ответил он, тщательно выбирая интонацию.

— Сколько?

— Двое.

— Возраст?

— Мальчику четырнадцать, девочке шесть.

— А где отец?

— Донна вдова.

Я посмотрела на него, и взгляда было достаточно.

— Нет, это не моя работа. Она овдовела до нашего знакомства.

Я шагнула к нему, повернулась так, чтобы Донна не видела моего лица.

— Что за игру ты затеял, Эдуард? У нее дети, и она в тебя так влюблена, что у меня слова в глотке застревают. Что ты о себе думаешь?

— Донна и Тед встречаются около двух лет. Они любовники. Она ожидала от него предложения, и потому он его сделал.

На лице Теда блуждала улыбка, но голос был абсолютно деловым и лишенным эмоций.

— Ты говоришь так, будто Тед — это кто-то другой, Эдуард.

— Тебе уже надо называть меня Тедом, Анита. Я тебя знаю: если ты не выработаешь привычку, то забудешь.

Я шагнула к нему, понизив голос до яростного шепота:

— Хрен с ним, с именем! Он — это ты, и ты помолвлен. Ты собираешься на ней жениться?

Он едва заметно пожал плечами.

— Черт побери, — сказала я. — Это невозможно! Ты не можешь жениться на этой женщине!

Он расплылся в улыбке, обошел меня и протянул руки к Донне. Поцеловав ее, он спросил:

— Как там ребята?

Он обнял ее за плечи, повернув ко мне спиной. У него было спокойное лицо Теда, но глаза предупреждали меня: "Не перегибай палку". Почему-то это было для него важно.

Донна повернулась ко мне, и я изо всех сил придала лицу спокойное выражение.

— О чем это вы так горячо шептались?

— О деле, — сказал Эдуард.

— Фи, — скривилась Донна.

Я приподняла брови, глядя на Эдуарда. "Фи"? Самый опасный человек из всех, кого я знаю, помолвлен с женщиной, которая способна сказать "фи". Жуть какая-то.

Тут Донна вытаращила глаза:

— А где твоя сумочка? В самолете забыла?

— Я ее с собой не взяла. У меня есть карманы и вот эта сумка.

Донна уставилась на меня так, будто я вдруг заговорила на иных языках.*

* В день Пятидесятницы апостолам явились с неба разделяющие языки, и каждый в народе с изумлением услышал от них собственное наречие.

— Боже мой, я бы не знала, что делать без этого убоища, которое я с собой таскаю. — Она повернула сумочку так, что та оказалась перед ней. — Я такая барахольщица!

— А где твои дети? — спросила я.

— У соседей. Это пожилая пара, и они просто на удивление ладят с моей девочкой, с Бекки. — Она нахмурилась. — Конечно, сейчас Питер всем недоволен. — Она глянула на меня. — Питер — это мой старший. Ему четырнадцать, и он решил использовать свой возраст как возмездие. Мне все говорили, что с подростками трудно будет, но мне даже не снилось, как трудно.

— Он попал в плохую компанию?

— Да нет. То есть не влез ни во что криминальное. — Это она добавила несколько поспешно. — Но он просто перестал меня слушать. Две недели назад он должен был прийти из школы домой и присмотреть за Бекки. А вместо этого он поехал к какому-то другу. Когда я закрыла магазин и пришла домой, то никого не обнаружила и не знала, кто из них где. Хендерсоны уехали, так что Бекки у них не было. Господи, я чуть не свихнулась. Ее взяли другие соседи, но если бы их тоже не оказалось дома, ей пришлось бы часами бродить вокруг! Питер, когда приехал, даже не извинился. А я уже успела внушить себе, что его украли, что он лежит где-то мертвый в канаве. А он входит такой неспешной походкой как ни в чем не бывало.

— Он до сих пор под домашним арестом? — спросила я.

Она кивнула с очень суровым лицом:

— Можешь не сомневаться. На месяц. И я отобрала у него все права и привилегии, какие только можно.

— А что он думает насчет того, что вы с Тедом хотите пожениться? — Садистский вопрос, и я это знала, просто не могла сдержаться.

Вид у Донны был действительно страдающий.

— Наши планы ему не по душе. Не по душе?

— Ну, ему же четырнадцать, и он мальчик, — сказала я. — Его долг — охранять свою территорию от других самцов.

— Боюсь, что так, — кивнула Донна.

Тед ее обнял:

— Лапонька, все будет путем. Мы с Питом придем к пониманию. Ты не волнуйся.

Мне не понравились слова Эдуарда. Я смотрела ему в лицо, но ничего не могла разглядеть за маской Теда. Будто он время от времени исчезал в своем alter ego. Я и часа тут не пробыла, а его игра в Джекила и Хайда уже начинала меня доставать.

— У тебя есть еще чемоданы? — спросил Эдуард.

— Конечно, есть! — ответила вместо меня Донна. — Она же женщина!

Эдуард хохотнул — скорее это был его собственный смех, а не Теда. Тихий и циничный звук, который заставил Донну поднять на него глаза, а меня почувствовать себя лучше.

— Анита не похожа ни на одну женщину, которую ты видела.

Донна глянула на него еще раз. Эдуард специально сказал именно так. Он поймал ее на ревности, как и я, и теперь играл на этом. Таким образом он мог объяснить мою странную реакцию на помолвку без риска разрушить свою легенду. Наверное, его можно было понять, но он тем самым еще и намекал на мое недостаточно светское поведение. Он настолько дорожил своей легендой, что был готов дать Донне думать о нас как о бывшей паре. Ни у Эдуарда, ни у меня не было за всю нашу жизнь ни единой романтической мысли насчет друг друга.

— Есть у меня багаж, — сказала я.

— Вот видишь? — Донна потянула его за руку.

— Все стволы в сумку не влезли бы.

Донна осеклась, обращаясь к Эдуарду, потом медленно обернулась ко мне. Мы с Эдуардом остановились, потому что остановилась она. Глаза у Донны были чуть расширены, и, кажется, у нее перехватило дыхание. Она смотрела на меня, но не в лицо. Будь она мужчиной, я бы могла сказать, что она уставилась на мою грудь, но на самом деле она не на нее смотрела. Проследив за ее взглядом, я увидела, что куртка у меня чуть отошла назад слева и виден пистолет. Наверное, это случилось, когда я поправляла сумку на эскалаторе. Небрежно с моей стороны. Обычно я очень осторожна и на публике свой арсенал не показываю. Я передвинула сумку, и куртка закрыла кобуру, как упавший на место занавес.

Донна коротко вздохнула, заморгала и посмотрела мне в лицо.

— У тебя в самом деле пистолет. — Голос был несколько удивленный.

— Я же тебе говорил, что она без него не ходит, — сказал Эдуард.

— Знаю, знаю... я просто никогда не видела женщину, которая... ты так же легко убиваешь, как Тед?

Очень разумный был вопрос. Значит, она больше внимания обращает на настоящего Эдуарда, чем я о ней думала. И потому я ответила честно:

— Нет.

Эдуард прижал ее к себе, предупреждая меня взглядом поверх ее головы:

— Анита не считает, что оборотни — животные. Она думает, что их можно исправить. Поэтому она иногда бывает слишком щепетильна.

Донна пристально смотрела на меня:

— Моего мужа убил вервольф. Убил на глазах у нас с Питером. Питеру было всего восемь.

Я не знала, какой реакции она ожидает, и потому не отреагировала. Лицо мое выражало заинтересованность, но никак не потрясение.

— А как вы спаслись?

Она медленно кивнула, поняв вопрос. Вервольф разорвал ее мужа на глазах жены и сына, но они остались живы, а муж — нет. Что-то произошло, что-то, что спасло их.

— Джон, мой муж, зарядил ружье серебряной дробью. При нападении он ружье выронил. Он ранил оборотня, но легко. — Взгляд у нее стал отрешенным, она вспоминала. Мы стояли в светлом зале аэропорта — три человека, окруженных тишиной и приглушенными голосами, а Донна не сводила с нас округлившихся глаз. Ни к чему было смотреть на Эдуарда, я и так знала, что у него такое же бесстрастное лицо, как у меня. Она замолчала, ужас в ее взгляде далеко еще не померк, и это говорило о том, что худшее впереди. По крайней мере для нее. Во всяком случае, из-за чего-то она по-прежнему испытывала чувство вины.

— Джон только за неделю до этого показал Питеру, как стрелять. Он был такой маленький, но я позволила ему взять ружье. Позволила ему застрелить монстра. Я позволила ему стоять перед этой тварью, а сама скорчилась на полу, не в силах шевельнуться.

Вот в чем был истинный ужас для Донны. Она допустила, чтобы маленький сын ее защитил. Позволила ребенку взять на себя взрослую роль защитника перед лицом кошмара. Она провалила главное испытание своей жизни, а Питер выдержал экзамен на взрослость в самом нежном возрасте. Неудивительно, что он ненавидит Эдуарда. Он заслужил право быть мужчиной в доме. Заслужил кровью, а теперь его мать хочет выйти замуж второй раз. А вот фиг ей.

Донна повернула ко мне измученные глаза. Она заморгала, будто с болезненным усилием выдергивала себя из прошлого. Она никак не примирилась с трагическим случаем, иначе бы он так живо не напоминал о себе. Когда наступает примирение, то о самом страшном горе рассказываешь без эмоций, так, будто оно стряслось с кем-то другим. Но даже смирившись, можешь поведать о минувшей истории, как об интересном происшествии. Я встречала копов, которые лишь в пьяном виде могли выдать в разговоре боль о пережитой трагедии.

Донна страдала, Питер страдал. Эдуард не страдал. Я посмотрела на него, мимо искаженного болью лица Донны. Он уставился на меня пустыми глазами спокойного, выжидающего хищника. Как он смеет вот так влезать в чужую жизнь! Как смеет усугублять их страдания! Ведь как бы теперь ни повернулось, женится он или нет, они будут страдать. Все будут страдать, кроме Эдуарда. Хотя, быть может, тут я могла бы вмешаться. Если он испоганил жизнь Донне, я смогу испоганить жизнь ему. Ага, эта идея мне нравилась. Устрою я дождь над его парадом!

Наверное, мой замысел отразился у меня в глазах, потому что Эдуард чуть прищурился, и на миг я ощутила в позвоночнике холодок, который он умел навевать одним своим взглядом. Он был очень опасен, но ради защиты этой семьи я проверю, какова степень его угрозы, а заодно и моей тоже. Наконец-то Эдуард нашел, чем достать меня настолько, чтобы я нажала бы на кнопку, которую не хотела трогать. Он должен оставить в покое Донну и ее семью. Должен уйти из их жизни. И я заставлю его это сделать, а не то... Когда имеешь дело с Эдуардом, есть единственное "а не то". Смерть.

Мы смотрели друг на друга поверх головы Донны, пока он прижимал ее к своей груди, гладил ей волосы, говорил какие-то ласковые слова. Но его лицо и взгляд были обращены только ко мне, и пока мы смотрели друг на друга, я не сомневалась, что он знает мои мысли. Он понимал, к какому я пришла заключению, хотя вряд ли догадывался, почему его интрижка с Донной и ее детьми стала соломинкой, сломавшей спину верблюда. Но достаточно было видеть его взгляд. Пусть ему и невдомек почему, но он знает, что этот траханый верблюд разломался надвое, и единственное, что ему остается, — выполнять то, чего я от него хочу, или же погибнуть. Именно так — я бы это сделала. Я знала, что могу прицелиться и застрелить Эдуарда, причем не для того чтобы ранить, а убить. Это вызывало холодную тяжесть в груди, но вселяло уверенность, которая позволяла чувствовать себя сильнее — и чуточку более одинокой. Эдуард не раз спасал мне жизнь. И я не раз спасала ему жизнь. Но... но... Я буду тосковать без Эдуарда, но я его убью, если придется. Эдуард гадает, почему я так сочувствую монстрам. Ответ простой: я сама монстр.

 

 

Глава 3

Мы вышли в летний зной, и он обжег кожу горячим ветром. Солнце палило не на шутку, и поскольку стоял только май, летом тут наверняка будет пекло и загорятся амбары. Но правду говорят, что восемьдесят* градусов когда сухо — это совсем не то, что восемьдесят градусов когда влажно, поэтому ничего ужасного не было. На самом деле, проморгавшись на солнце и приспособившись к жаре, ее уже как-то можно и не замечать. Она привлекает внимание где-то первые пятнадцать минут. Когда я вернусь, в Сент-Луисе будет уже за девяносто, а влажность — от восьмидесяти до ста процентов. Это, конечно, если я вернусь. Если у нас с Эдуардом дело дойдет до оружия, вряд ли такая возможность представится. Скорее всего он меня убьет. И я надеялась всерьез уговорить его оставить в покое Донну и ее семью, не прибегая к насилию.

* По Фаренгейту; примерно 27° по Цельсию.

Может быть, жара не казалась невыносимой из-за ландшафта. Альбукерк — плоская пустая равнина, убегающая вдаль во все стороны к кольцу черных гор, будто все, что здесь было ценного, выбрано из недр дочиста, а отвалы сбросили в эти недоступные горы, напоминающие гигантские терриконы. Местность действительно походила на самую большую в мире шахтную разработку, и было в этом пейзаже нечто раздольное и безлюдное. Будто здесь что-то погублено, будто ты в этом пейзаже чужой и незваный гость. Плохая энергия, как сказала бы Донна. Никогда и нигде ни одно место не казалось мне таким чуждым.

Эдуард нес оба мои чемодана, доставленные багажным транспортером. Обычно я бы взяла один, а сейчас — нет. Мне хотелось, чтобы у Эдуарда руки были заняты не пистолетами. Чтобы у меня было преимущество. Я не собиралась открывать стрельбу по дороге к машине, но Эдуард куда практичнее меня. Если он решит, что опасности от меня больше, чем пользы, он может устроить несчастный случай, не доходя до машины. Имея с собой в обозе Донну, это было бы затруднительно, но вполне возможно. Тем более — для Эдуарда.

И вот почему я еще дала ему выйти вперед — чтобы он был ко мне спиной, а не я к нему. Это не паранойя — когда имеешь дело с Эдуардом, это нормальные правила выживания.

Эдуард пропустил Донну вперед открыть машину. Сам он сбавил шаг и пошел со мной рядом, и я отодвинулась. Мы стояли посреди тротуара и смотрели друг на друга, как готовые к перестрелке противники из старого фильма.

Он держал в руках чемоданы — наверное, понимал, что я слишком накручена. И знал, что, если бросит чемоданы, у меня в руке тут же окажется пистолет.

— Ты хочешь знать, почему я ничего не имел против, чтобы ты была сзади?

— Ты знал, что я не стану стрелять тебе в спину, — сказала я.

Он улыбнулся:

— А ты знала, что я вполне мог бы.

Я склонила голову набок, почти сощурившись от солнца. Эдуард, конечно, был в темных очках. Но это было не важно, так как его глаза редко что-нибудь выдавали. Не о глазах его надо было мне беспокоиться.

— Ты любишь опасность, Эдуард. Вот почему ты охотишься на монстров. Каждый раз, когда ты выходишь на ринг, тебе надо отчаянно рисковать, иначе не в кайф.

Мимо нас прошла пара с тележкой, нагруженной чемоданами. Мы молча ждали, пока они проедут. Женщина дернула головой в нашу сторону, заметив напряжение в позах. Мужчина потянул ее за собой, и они удалились.

— Ты это просто так или к чему-нибудь? — спросил Эдуард.

— Ты хочешь знать, кто из нас лучше стреляет, Эдуард. Давно хочешь это выяснить. Если ты убьешь меня внезапно, вопрос так и останется без ответа и будет тебя сверлить.

Губы его растянулись в более широкой улыбке, но какой-то вялой и без прежнего добродушия.

— И потому я не стану стрелять тебе в спину.

— Вот именно.

— Так зачем тогда было так стараться занять мне руки и пропустить вперед?

— Мне еще выпадет много шансов ошибиться.

Он засмеялся, тихо и чуть жутковато. Один звук — и все стало ясно. Его заводила идея драться со мной.

— Я бы с удовольствием вышел на охоту за тобой, Анита. Это моя мечта. — Он вздохнул почти печально. — Но ты мне нужна. Нужна твоя помощь в этом деле. И еще: как ни хочу я получить ответ на мучительный вопрос, мне будет тебя не хватать. Ты единственный человек в этом мире, о котором я могу это сказать.

— А Донна?

— А что Донна?

— Не умничай, Эдуард. — Я посмотрела ему за плечо и увидела, что Донна машет нам от машины. — Нас засекли.

Он оглянулся на нее и помахал рукой с чемоданом. Без него, наверное, было бы легче, но Эдуард тоже осторожен — по-своему.

Он повернулся ко мне:

— Если будешь оглядываться на меня все время через плечо, ты работать не сможешь. Так что давай заключим перемирие, пока не раскроем дело.

— Даешь слово? — спросила я.

Он кивнул:

— Даю слово.

— Годится.

Он улыбнулся, и улыбнулся неподдельно.

— Ты веришь мне по единственной причине: ты сама держишь данное тобой слово.

Я помотала головой и шагнула ближе.

— Свое слово я держу, но чужие клятвы особенно всерьез не принимаю.

Рядом с ним я чувствовала тяжесть его взгляда даже сквозь черные стекла очков. Он умел смотреть пристально, этот Эдуард.

— Но моему слову веришь.

— Ты мне никогда не врал, Эдуард, — если давал слово. Ты выполняешь свои обещания, какой бы ценой они тебе ни давались. Ты не скрываешь, кто ты, по крайней мере от меня.

Мы оба оглянулись на Донну и пошли к ней, разговаривая на ходу.

— Как ты допустил, чтобы дело так далеко зашло? Как ты позволил Теду сделать предложение?

Он долго молчал, и я уже решила, что ответа не будет. Мы шли молча по солнцепеку, но в конце концов он сказал:

— Не знаю. Думаю, в какой-то вечер я слишком увлекся своей ролью. Настроение было подходящее, и Тед сделал предложение. Наверное, я на секунду забыл, что жениться придется мне.

Я глянула на него искоса:

— Ты за эти полчаса нагрузил меня личным так, как никогда за целых пять лет, что я тебя знаю. Ты всегда так болтлив, когда работаешь на территории Теда?

Он покачал головой:

— Я знал, тебе не понравится, что Донна сюда втянута. Но не представлял, насколько бурно ты отреагируешь. Поэтому для сохранения мира должен был обо всем тебе сказать.

Мы шагнули с тротуара, оба улыбаясь, и я помахала Донне. А сквозь улыбку произнесла, подобно чревовещателю:

— Мы с тобой так хорошо друг друга знаем, и каждый из нас будет очень тосковать по другому, но все равно мы готовы спустить курок. Как такое может быть? Я знаю, что это так, но все равно не могу понять.

— А не достаточно знать, что это правда? Тебе непременно нужно объяснить? — спросил он, пробираясь между машинами в сторону Донны.

— Да, мне нужно объяснение.

— А зачем?

— Затем, что я женщина.

Это его рассмешило, он прерывисто хохотнул, а у меня сердце прихватило, потому что я по пальцам одной руки могла пересчитать, сколько раз Эдуарду приходилось удивленно смеяться. Я ценила этот смех, в нем звучало что-то от того Эдуарда, который был лучше и моложе. Интересно, одна ли я могу вызвать у него этот смех? Почему же мы тогда так спокойно говорим, что прикончим друг друга? Нет, мне мало знать, что мы на это способны. Здесь должно быть какое-то "почему", а сказать, что оба мы монстры или социопаты, — этого объяснения мало. Мне мало.

Донна довольно косо поглядела на меня, когда мы подошли. Она демонстративно поцеловала Эдуарда, а когда он поставил чемоданы, устроила шоу еще эффектнее. Они целовались, обнимались и тискались, как пара подростков. Если Эдуард и делал это с неохотой, то виду не подавал. Он даже шляпу снял и слился с Донной, будто был донельзя рад.

Я стояла, прислонившись к автомобилю на расстоянии вытянутой руки от них. Если они хотели остаться наедине, могли снять номер. Поцелуи продолжались так долго, что я уж думала было многозначительно поглядеть на часы, но сдержалась и решила, что достаточно будет просто стоять, прислонившись к машине, со скучающей физиономией.

Эдуард оторвался от Донны со вздохом:

— После вчерашней ночи я не думал, что ты успеешь так по мне соскучиться.

— Я всегда по тебе скучаю, — ответила она, пересиливая страстное придыхание, смешанное со смехом. Повернулась ко мне, все еще обхватив Эдуарда жестом собственницы. Глядя на меня в упор, она сказала: — Извини, я не хотела тебя смутить.

Я оттолкнулась от машины и встала прямо.

— Меня трудно смутить такими пустяками.

Счастливое сияние ее глаз сменилось яростным огнем, показывающим готовность к обороне.

— А чем тебя можно смутить?

Я покачала головой:

— Это мне подставка для реплики: "Тем, чего тебе не хватает"?

Она оцепенела.

— Донна, не волнуйся. Я ни сейчас, ни раньше никогда не интересовалась... Тедом в романтическом смысле.

— Да я и не думала...

— Донна, не надо. Давай поступим по-настоящему оригинально — будем честными. Ты беспокоилась насчет меня с Эдуардом... Тедом, — быстро поправилась я, — почему и устроила мне этот показ подросткового тисканья. Донна, от меня свою территорию метить не нужно. — Я зачастила, чтобы она не заметила ошибку в имени, но она ведь заметила, и Эдуард заметил. — Тед слишком похож на меня, чтобы мы даже подумали о романе. Это было бы вроде инцеста.

Она покраснела даже под загаром.

— А ты, знаешь, прямолинейна.

— Прямолинейна для мужчины, — сказал Эдуард. — А для женщины она вообще как таран.

— Экономит время, — ответила я.

— Это точно, — согласился Эдуард и, притянув к себе Донну, поцеловал ее быстро, но сильно. — Завтра увидимся, лапонька.

Я приподняла брови.

Эдуард глядел на меня теплыми глазами Теда.

— Донна приехала на своей машине, чтобы мы тут провели часть дня. А теперь она поедет домой к ребятишкам, а мы займемся делом.

Донна отвернулась от него и посмотрела на меня долгим испытующим взглядом.

— Анита, я верю твоему слову, но чувствую какие-то странные вибрации. Будто ты что-то прячешь.

Я что-то прячу? Знала бы она только!

А Донна очень серьезно добавила:

— Я тебе доверяю человека, третьего по значению в моей жизни. Тед для меня сразу после детей. Не испорть мне самое лучшее, что есть у меня после гибели мужа.

— Видишь? — спросил Эдуард. — Донна умеет говорить без экивоков.

— Это точно, — согласилась я.

Донна в последний раз бросила на меня изучающий взгляд, потом повернулась к Эдуарду и отвела его в сторонку. Они стали разговаривать, а я ждала на неподвижном и сухом солнцепеке. Раз Донне так хочется уединения, я отвернулась и стала разглядывать далекие горы. До них было словно рукой подать, но я по опыту знала, что горы всегда гораздо дальше, чем кажутся. Они как мечты, далекие цели, к которым устремляешь взгляд, но они всегда недосягаемы, когда очень нужны тебе.

Сначала по мостовой захрустели ботинки Эдуарда, потом раздался его голос. Я уже стояла лицом к нему, скрестив руки на животе, так что при этом правая оказалась в приятной близости от рукоятки пистолета. Я верила Эдуарду, когда он сказал, что у нас перемирие, но... лучше перестраховаться, чем потом жалеть.

Он остановился за одну машину от меня, прислонился к ней задом, сложив руки точно как я. Но под рукой у него не было пистолета. Вряд ли лицензии охотника за скальпами достаточно, чтобы пройти металлодетектор в аэропорту, так что ни пистолета, ни ножа у него быть не должно. Разве что он его взял из какой-то машины, где спрятал. Вполне в духе Эдуарда. Лучше ошибиться, предположив худшее. Пессимизм сохраняет жизнь, а оптимизм — нет. В нашей профессии по крайней мере.

Наша профессия. Странная фраза. Эдуард — наемный убийца, а я нет. Но почему-то у нас одна профессия. Не могу объяснить, но это так.

Эдуард улыбнулся чисто Эдуардовской улыбкой, рассчитанной на то, чтобы я встревожилась и стала подозрительной. И еще она значила, что он не задумал на мой счет ничего плохого — так, за поводок дергает. Конечно, он знал, что значит для меня эта улыбка, и мог специально так сейчас улыбнуться, чтобы усыпить мою бдительность. А может, он просто так улыбается. Я приписываю ему слишком сложные мысли, а это само по себе плохо. Эдуард прав, лучше всего я действую, когда подчиняюсь спинному мозгу, а высшую нервную деятельность отодвигаю на задний план. Не слишком хорошее правило на все случаи жизни, но для перестрелки лучше не надо.

— У нас перемирие, — напомнила я.

Он кивнул:

— Я сказал, что перемирие.

— Ты меня нервируешь.

Улыбка стала шире.

— Рад слышать, что ты все еще меня боишься. А то я уже начал удивляться.

— Ты перестаешь бояться монстров в тот день, когда они тебя убьют.

— А я монстр?

— Ты сам знаешь, кто ты, Эдуард.

Он сузил глаза.

— Ты назвала меня Эдуардом в присутствии Донны. Она ничего не сказала, но дальше будь внимательнее.

Я кивнула:

— Прошу прощения, я сразу себя на этом поймала, но поздно. Я и вполовину не умею так хорошо врать, как ты, Эдуард. К тому же Тед — уменьшительное от Эдуарда.

— Полное имя у меня в водительских правах — Теодор.

— Давай я тебя буду называть Тедди, тогда я запомню.

— Тедди подойдет, — сказал он спокойно.

— Тебя очень трудно дразнить, Э... Тед.

— Имена ничего не значат, Анита. Их очень легко менять.

— А Эдуард — это твое настоящее имя?

— Сейчас да.

Я покачала головой:

— А я действительно хотела бы знать.

— А зачем?

Он глядел на меня, и даже из-под темных очков ощущался напряженный интерес. Вопрос был не праздный. Вообще Эдуард не задает вопросов, на которые не хочет получить ответа.

— Затем, что за пять лет знакомства с тобой я не знаю даже твоего настоящего имени.

— Оно достаточно настоящее.

— Ну, меня как-то подмывает выпытать у тебя.

— Почему?

Я пожала плечами и убрала руку от пистолета, потому что он не был нужен, по крайней мере в эту минуту, сегодня. Но, убирая руку, я знала, что будут и другие дни, и впервые поняла, что не знаю, доживем ли мы оба до моего отъезда. И мне стало грустно и угрюмо.

— Может, чтобы узнать, какую выбивать надпись на надгробной плите, — ответила я.

Он засмеялся:

— Уверенность в себе — черта хорошая, самоуверенность — черта плохая.

Смех его затих, лицо с очками стало непроницаемым. Мне не надо было видеть его глаза — я и так знала, что они холодны и далеки, как зимнее небо.

Я отодвинулась от машины, опустив руки по швам.

— Послушай, Эдуард, Тед, как ты еще там называешься. Я приехала не для того, чтобы служить приманкой для монстров или же узнать, что ты крутишь роман с "мамулей года" из "нью эйдж". Это меня выбило из колеи, а такое состояние мне тоже не нравится. У нас перемирие до раскрытия дела, а потом?

— Потом посмотрим.

— Ты не можешь просто согласиться прекратить помолвку с Донной?

— Нет, — тихо и осторожно ответил он.

— А почему?

— У меня должна быть для нее достаточно веская причина, чтобы разбивать сердце ей и детям. Не забывай, что я провел с ними немало времени. Каково им будет, если я просто исчезну?

— По-моему, ее сын возражать не станет. Питер, кажется? Думаю, если Тед вдруг слиняет, он будет только рад.

Эдуард посмотрел в сторону.

— Питер — да, а Бекки? Уже два года я присутствую в ее жизни, а ей всего шесть. Донна доверяет мне забирать ее из школы. Раз в неделю я ее вожу на уроки танцев, чтобы Донне не пришлось закрывать магазин слишком рано.

Голос и лицо его не изменились, будто эти факты ничего не значили.

У меня плечи стянуло от гнева, бицепсы задергались. Я сжала руки в кулаки — просто чтобы куда-то их девать.

— Гад ты.

— Возможно, — ответил он, — но ты думай, о чем просишь, Анита. Просто так уйти — это может причинить еще больше вреда.

Я глядела на него, пытаясь проникнуть взглядом за эту невозмутимую маску.

— Ты не думал о том, чтобы рассказать Донне правду?

— Нет.

— Черт бы тебя побрал!

— И ты думаешь, что она могла бы выдержать правду обо мне, полную правду?

Я думала почти минуту, стоя на раскаленной стоянке. Наконец я сказала:

— Нет.

Не хотелось мне этого произносить, но правда есть правда.

— А откуда ты знаешь, что она не сможет быть женой наемного убийцы? Ты же только час с ней знакома, почему ты так уверена?

— А теперь ты ко мне прикалываешься, — сказала я.

Губы его дернулись почти в улыбке.

— Я думаю, ты попала в точку. Донна правды не вынесет.

Я потрясла головой, да так, что волосы хлестнули по лицу, и в буквальном смысле взметнула руки в воздух:

— Ну его на фиг пока что. Я не для того летела на самолете, чтобы торчать на жаре и обсуждать твою личную жизнь. Мы тут должны преступление раскрывать или что?

— Можем обсудить твою личную жизнь, — предложил он. — Ты с кем сейчас трахаешься — с вервольфом или вампиром?

В его голосе звучало что-то близкое к желчности. Не ревность, но крайнее неодобрение. Если ты убиваешь монстров, не заводи с ними шашней. Такое правило было у Эдуарда и когда-то у меня тоже. Еще один признак моего морального падения.

— Честно говоря, ни с одним, и это все, что я готова сообщить по данной теме.

Он даже приспустил очки, и стали видны светло-голубые глаза.

— Ты их обоих бросила? — В голосе звучал неподдельный интерес.

Я покачала головой.

— Если я захочу с тобой поделиться, я тебе сообщу отдельно. Теперь скажи мне, за каким чертом ты меня сюда вытащил, кроме как обсуждать твои сомнительные романы. Расскажи про эти убийства, Эдуард. Расскажи, зачем я прилетела.

Он надвинул очки обратно и слегка кивнул:

— О'кей.

Открыв водительскую дверь, он предоставил мне открывать пассажирскую самой. Для Донны он дверь придержал, но у меня с Эдуардом были не такие отношения. Если мы того и гляди начнем перестрелку, то я и дверцу могу сама подержать.

 

 

Глава 4

Машина принадлежала Теду, хотя вел ее Эдуард. Это было что-то квадратное и большое, помесь джипа, грузовика и уродливой легковушки. Покрыта она была слоем красноватой глинистой грязи, будто на ней ездили по канавам. Ветровое стекло измазалось так, что лишь два сектора под "дворниками" были прозрачны, а остальное покрывала патина рыжей грязи.

— Ну и ну, Эдуард! — сказала я, открывая заднюю дверцу кузова. — Что ты делал с этим механическим уродцем? Никогда не видала такой грязной машины.

— Это "хаммер", и он стоит побольше иного дома.

Эдуард поднял дверцу и стал закладывать внутрь мои чемоданы. Я протянула ему сумку и, когда подошла поближе, ощутила запах новой машины, что объяснило мне, почему обивка сзади почти девственна.

— Если он столько стоит, почему он не заслужил лучшего обращения?

Эдуард взял сумку и поставил ее на новую обивку.

— Я его купил, потому что он может ехать почти по любой местности и почти в любую погоду. Если бы я не хотел пачкать машину, купил бы что-нибудь другое.

Он захлопнул дверцу.

— А как Тед может себе позволить такую роскошь?

— Ты знаешь, Тед неплохо зарабатывает, истребляя вредных зверей.

— Но не до такой же степени неплохо, — сказала я. — И к тому же за скальпами не охотится.

— А откуда ты знаешь, сколько зарабатывает охотник за скальпами? — спросил он, выглядывая из-за грязной машины.

Он был прав.

— В общем, не знаю.

— И мало кто знает, так что мне сходят с рук покупки, которые вроде бы Теду не по карману.

Он обошел машину, направляясь к дверце водителя, и только верх белой шляпы был виден над заляпанной крышей.

Я потянула на себя пассажирскую дверцу, и она открылась. Стоило забраться на сиденье, и я была рада, что на мне не юбка. Что приятно в работе с Эдуардом — он не требует от меня носить деловой костюм. На эту поездку мне хватит джинсов и кроссовок.

Единственное, что у меня было от народного костюма, — черная куртка поверх хлопковой рубашки и джинсов. Это чтобы прикрыть пистолет, а больше ни за чем.

— Какие законы насчет стволов в Нью-Мексико?

Эдуард тронулся с места и глянул на меня:

— А что?

Я застегнула привязной ремень — мы явно торопились.

— Я хочу знать, могу ли я засунуть куртку куда подальше и носить пистолет открыто или надо все время прятать оружие.

Он чуть скривил губы.

— В Нью-Мексико можно носить оружие, если оно не скрыто. Носить скрытое оружие, не имея разрешения, запрещает закон.

— Давай проверим, правильно ли я поняла. Я могу носить пистолет у всех на виду, с разрешением на ношение или без, но если я надену поверх куртку, скрою оружие, а разрешения на ношение у меня нет, то я нарушу закон?

Он улыбнулся:

— Именно так.

— Очень интересные бывают законы об оружии в западных штатах, — заметила я, но куртку все же сняла. Можно вылезти из любой шмотки, не расстегивая ремня машины. Я его всегда застегиваю, поэтому практика у меня большая.

— И все же полиция имеет право тебя остановить, если увидит с оружием. Просто проверить, что ты не собираешься никого убивать.

Последние слова он сопроводил полуулыбкой.

— Так что я могу его носить, если не прятать, но на самом деле меня все время будет останавливать полиция.

— И еще: никакое огнестрельное оружие, даже незаряженное, нельзя вносить в бары.

— Я не пью, так что как-нибудь, думаю, смогу бары обходить.

Вдоль дороги, на которую мы выехали, тянулась проволочная изгородь, но она никак не скрывала ровные, плоские дали и странные черные горы.

— А как эти горы называются?

— Сангре-дель-Кристо — Кровь Христова, — ответил Эдуард.

Я глянула на него — не шутит ли он. Нет, он не шутил.

— Почему?

— Что почему?

— Почему их назвали Кровью Христовой?

— Не знаю.

— А давно Тед здесь живет?

— Почти четыре года.

— И ты не знаешь, почему горы назвали Сангре-дель-Кристо? Ты совсем не любопытен?

— К тому, что не касается этой работы, — нет.

Именно этой работы. Как-то странно.

— А что, если монстр, которого мы ищем, что-то вроде местного пугала? Знание о названии гор может нам ничего и не дать, но может вывести на легенду, предание, намек о какой-то кровавой бане в прошлом. Бывают очень локализованные монстры, Эдуард, твари, которые вылезают из-под земли раз в столетие, как долгоживущие цикады.

— Цикады? — переспросил он.

— Ага, цикады. Ювенильные формы остаются в земле, и только раз в тринадцать, или семь, или сколько там лет занимает цикл превращения, вылезают, линяют и становятся взрослыми. Это те насекомые, которые так трещат каждое лето.

— Не знаю, кто погубил тех людей, Анита, но только не гигантская цикада.

— Я не об этом, Эдуард. Я о том, что есть виды живых существ, которые прячутся, почти тотально прячутся много лет, а потом вылезают. Монстры все же принадлежат к миру природы. Противоестественная биология — все равно биология. Так что, быть может, старые мифы и легенды наведут нас на след.

— Я тебя привез не для того, чтобы ты тут Нэнси Дрю изображала, — сказал Эдуард.

— И для этого тоже, — ответила я.

Он посмотрел на меня таким долгим взглядом, что мне захотелось попросить его следить за дорогой.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Если бы тебе нужен был человек, только чтобы вскидывать ствол и стрелять, ты бы позвал кого-нибудь другого. Тебе нужны мои знания, а не только ствол. Так ведь?

Он отвернулся и стал смотреть на дорогу, отчего мне стало намного легче. По обе стороны стояли домики, в основном глинобитные или под глинобитные. Я недостаточно в этом разбираюсь, чтобы судить. Дворики маленькие, но ухоженные, кактусы и большие кусты сирени с удивительно маленькими гроздьями голубых цветов. Сирень была не такая, как на среднем западе. Наверное, она требует меньше воды.

Молчание заполнило машину, и я не пыталась его нарушить, созерцая пейзаж. Я в Альбукерке не бывала и буду изображать туриста, если получится. Эдуард наконец ответил мне, сворачивая на Ломос-стрит:

— Ты права. Я тебя позвал не просто стрелять. Для этого у меня уже есть люди.

— Кто? — спросила я.

— Ты их не знаешь, но в Санта-Фе я вас познакомлю.

— Мы сейчас едем прямо в Санта-Фе? Я сегодня еще ничего не ела и вроде надеялась перекусить.

Последнее место преступления — в Альбукерке. Мы туда заедем, потом поедим.

— А мне потом захочется есть?

— Может быть.

— Кажется, мне тебя не уговорить сперва на ленч.

— Нам придется еще заехать в одно место, — сказал он.

— Это куда?

Он только слабо улыбнулся — дескать, пусть будет сюрпризом. Эдуард любил испытывать мое терпение.

Может, на другой вопрос ответит.

— А кто еще с тобой сейчас работает?

— Я же тебе сказал, ты их не знаешь.

— Ты все время говоришь "они". Значит, у тебя есть двое для поддержки, и тебе понадобилась еще и я?

Он опять ничего не ответил.

— Трое человек в поддержку. Да, Эдуард, ты, наверное, просто в отчаянии.

Я это сказала вроде как в шутку. Но он воспринял всерьез.

— Анита, это дело я хочу раскрыть любой ценой.

И вид у него был угрюмый. Подвело меня чувство юмора.

— И эти двое тоже задолжали тебе услугу?

— Один из них.

— Они наемные убийцы?

— Иногда.

— Охотники за скальпами, как Тед?

— Бернардо — охотник.

Наконец-то хоть одно имя.

— Бернардо — иногда наемный убийца, а вообще охотник за скальпами, как Тед. То есть он тоже использует маску охотника за скальпами как легальное прикрытие?

— Иногда он бывает телохранителем.

— Весьма разносторонний человек, — сказала я.

— Вообще-то нет, — ответил Эдуард, и это был странный ответ.

— А второй кто?

— Олаф.

— Ладно, Олаф. Он иногда убийца, не охотник за скальпами, не телохранитель. А кто он еще?

Эдуард покачал головой.

Эти ненавязчивые ответы начинали действовать мне на нервы.

— У кого-нибудь из них есть особые способности, помимо желания убить врага?

— Да.

Все, он исчерпал мой лимит ответов "да-нет".

— Эдуард, я приехала не играть в двадцать вопросов. Расскажи мне про своих помощников.

— Ты их скоро увидишь.

— Ладно, тогда расскажи, куда мы еще заезжаем.

Он чуть качнул головой.

— Слушай, Эдуард, ты мне действуешь на нервы и уже меня достал, так что кончай эту таинственность и говори по-человечески.

Он покосился на меня, и глаза чуть показались из-за темных стекол очков.

— Ну и ну, кажется, мы сегодня раздражительны.

— До раздражения, Эдуард, слишком далеко, и ты это знаешь. Но будешь еще темнить — действительно выведешь меня из себя.

— Я думал, тебя уже вывело из себя присутствие Донны.

— Так и есть. Но я хочу заинтересоваться делом и перестать выходить из себя. А для этого тебе надо ответить на мои вопросы о сути дела, а значит, и о твоих помощниках. Так что либо говори, либо отвези меня обратно в аэропорт к чертовой матери!

— Я Олафу и Бернардо не говорил, что ты путаешься с вампиром и вервольфом.

— На самом деле я сейчас ни с кем из них не встречаюсь, но дело не в этом. Меня не интересует их половая жизнь, Эдуард. Я только хочу знать, почему ты их позвал. Какая у них специальность?

— Ты порвала и с Жан-Клодом, и с Ричардом?

Редко когда мне удавалось слышать в голосе Эдуарда искреннее любопытство. И даже непонятно, хорошо это или плохо, что Эдуарда интересует моя личная жизнь.

— Не знаю, порвали мы отношения или нет. Скорее просто не видимся. Мне нужно побыть от них подальше, пока я решу, что делать.

— И что ты думаешь с ними делать?

В голосе слышался оттенок энтузиазма, а такое чувство у Эдуарда вызывало только дело.

— Я не собираюсь никого из них убивать, если ты на это намекаешь.

— Не могу сказать, что я не разочарован, — заметил Эдуард. — Тебе надо было убить Жан-Клода до того, как ты так глубоко увязла.

— Ты говоришь об убийстве того, кто был моим возлюбленным больше года, Эдуард. Может, ты и мог бы задушить Донну в постели, но я после такого рода поступка не смогла бы спокойно спать.

— Ты его любишь?

Этот вопрос застал меня врасплох. Не сам вопрос, а то, что его задал этот человек. От него было очень странно такое услышать.

— Да, я думаю, что да.

— А Ричарда ты любишь?

Как-то очень странно было обсуждать свои эмоции с Эдуардом. Есть у меня друзья-мужчины, но каждый из них предпочел бы лучше сверлить зуб, чем разговаривать о "чувствах". Из всех из них я сейчас говорила с тем, кто никогда, как я думала, не стал бы говорить со мной о любви. Что-то в этом году я слабо понимаю мужчин.

— Да, я люблю Ричарда.

— Про вампира ты сказала "думаю, что люблю", а про Ричарда — просто "да". Убей вампира, Анита. Я тебе помогу.

— Не слишком деликатно на это указывать, Эдуард, но я — слуга-человек Жан-Клода. Ричард — его зверь, которого он зовет. У нас такой симпатичный menage a trois. Если умрет один из нас, остальные тоже могут погибнуть.

— Может быть; а может, это вампир так говорит. Ему не впервой тебе врать.

Трудно было спорить так, чтобы не выглядеть дурой, и я не стала пробовать.

— Когда мне понадобится твой совет насчет моей личной жизни, я тебя спрошу. А пока ад не замерзнет, побереги дыхание. И давай рассказывай о деле.

— Ты, значит, будешь мне говорить, с кем мне встречаться, а с кем нет, а я тебе не могу платить той же монетой?

Я посмотрела на него:

— Ты злишься за то, что я налетела на тебя из-за Донны?

— Не совсем так; но если ты мне даешь советы насчет личной жизни, почему мне нельзя?

— Это не одно и то же, Эдуард. У Ричарда нет детей.

— Для тебя это такая большая разница?

— Большая, — кивнула я.

— Никогда не замечал за тобой таких материнских чувств.

— Их и нет, Эдуард, но дети — это люди, маленькие люди, заложники решений, которые принимают взрослые. Донна достаточно взрослая, чтобы сама делать ошибки, но когда ты ее раздавишь, ты детей тоже раздавишь. Я знаю, что тебе это все равно, а мне — нет.

— Я знал, что так будет. Я даже знал, как ты отреагируешь, хотя и не понимаю почему.

— Ну, ты предусмотрел больше, чем я. Я и представить себе не могла, что ты спутаешься с вдовой из "нью эйдж", да еще с детьми. Я считала, что ты всегда прикидываешь, сколько придется платить.

— Теду за это расплачиваться не придется, — сказал он.

— А Эдуарду?

Он пожал плечами:

— Для Эдуарда это просто еще одна потребность. Как еда.

Хладнокровная грубость этой фразы почти успокаивала.

— А вот это уже тот Эдуард, которого я знаю и боюсь.

— Боишься, и все-таки ты выступила против меня ради женщины, которую только что увидела, и двух детишек, которых даже не знаешь. Я вовсе не собираюсь никого из них убивать, и все же ты готова поставить между нами ультиматум. — Он покачал головой. — Этого я не понимаю.

— И не понимай, Эдуард. Только знай, что так и есть.

— Я тебе верю, Анита. Ты единственный известный мне человек, кроме меня, который никогда не блефует.

— Значит, Бернардо и Олафу случается блефовать? — спросила я.

Он покачал головой и засмеялся, разрядив нараставшее напряжение.

— Нет, я тебе ничего о них не скажу.

— Почему? — спросила я.

— Потому, — ответил он и почти улыбнулся.

Я глянула на его непроницаемый профиль.

— Тебе это нравится. Ты заранее радуешься моей встрече с Олафом и Бернардо.

Я даже не пыталась скрыть удивление в голосе.

— Как и радовался твоей встрече с Донной.

— Хотя и знал, что я разозлюсь, — уточнила я.

Он кивнул.

— Это выражение твоего лица почти стоило смертельной опасности.

Я покачала головой:

— Эдуард, ты начинаешь меня тревожить.

— Только начинаю? Наверное, теряю хватку.

— Ладно, не рассказывай о них. Расскажи об этом деле.

Он заехал на парковку. Я поглядела вперед и увидела над нами стены больницы.

— Это и есть место преступления?

— Нет.

Он въехал на свободную стоянку и заглушил двигатель.

— И что это значит, Эдуард? Почему мы приехали в больницу?

— Здесь выжившие.

— Выжившие? — Я широко открыла глаза.

Он посмотрел на меня.

— Оставшиеся в живых.

Эдуард открыл дверцу, но я удержала его за локоть.

Эдуард медленно повернулся и посмотрел на мои пальцы, схватившие его обнаженную руку. Он долго и неодобрительно не отводил взгляд, но этот фокус я и сама умею проделывать. Если человек дает понять, чтобы его не трогали, то собеседник, который не собирается применять насилие, обычно отпускает. Я не отпустила, вцепившись ему в локоть, но чтобы не было больно и он бы понял: так легко от меня не избавиться.

— Эдуард, рассказывай. Кто выжил?

Он перевел взгляд с руки на мое лицо. Так и хотелось сорвать с него очки, но я сдержалась. Глаза его все равно ничего не выдадут.

— Я тебе говорил, что есть раненые, — сказал он как ни в чем не бывало.

— Нет, ты не сказал. Ты говорил так, будто никто не выжил.

— Мое упущение, — ответил он.

— Черта с два. Ты любишь напускать таинственность, но это уже начинает утомлять.

— Отпусти мою руку.

Это он произнес как "привет" или "доброе утро" — без малейшего нажима.

— Если отпущу, ты мне ответишь?

— Нет, — сказал он все тем же приветливым голосом. — Но если ты устроишь здесь состязание, кто круче, Анита, я буду вынужден заставить тебя меня отпустить. Тебе это не понравится.

Голос его не изменился, даже улыбка на губах была та же. Но я отпустила его и медленно отодвинулась на сиденье. Если Эдуард говорит, что мне не понравится, я ему верю.

— Рассказывай, Эдуард.

На лице у него засияла широкая и открытая улыбка.

— Называй меня Тед.

И эта сволочь вылезла из машины! Я осталась сидеть, глядя, как он идет через парковку. Он остановился на краю, больница была от него на той стороне узкой дороги. Эдуард снял очки, засунул их дужкой за ворот рубашки и выжидательно обернулся к машине.

Он вполне заслужил, чтобы я не вышла. Заслужил, чтобы я вернулась в Сент-Луис и оставила его самого расхлебывать кашу. Но я открыла дверцу и вышла. Почему, спросите вы? Во-первых, он просил меня помочь, и в конце концов он все мне откроет — в своей садистской манере. Во-вторых, я хотела знать, что же смогло пробить это хладнокровие и напугать его. Я хотела знать, а в любопытстве кроются и сила, и слабость. Чем оно окажется на этот раз, пока что неясно. Я бы поставила на слабость.

 

 

Глава 5

Больница Санта Люсии была огромной, и на этом здании, единственном из виденных мною в Альбукерке, не лежал отпечаток юго-запада. Просто типичная больница — большая и угловатая. Может быть, больницу не собирались показывать туристам. Что ж, им повезло.

Тут даже было вполне мило, но все-таки больничная атмосфера чувствуется. В нее я попадаю, только когда что-то не так. Единственным на этот раз светлым моментом было то, что в палате не я и не кто-то из моих знакомых.

Мы находились в длинном белом коридоре с множеством закрытых дверей, но перед одной из них стоял полисмен в форме. Интуиция ли подсказывала, но я была уверена, что эта палата нам и нужна.

Эдуард подошел к полисмену и представился. Он классно изображал из себя рубаху-парня, безобидного и разбитного, но только несколько сдерживающего свою жизнерадостность — больница все-таки. Эдуард и полисмен сразу поняли друг друга, что уже не предвещало никаких проблем.

Полисмен окинул меня взглядом через плечо Эдуарда. Он выглядел молодо, но у него были холодные и серые коповские глаза. На этой работе надо немного повариться, только тогда глаза у тебя станут пустыми. Но он смотрел на меня слишком долго и внимательно. Почти чувствовалось, как тестостерон всплывает на поверхность. Этот его вызывающий вид говорил, что он то ли не уверен в своей мужественности, то ли в своей, так сказать, полицейскости, то ли он слишком недавно служит. Не новичок, но и недалеко от него ушел.

Если он думал, что я съежусь под пристальным взглядом, его ждало разочарование. Я спокойно улыбнулась ему, взгляд у меня был равнодушный и почти скучающий. Подвергаться осмотру — это не из числа моих любимых занятий.

Он моргнул первым.

— Лейтенант там. Он хочет ее видеть перед тем, как впустить.

— А зачем? — спросил Эдуард все тем же приятным голосом.

Коп пожал плечами:

— Я выполняю приказания, мистер Форрестер. Вопросы лейтенанту я не задаю. Подождите здесь.

Он приоткрыл дверь — чуть-чуть, чтобы не было видно, что за нею, и протиснулся внутрь. Потом закрыл дверь сам, не ожидая, пока это сделает доводчик.

Эдуард нахмурился:

— Не понимаю, что случилось.

— А я понимаю, — сказала я.

Он приподнял бровь, глядя на меня: дескать, выкладывай.

— Я женщина и, строго говоря, штатская. И многие копы не верят, что я способна на эту работу.

— Я за тебя поручился.

— Ну что ж, Э... Тед, значит, твое мнение весит меньше, чем ты сам думал.

Он все еще хмурился, глядя на меня по-Эдуардовски, когда дверь распахнулась. На моих глазах он преобразился в Теда. Глаза заискрились, губы разошлись в улыбке, все выражение лица стало иным, будто это была маска. Личность Эдуарда исчезла как по волшебству. Наблюдая это так близко, я даже поежилась. Легкость, с которой он менял личины, наводила жуть.

В дверях стоял мужчина, низкорослый, не намного выше меня — пять футов шесть дюймов самое большее. Я подумала: неужто в местной полиции нет норм роста? Золотистые и коротко стриженные волосы выгорели на солнце до белокурых и были как прилизанные на голове с квадратной челюстью. Бледная кожа у него загорела до золотистого оттенка. Сначала Донна, теперь этот лейтенант. Они здесь совсем, что ли, не боятся рака кожи?

У мужчины были красивые светло-зеленые глаза цвета молодых весенних листочков, с длинными золотистыми ресницами, они смягчали и придавали его лицу почти женственную красоту. Лишь благодаря мужественно выставленной челюсти лейтенанта можно было бы назвать скорее смазливым, чем красивым. Она и портила лицо, и спасала его от совершенства.

Глаза у мужчины, может, и были красивые, но не дружелюбные. В них сквозил даже не холодный коповский взгляд, а какая-то враждебность. Поскольку мы с этим человеком никогда не виделись, значит, причина в том, что я женщина — штатская или аниматор — либо и то, и другое вместе. Он или шовинист, или же набит предрассудками. Не знаю, что лучше.

Эдуард попытался прервать молчание.

— Лейтенант Маркс, это Анита Блейк. Сержант Эпплтон вам насчет нее звонил.

Эдуард говорил бодрым голосом Теда, но плечи его напряженно согнулись, и жизнерадостности в них заметно не было.

— Вы Анита Блейк. — Лейтенант Маркс сумел выразить голосом сомнение.

— Она самая.

Он прищурился:

— Я не люблю, когда в порученные мне дела лезут штатские. — Он ткнул пальцем в сторону Эдуарда. — Тед доказал свою полезность. — Ткнул в мою сторону. — А вы — нет.

Эдуард начал что-то говорить, но Маркс оборвал его резким движением руки:

— Пусть сама ответит.

— Я отвечу на вопрос, если вы его зададите, — сказала я.

— Что это должно значить?

— Это значит, что пока вы не задавали мне вопроса, лейтенант. Вы только делали утверждения.

— Ладно, всякая королева кладбищ тут еще умничать будет!

Ага, значит, это предрассудки. Одна загадка разрешилась.

— Меня сюда пригласили, лейтенант Маркс. Пригласили помочь вам расследовать дело. Если вы не хотите моей помощи — не надо, только пусть кто-то из городского начальства объяснит моему боссу, какого черта я лезла на самолет в Нью-Мексико, если не была уверена, что я там нужна.

— Я вас не так встретил, и вы бежите к властям?

Я покачала головой:

— Слушайте, Маркс, что за шило у вас в заднице?

— Чего?

— Я вам напоминаю вашу бывшую жену?

— Я женат, и жена у меня только одна! — возмущенно заявил он.

— Мои поздравления. Так что дело в той вудуистике, которой я поднимаю мертвых? Вас мистические искусства пугают?

— Я не люблю черной магии.

Он потрогал крестообразную заколку галстука, которая стала почти повсюду стандартным элементом полицейской формы. Я почему-то решила, что Маркс эти заколки принимает всерьез.

— Черной магией я не занимаюсь, Маркс. — Потянув за серебряную цепочку, я вытащила крест так, чтобы он был на виду. — Я христианка, епископальной церкви. Не знаю, что вы слышали о моей работе, но со злом она не связана.

— Это вы так говорите.

— Вопрос о состоянии моей бессмертной души мы с Богом будем решать без вас, лейтенант Маркс. Не судите, да не судимы будете. Или вы этот завет пропустили и придерживаетесь только того, что вам нравится?

У него потемнело лицо, забилась жилка на лбу. Гнев до такой степени, даже если лейтенант — христианский экстремист правого толка, был излишен.

— Что там за чертовщина за той дверью, что вы так оба перепугались?

Маркс заморгал:

— Я ничего не испугался.

Я пожала плечами:

— Испугались, и это видно. Вас потряс вид выживших, и вы решили отыграться на мне.

— Вы меня не знаете, — заявил он.

— Нет, но я хорошо знаю полисменов и могу определить, когда человек боится.

Он подступил ко мне так близко, что я шагнула бы назад для драки, освободив между нами пространство. Но я не тронулась с места. Не мог лейтенант в самом деле развернуться и стукнуть.

Вам кажется, вы такая железная и крутая?

Я заморгала прямо перед его лицом, так близко, что, если бы я встала на цыпочки, могла бы его поцеловать.

— Мне не кажется, лейтенант. Я в этом уверена.

Он улыбнулся моим словам, но не добродушно и не радостно.

— Если вы думаете, что можете это выдержать, — прошу вас.

Он шагнул в сторону и приглашающим жестом указал на дверь палаты.

Я хотела спросить, что там за дверью. Что там может быть такого страшного, что настолько потрясло Эдуарда и лейтенанта полиции? Закрытая гладкая дверь хранила свои секреты.

— Чего вы ждете, миз Блейк? Вперед, открывайте дверь.

Я оглянулась на Эдуарда.

— Кажется, ты не хочешь меня просветить.

— Открывай дверь, Анита.

— Сволочь, — буркнула я себе под нос и открыла дверь.

 

 

Глава 6

Она вела не прямо в палату, а в небольшой тамбур с еще одной дверью, почти полностью стеклянной. Слышался шум циркулирующего воздуха, будто у палаты была автономная вентиляция. Сбоку стоял человек в зеленой одежде хирурга, с пластиковыми бахилами на ногах, на шее болталась маска. Он был высок и худ, но слабым не казался. И при этом он был первым увиденным мной жителем штата Нью-Мексико без загара. Человек протянул мне хирургический комбинезон:

— Надевайте.

Я взяла комбинезон у него из рук.

— Вы лечащий врач?

— Нет, я медбрат.

— А имя у вас есть?

Он чуть улыбнулся:

— Бен. Меня зовут Бен.

— Спасибо, Бен. Я Анита. А зачем мне вот это?

— Чтобы не занести инфекцию.

Я не стала спорить. Я была специалистом скорее по отнятию жизни, чем по ее защите, а к мнению специалистов я прислушиваюсь. Штаны комбинезона я натянула поверх джинсов, стянув завязки потуже. Но штанины все равно болтались у меня на ступнях.

Медбрат Бен улыбался.

— Мы не думали, что нам пришлют полицейского такого... крошечного.

Я на него ощерилась.

— Такие вещи надо говорить с извиняющейся улыбкой!

Он сверкнул белыми зубами. От улыбки его лицо смягчилось, и он стал меньше похож на сестру Крэтчет и больше на человека.

— И я не коп.

Он стрельнул глазами на пистолет в кобуре — очень черный и очень заметный на фоне красной рубашки.

— Но пистолет у вас есть.

Я надела через голову рубашку с короткими рукавами, накрыв раздражающий его пистолет.

— Законы штата Нью-Мексико разрешают мне носить пистолет, если он не спрятан.

— Если вы не полицейский, зачем вам пистолет?

— Я истребитель вампиров.

Он протягивал мне халат с длинными рукавами. Я просунула в них руки. Он завязывался сзади, как обычно бывает у больничных халатов, и Бен завязал его на мне.

— Я думал, что вампиров пулями убить нельзя.

— Серебряные пули их могут остановить, а если вампир не слишком стар и силен, то можно пробить ему дыру в мозгах или в сердце. Иногда, — добавила я.

А то еще Бен неправильно меня поймет, попытается остановить рвущегося вампира серебряной пулей, и его сжуют за то, что он положился на мое мнение.

Довольно трудно было запихнуть мои волосы под пластиковый тесный чехол, но в конце концов получилось, хотя край пластика тер мне шею при каждом повороте головы. Бен попытался помочь мне надеть хирургические перчатки, но это я сама сделала без труда.

Он приподнял брови.

— Вам приходилось надевать такие перчатки.

Он не спрашивал, а утверждал.

— Я их надеваю на осмотр места преступления, когда не хочу потом выковыривать кровь из-под ногтей.

Он помог мне завязать сзади маску.

— На вашей работе вы должны были видеть много крови.

— Но уж точно меньше, чем вы. — Я повернулась, глянула на себя в маске на рту и носу. Только глаза остались непокрытыми. Бен посмотрел на меня с задумчивым видом.

— Я ведь не хирургическая сестра.

— А какая у вас специальность? — поинтересовалась я.

— Ожоговое отделение.

Я широко открыла глаза.

— У раненых ожоги?

Он покачал головой:

— Нет, но тела у них — сплошь открытые раны, как ожог. Лечение одно и то же.

— Как это — сплошь открытые раны?

Кто-то постучал по стеклу у меня за спиной, и я вздрогнула. Повернувшись, я увидела человека в таком же, как у меня, наряде, сердито глядящего на меня светлыми глазами. Он нажал кнопку интеркома, и его голос был достаточно ясен, чтобы услышать в нем раздражение.

— Если входите, то входите. Я хочу им снова дать успокоительное, а не могу, пока вы не попробуете их допросить, — так мне сказали.

Он отпустил кнопку и ушел за белую занавеску, которая закрывала вид в палату.

— Господи, как сегодня все рады меня видеть!

Бен натянул маску и сказал:

— Лично против вас он ничего не имеет. Доктор Эванс свое дело знает, он один из лучших.

Если хотите в больнице найти хорошего врача, не спрашивайте ни в справочной, ни у врачей. Спросите любую сестру. Сестры всегда знают, кто хороший врач, а кто нет. Ничего плохого они вслух не скажут, но если они дадут о враче хороший отзыв, это надежно, как в банке.

Бен тронул на стене что-то слишком большое, чтобы назвать это кнопкой, и двери распахнулись с таким звуком, будто открыли воздушный шлюз. Я шагнула внутрь, и двери с тем же звуком закрылись у меня за спиной. Передо мной была только белая штора.

Я не хотела ее отодвигать. Все здесь были чертовски выбиты из колеи. Там наверняка будет плохо. Тела как открытые раны, сказал Бен, но не ожог. Что же с ними случилось? Как говорит старая пословица, есть только один способ узнать. Я сделала глубокий вдох и отодвинула штору.

Палата была белая, антисептическая, больничная донельзя. За ее стенами прибегали к каким-то уловкам, чтобы показать: дескать, это здание как здание — пастельные рисунки и все такое. Но здесь притворство кончалось, а реальность оказалась суровой.

В палате было шесть коек, каждая с пластиковым навесом над головой и торсом пациента. Возле ближайшей койки стоял доктор Эванс. В глубине палаты женщина в таком же хирургическом костюме смотрела на один из многих мигающих и попискивающих приборов, придвинутых к каждой койке. Она подняла глаза, и незначительная часть ее лица между маской и колпаком оказалась поразительно темной. Афроамериканка, но кроме того, что она не жирная, да еще ее роста, под всей этой сбруей больше ничего нельзя было увидеть. Встреть я ее без этой одежды, не узнала бы. Странная анонимность беспокоила — впрочем, может быть, только меня. Женщина опустила глаза и пошла к следующей койке, проверяя те же показания, что-то записывая в блокнот.

Я подошла к ближайшей койке. Доктор Эванс не повернулся, никак не прореагировал, что заметил мое присутствие. Над каждым пациентом, как шатер, висели белые простыни, поддерживаемые какой-то рамочной конструкцией.

Наконец доктор Эванс повернулся, и мне стало видно лицо пациента. Я заморгала — глаза отказывались это видеть или мозг отказывался воспринимать. Лицо было красное и сырое и должно было кровоточить, но крови не было. Будто я смотрела на кусок сырого мяса в форме человеческого лица, а не черепа. Нос был отрезан, остались кровавые дыры для вставленных внутрь трубок. Человек вращал глазами в орбитах, таращась на меня. Я не сразу сообразила, что у него срезаны веки.

Вдруг в палате стало тепло, так, что маска начала меня душить. Мне хотелось сорвать ее, чтобы сделать вдох. Наверное, доктор уловил какое-то мое движение, потому что он перехватил мою руку.

— Ничего не снимайте. Я каждый раз рискую их жизнью, когда сюда входит новый человек. — Он отпустил мое запястье. — Так постарайтесь, чтобы я рисковал не зря. Расскажите мне, кто это сделал.

Я замотала головой, стараясь дышать медленно. Когда я смогла говорить, то спросила:

— Как выглядит остальное тело?

Он посмотрел на меня вопрошающими глазами. Я выдержала взгляд. Все лучше, чем смотреть на эту койку.

— Вы уже побледнели. Вы уверены, что хотите видеть остальное?

— Нет, — честно ответила я.

Даже по одним только глазам было заметно удивление.

— Мне ничего сейчас так не хочется, как повернуться и выйти из этой палаты, — сказала я. — Новые кошмары мне не нужны, доктор Эванс, но меня позвали высказать мнение эксперта. Его я не могу составить, пока не увижу всего. Если бы я могла без этого обойтись, то, поверьте мне, я бы не просила.

— И что вы думаете так узнать? — спросил он.

— Я здесь не для того, чтобы на них глазеть, доктор. Но я ищу разгадку, кто это сделал. Почти всегда ключи к разгадке — на телах жертв.

Человек на койке мелко задергался, мотая головой из стороны в сторону, будто ему было очень больно. Тихие беспомощные звуки доносились из безгубого рта. Я закрыла глаза и попыталась восстановить ровное дыхание.

— Пожалуйста, доктор. Я должна видеть.

Открыла глаза я как раз вовремя, чтобы увидеть, как он отворачивает простыню. Он снимал ее, аккуратно складывая, дюйм за дюймом открывая тело пациента. Когда тело обнажилось до пояса, я уже знала, что с человека сняли кожу заживо. Я-то надеялась, что это будет только лицо, это само по себе уже было ужасно. Но чтобы ободрать тело взрослого мужчины, нужно чертовски много времени, нужна вечность, полная безумных криков, чтобы сделать это так хорошо и тщательно.

Когда простыня была снята с паха, я покачнулась — чуть-чуть. Это не был мужчина. Паховая область была гладкой и ободранной. Я поглядела на грудь — строение скелета мужское. Я затрясла головой и спросила:

— Это мужчина или женщина?

— Мужчина, — ответил доктор.

Я глядела, не могла не глядеть на половые органы, которых не было.

— Черт, — тихо произнесла я и снова закрыла глаза. Жарко было, очень жарко. С закрытыми глазами я слышала шипение кислорода, шепчущий шорох бахил сестры, подошедшей к нам, и тихие звуки с койки, где дергался пациент, привязанный мягкими ремнями за лодыжки и запястья.

Ремнями? Я их видела, но не зафиксировала в сознании. Я видела только тело. Да, тело. Не могла я думать о нем как о человеке. Надо было дистанцироваться или я отрублюсь.

Думать о деле. Я открыла глаза.

— Зачем ремни?

Голос у меня был с придыханием, но ясный. Я посмотрела на тело, потом подняла взгляд, встретившись глазами с доктором Эвансом. И глядела бы на него, пока не запомнила бы все морщинки возле его глаз, лишь бы не смотреть вниз, на койку.

— Они все время пытаются встать и уйти, — сказал он.

Я нахмурилась, чего под маской не могло быть видно.

— Но ведь они не в состоянии?

— Мы их держим на очень сильном болеутоляющем. И когда боль затихает, они пытаются уйти.

— Все? — спросила я.

Он кивнул.

Я заставила себя снова смотреть на койку.

— А почему это не может быть просто случай серийного... не убийцы, как его назвать? — Я пыталась подыскать слово. — Зачем вызвали меня? Я эксперт по противоестественному, а это может быть делом рук человека.

— На тканях тела нет следов режущего инструмента, — сказал доктор Эванс.

— То есть? — переспросила я, глядя на него.

— Дело в том, что это не могло быть сделано лезвием. Как бы ни был искусен палач, всегда остаются следы использованного инструмента. Вы правы, когда говорите, что больше всего информации дают тела жертв, но не эти тела. У них такой вид, будто кожу просто растворили.

— Любое едкое вещество, которое может снять с человека кожу и мягкие ткани, такие как нос и половые органы, не ограничится кожей и будет разъедать тело.

Он кивнул:

— Если его не смыть сразу, но нет следов никакого едкого вещества. Более того, на теле нет узоров кислотного ожога. Нос и паховые органы оторваны. На остатках следы отрыва и повреждения, которых больше нигде нет. Выглядит так, будто тот, кто их обдирал, сначала содрал кожу, а потом оторвал еще куски. — Он замотал головой. — Я по всему миру ездил, помогая уличать тех, кто виновен в пытках. И думал, что видел все, но ошибся.

— Вы судмедэксперт? — спросила я.

— Да.

— Но они же не мертвы?

Он посмотрел на меня:

— Нет, не мертвы, но здесь годятся мои знания, которые позволяют мне судить о мертвых телах.

— Тед Форрестер говорил, что есть смертные случаи. Они погибли от снятия кожи?

Теперь, когда я стала "работать", в палате уже не казалось так жарко. Если тщательно сосредоточиться на деловых вопросах, может быть, меня не вытошнит на пациентов.

— Нет, их разрезали на куски и бросили там, где они лежали.

— На разрезанных телах следы лезвия, иначе вы не говорили бы "разрезали".

— Есть след режущего инструмента, но это не нож и не меч, даже, черт побери, не штык и вообще ни один из известных мне инструментов. Порезы глубокие, но неровные, не такие, какие оставляет стальной клинок.

— А что? — спросила я.

Он покачал головой:

— Не знаю. Но это лезвие не прорезало кости. Кто бы ни резал эти тела, кости он отрывал друг от друга в суставах. На это не хватит сил ни у одного человека, тем более что это было сделано многократно.

— Да, наверное, — согласилась я.

— Вы действительно думаете, что такое мог сделать человек? — спросил он, мотнув головой в сторону койки.

— Вы спрашиваете, может ли человек так поступить с другим человеком? Если вы ездили по миру и свидетельствовали по делам о смерти от пыток, то вы наверняка знаете, что способны люди делать с людьми.

— Я не говорю, что человек такого не сделал бы. Я говорю, что вряд ли он был бы на это способен физически.

Я кивнула:

— По-моему, разрезать и растерзать человек мог бы. Но насчет снять кожу — согласна. Если бы это сделал человек, остались бы следы орудия.

— Вы говорите — следы орудия, а не следы ножа. Большинство людей считают, что нужен нож, чтобы снять с кого-то кожу.

— Любой предмет с острым краем, — сказала я, — хотя это медленнее и обычно неряшливее, чем ножом. А здесь все до жути аккуратно.

— Да, — согласился он, кивая. — Очень точное слово. Как бы ужасно это ни было, сделано это очень аккуратно, кроме удаленной дополнительной ткани. Там не аккуратно, а грубо.

— Как будто у нас два разных... — мне все хотелось сказать "убийцы", но эти люди были пока живы, — ...преступника.

— Что вы имеете в виду?

— Разрезать тело на куски тупым инструментом, который не режет кость, затем разорвать на части голыми руками — это больше в духе неорганизованного серийного убийцы. Тщательно снять кожу — на это скорее способен организованный серийный убийца. Зачем трудиться и тщательно снимать кожу с лица и паха, чтобы потом вырвать куски? Либо это два разных преступника, либо у него две разные личности.

— Раздвоение личности? — спросил доктор Эванс.

— Не совсем, но не всегда серийного убийцу легко отнести к какой-то категории. У некоторых организованных преступников бывают приступы ярости, напоминающие неорганизованного убийцу, и организованный ум может стать дезорганизованным в пылу убийства. К неорганизованным убийцам это не относится — у них шариков в котелке не хватит, чтобы подделаться под организованного.

— Так что у нас либо организованный убийца, подверженный дезорганизующим приступам ярости, либо... либо что?

Доктор говорил со мной очень разумно, совершенно уже не сердясь. Либо я произвела на него хорошее впечатление, либо хотя бы не произвела плохого. Пока что.

— Это может быть пара убийц: организованный убийца — мозг операции, и неорганизованный, ему повинующийся. Работающие тандемом убийцы — это бывает не так уж редко.

— Как хиллсайдский душитель, точнее, душители, — вспомнил он.

Я улыбнулась под маской.

— Было куда больше случаев, когда убийц было двое. Иногда это двое мужчин, иногда мужчина и женщина. В этом случае мужчина доминирует — так было по крайней мере во всех известных мне случаях, кроме одного. Как бы то ни было, один из них доминант, другой в большей или меньшей степени под его контролем. Это может быть полная доминация, когда другой не может сказать "нет", или некоторое партнерство. Но даже в более равных отношениях один доминирует, а другой подчиняется.

— И вы уверены, что это серийный... увечитель?

— Нет.

— То есть?

— Серийный увечитель — это самая нормальная версия, которую я могла бы предложить, но я — эксперт по противоестественным преступлениям, доктор Эванс. Меня редко вызывают, если налицо человеческое деяние, каким бы чудовищным оно ни являлось. Кто-то считает, что это не дело человеческих рук, иначе меня бы здесь не было.

— Агент ФБР выглядел очень уверенно, — сказал доктор Эванс.

Я посмотрела на него:

— Так что я теряю здесь свое и ваше время? Федералы уже посетили вас и сказали почти то же, что и я?

— Почти то же.

— Тогда я вам не нужна.

— Тот агент был уверен, что это — человек, маньяк.

— Иногда федералы бывают очень в себе уверены, а раз они высказались, то не любят потом оказываться неправыми. Полисмены вообще такие. Обычно, когда дело идет о преступлении, ответ прост. Убит муж — наверняка это сделала жена. Копы не любят усложнять дело. Они любят его упрощать.

— А почему вы не хотите принять простое решение?

— По нескольким причинам. Во-первых, если бы это был серийный убийца или еще кто-то там, думаю, полиция, федералы или кто там еще уже какие-то ключи к разгадке нашли бы. Уровень страха и неуверенности среди здешнего народа очень высок, а если бы они что-то нашли, они бы так не паниковали. Во-вторых, мне не надо отчитываться перед начальством. Никто мне не даст по рукам и не понизит в звании, если я выскажу догадку и ошибусь. Моя работа и мой доход не требуют от меня ублажать кого-то, кроме самой себя.

— Но у вас же есть начальство, которому вы отвечаете?

— Да, но мне не надо регулярно подавать письменные отчеты. Мой начальник — скорее менеджер. Ему глубоко плевать, как я делаю свою работу, если я ее делаю и не слишком многим при этом наступаю на мозоли. Я зарабатываю на жизнь поднятием мертвых, доктор Эванс. Это очень особое умение. Если мой босс меня достанет, есть две другие анимационные компании, которые меня с руками оторвут. Я даже могу работать независимо.

— Вы настолько хорошо это умеете?

Я кивнула:

— Вроде бы, и это освобождает меня от кучи бюрократической и политической рутины, с которой приходится возиться полиции. Моя цель проста: не допустить, чтобы беда случилась еще с кем-нибудь. Если при этом я поставлю себя в глупое или недостойное положение, то и фиг с ним. Хотя, наверное, на меня будут давить, чтобы я сообразила и вычислила это пугало. Не мой босс, а полиция и федералы. Раскрытие такого дела может сделать карьеру полицейскому. Ошибиться и провалить дело — может стоить карьеры.

— Но если вы ошибетесь, вам больно не будет.

Я посмотрела на него:

— Если я ошибусь, то "нет травмы — нет фола". Если все смотрят не в ту сторону — я, копы, федералы, все и каждый, — то это будет случаться снова и снова. — Я глянула на человека на койке. — И это будет очень больно.

— А почему? Вам-то что?

— Потому что мы — хорошие парни, а тот, кто это сделал, — плохой парень. Добро ведь должно торжествовать над злом, доктор Эванс, иначе зачем нужны Небеса?

— Вы христианка?

Я кивнула.

— Я не знал, что можно быть христианином и поднимать зомби.

— Вот такая неожиданность, — ответила я.

Он кивнул, хотя я не поняла, с чем это он согласился.

— Вам нужно видеть остальных или этого хватило?

— Можете его прикрыть, но... да, я должна хотя бы глянуть на остальных. Если этого не сделать, я потом буду гадать, не упустила ли я что-нибудь.

— Никто еще не смог осмотреть всю палату и при этом ни разу не покинуть ее, в том числе и я, когда впервые вошел сюда.

С этими словами доктор подошел к следующей койке. Я следовала за ним, по-прежнему без восторга, но самочувствие у меня несколько улучшилось. Я смогу выдержать, если буду думать лишь о раскрытии преступления, а эмоции засуну в далекий темный угол. Сейчас я не могу позволить себе такую роскошь.

Второй мужчина был почти идентичен первому, если не считать рост и цвет глаз. На этот раз синие, и мне пришлось отвернуться. Если бы я встретилась взглядом с кем-нибудь из них, убежала бы с воем.

На третьей койке было по-другому. Чем-то отличались раны на груди, и когда доктор Эванс откатил простыню с области паха, я поняла, что это была женщина. Взгляд мой непроизвольно вернулся к грудной клетке, откуда кто-то оторвал груди. Женщина бешено вращала глазами, издавая какие-то тихие звуки, и тут я впервые поняла, почему никто из них не говорит. От языка остался рваный пенек, как разрубленный червь ворочавшийся в безгубой, ободранной дыре.

Жар окатил меня волной. Комната поплыла перед глазами. Я не могла дышать. Маска прикипела к раскрытому, ловящему воздух рту. Я повернулась и медленно пошла к дверям. Я не побежала, но если я сейчас не выйду, меня стошнит, может, я даже упаду в обморок. Из этих двух вариантов я предпочитала рвоту.

Доктор Эванс, не говоря ни слова, нажал на пластину, открывающую дверь. Двери раздвинулись, и я вышла.

Медбрат Бен обернулся ко мне, поспешно прижав маску ко рту. Когда двери закрылись, он отпустил руку, и маска повисла под подбородком.

— Как вы?

Я замотала головой, не доверяя голосу, сдернула с лица маску, и все еще мне не хватало воздуха. Слишком было тихо в этом предбаннике, где единственным звуком было тихое шелестение воздуха в вентиляции. Чуть шевельнулась ткань, когда Бен шагнул ко мне. Мне нужен был шум, людские голоса. Мне надо было выйти отсюда.

Рывком я сдернула с головы пластиковый колпак. Волосы упали на плечи, задели лицо. Все еще не хватало воздуху.

— Извините, — сказала я, и собственный голос показался мне далеким. — Я сейчас вернусь.

Открыв наружную дверь, я выскочила.

 

 

Глава 7

В коридоре казалось прохладнее, хотя я знала, что это не так. Прислонившись к закрытой двери, я зажмурилась, дыша прерывисто и глубоко. После шипящей безмолвной палаты коридор был полон звуков. Шаги людей, какое-то движение, и голос лейтенанта Маркса:

— Не такая уж вы офигенно крутая, миз Блейк?

Я открыла глаза и посмотрела на него. Он сидел в кресле, принесенном, очевидно, для постового у двери. Самого постового видно не было. Только Эдуард стоял, прислонившись к стене, сложив руки за спиной. Он смотрел на меня, мне в лицо, будто пытался запомнить это выражение страха.

— Я трех пациентов посмотрела, пока не пришлось выйти. А вы сколько, Маркс?

— Мне не пришлось оттуда выкатываться.

— Доктор Эванс сказал, что никто не осматривал всей палаты без того, чтобы не прервать обход и не выйти из нее. Значит, и вы тоже не смогли, Маркс, так что не надо понтов.

Он вскочил:

— Вы... ведьма!

Слово это он выплюнул, будто не знал худшего оскорбления.

— В каком таком смысле? — спросила я. Здесь, в холле, мне было лучше. Переругиваться с Марксом — это семечки по сравнению с тем, что мне еще придется делать.

— В самом прямом!

— Если вы не знаете разницы между настоящей ведьмой и аниматором, неудивительно, что вы не можете поймать эту тварь.

— Какую еще тварь?

— Ту самую. Монстра.

— Федералы считают, что это серийный маньяк.

Я глянула на Эдуарда:

— Приятно, что мне хоть кто-то сообщил мнение федералов.

На лице Эдуарда даже капелька вины не отразилась. Он смотрел приветливо и непроницаемо, и я снова повернулась к Марксу:

— Почему тогда на ободранных телах нет следов орудия?

Маркс посмотрел вдоль коридора, где шла какая-то сестра с тележкой.

— Мы не обсуждаем текущее расследование в общественных местах.

— Отлично. Тогда, когда я вернусь туда и посмотрю три оставшихся... тела, поедем не в общественное место, где можно будет поговорить о деле.

Он чуть побледнел.

— Вы вернетесь туда?

— Жертвы — это следы преступления, лейтенант. И вы это знаете.

— Мы вас можем отвезти на места преступлений, — сказал он. Самые приветливые слова от него за все это время.

— Прекрасно, и мне надо их видеть, но сейчас мы здесь, и единственные возможные ключи к разгадке — в той палате.

Дыхание у меня восстановилось до нормы, обильный пот на лбу высох. Может, я чуть бледна, но двигаться могу и чувствую себя почти нормально.

Выйдя на середину холла, я поманила к себе Эдуарда, будто что-то хотела сказать ему только для его ушей. Он отвалился от стены и направился ко мне. Когда он подошел поближе, я сделала ложный выпад ногой вниз. Он на миг опустил глаза, среагировав, и в ту же секунду высокий удар ногой попал ему в челюсть. Он тяжело упал на спину, взметнув руки, чтобы защитить лицо. Он был достаточно опытен, чтобы защищать жизненно важные зоны, а потом уже думать, как подняться.

Сердце у меня в груди колотилось — не от усталости, от адреналина. Я никогда еще не пробовала свое вновь обретенное искусство кенпо в настоящем бою. Впервые пробовать его на Эдуарде — вряд ли самая удачная затея, но смотри ты — получилось. Хотя, честно говоря, я несколько удивилась, что получилось так легко. Мелькнула мысль, не поддался ли Эдуард, но вторая мысль ей возразила, что для этого у него слишком сильно самолюбие. Я поверила второй.

Я стояла в модифицированной "стойке лошади". Это почти единственная стойка, которую я достаточно освоила, чтобы вернуться в нее после выпада ногой. Кулаки я подняла вверх и ждала, но сама не лезла.

Когда Эдуард понял, что я ничего не собираюсь предпринимать, он опустил руку и уставился на меня.

— Что это за фигня?

На нижней губе у него была кровь.

— Я беру уроки кенпо, — сказала я.

— Кенпо?

— Это что-то вроде таэквондо, только ударов ногой меньше и больше уходов, много работы руками.

— А черного пояса по дзюдо тебе мало? — спросил он уже голосом Теда.

— Дзюдо дает отличную тренировку, но для самообороны не слишком хорошо. Ты должен подпустить к себе врага и сцепиться с ним. А так я держусь на дистанции, но могу нанести вред противнику.

Он тронул губу и поглядел на кровь у себя на пальцах.

— Вижу. За что?

— За что я тебе дала ногой по морде? — спросила я.

Он кивнул, и мне показалось, что при этом еле заметно вздрогнул. Отлично.

— А почему ты меня не предупредил насчет жертв? Не сказал, что меня ждет?

— Я туда вошел неразогретым, — сказал он. — И хотел посмотреть, сможешь ли ты это выдержать.

— У нас не конкурс крутых, Эдуард. Я с тобой не состязаюсь. Я знаю, что ты круче, умелей, хладнокровней. Ты победитель, идет? И перестань гнать мачистскую дурь.

— Не уверен, — тихо возразил он.

— В чем не уверен?

— Кто круче. Я ведь тоже не всю палату сумел осмотреть с первого захода.

Я посмотрела на него пристально:

— Ладно, ты хочешь схватиться один на один. Пойдет. Но не сейчас. Нам надо раскрыть преступление. Нам надо сделать, чтобы этого больше ни с кем не случилось. Когда снова станем хозяевами своего времени, тогда, если захочешь, снова начнешь выяснять, кто дальше плюнет. А пока мы не раскрыли дело, брось это на фиг или я всерьез разозлюсь.

Эдуард медленно встал. Я отодвинулась от него. Никогда не видела, чтобы он использовал боевые искусства, но от него я всего ожидаю.

Услышав звук, я отодвинулась так, чтобы видеть одновременно и Маркса, и Эдуарда. Звуки издавал Маркс — резкие, отрывистые. Я не сразу поняла, что он смеется, смеется навзрыд, аж побагровел весь, еле переводя дыхание.

Мы с Эдуардом оба на него уставились.

Когда Маркс смог что-то произнести, он сказал:

— Вы бьете человека ногой в лицо, и это вы еще сердитесь не всерьез. — Он выпрямился, прижимая руку к боку, будто там у него шов. — А что вы делаете, когда всерьез сердитесь?

Я почувствовала, как лицо у меня становится пустым, глаза — оловянными. На миг я дала Марксу заглянуть в зияющую пустоту, где у меня должна была бы находиться совесть. Я не собиралась этого делать, как-то само собой вышло. Может быть, меня сильнее потрясла палата и пациенты, чем я думала. Единственное оправдание, которое я могу привести.

Маркс резко сделался серьезным. Он попытался глянуть на меня коповским взглядом, но внутри ощущалась неуверенность, почти граничащая со страхом.

— Улыбнитесь, лейтенант. Удачный день — ни одного убитого.

Эта мысль дошла до него не сразу, потом отразилась на лице. Он в точности меня понял. Никогда нельзя даже намекать полиции, что можешь убить, но я устала, и мне все еще предстояло вернуться в палату. А, хрен бы с ним.

Эдуард произнес своим голосом, низким и пустым:

— И ты еще спрашиваешь, почему я с тобой состязаюсь?

Я перевела на него взгляд такой же мертвый, как у Эдуарда, и покачала головой:

— Я не интересуюсь, почему ты состязаешься со мной... Тед. Я только сказала, чтобы ты это прекратил, пока мы не раскроем дело.

— А потом?

— А потом видно будет, так ведь?

На лице Эдуарда я увидела не страх — а предвкушение. И в этом-то и была разница между нами. Он любит убивать, я — нет. А пугало меня то, что сейчас, быть может, это была единственная оставшаяся меж нами разница. И мне она не казалась такой существенной, чтобы кинуть камень в Эдуарда. Да, у меня по-прежнему было больше правил, чем у Эдуарда. Оставались веши, которые он способен сделать, а я — нет, но даже этот список за последнее время укоротился. Какое-то близкое к панике чувство рвалось у меня наружу. Не страх перед Эдуардом или тем, что он может сделать, но мысль, не свернула ли я уже за последний поворот, не стала ли просто монстром? Я сказала доктору Эвансу, что мы — хорошие парни, но если мы с Эдуардом играем за команду ангелов, кто же может быть на другой стороне?

Некто, готовый живьем освежевать человека без какого-либо инструмента. Тот, кто отрывает органы у мужчин и груди у женщин голыми руками. Каким бы плохим ни был Эдуард, какой бы плохой ни стала я, существуют еще твари и похуже. И мы готовы отправиться на охоту за одной из них.

 

 

Глава 8

Я действительно вернулась в палату и ни черта нового не узнала, осмотрев трех последних жертв. Столько мужества потрачено зря. Ну, не совсем зря. Я себе доказала, что могу туда войти снова без тошноты или обморока. Произвело ли это впечатление на Эдуарда и Маркса, мне было все равно. Главное, можешь ли ты произвести впечатление на себя.

То ли на доктора Эванса я тоже произвела впечатление, то ли ему надо было передохнуть и выпить чаю, но он меня позвал в комнату отдыха врачей и сестер. Вообще-то такого кофе, который нельзя пить, не бывает, но я надеялась, ради Эванса, что чай все-таки лучше. Хотя сомнительно. Кофе был из банки, а чай — из пакетиков с веревочками. От пакетированного чая или кофе многого ожидать не приходится. Дома я сама мелю кофе, но сейчас я от дома далеко и благодарна хотя бы за теплую горечь.

Пришлось добавить сливок и сахара, и тут я заметила, что кофе дрожит в чашке. И еще мне было очень зябко. Нервы, просто нервы.

Если у Эдуарда и были нервы, то вряд ли это бросалось в глаза, если судить по тому, как он пил черный кофе, прислонившись к стене. Сахаром и сливками он пренебрег, как настоящий мужчина. Он морщился с каждым глотком, и, пожалуй, не от того, что кофе был горячий. Губа у него слегка распухла от моего удара, и мне это было приятно. Ребячество, но что поделаешь?

Маркс расположился на единственном в комнате диване и дул на кофе. Себе он сливки и сахар положил. Эванс сидел на единственном стуле, не слишком удобном, и вздыхал, помешивая чай.

Эдуард глядел на меня, и я наконец поняла, что он не сядет, пока не сяду я. Ну и черт с ним. Я опустилась на стул — не совсем удобно с его слишком прямой спинкой, зато стоял он так, что мне были видны все присутствующие в комнате и дверь тоже. У дальней стены находился небольшой холодильник — старая модель, окрашенная в странный коричневатый цвет. В угловой стойке стояла кофеварка, еще одна кофеварка, где ничего не было, кроме горячей воды, умывальник и микроволновая печь.

Доктор Эванс залил чай горячей водой. В открытом пакете лежали пластиковые ложечки, и еще была большая кружка с этими бесполезными мешалками для кофе. Можно было выбрать сахар, нутрасвит и еще какой-то заменитель сахара, о котором я никогда не слышала. На столе остался засохший кружок искусственных сливок, которые кто-то когда-то пролил и поставил туда кружку. Я разглядывала все эти мелочи, стараясь отвлечься. Несколько секунд мне хотелось только прихлебывать кофе и не думать. Я все еще сегодня ничего не ела, а сейчас мне уже и не хотелось.

— Вы сказали, что у вас есть ко мне вопросы, миз Блейк, — нарушил молчание доктор Эванс.

Я вздрогнула, и Маркс тоже. Только Эдуард остался неподвижно стоять, прислонившись к стене, глядя на нас синими глазами, будто напряжение и ужас совершенно его не касались. А может быть, просто притворялся. Я уже не знала.

Я кивнула, пытаясь собраться.

— Как они все остались в живых?

Он чуть склонил голову набок.

— Вас интересует технически, как это удалось сделать? Медицинские подробности?

Я покачала головой:

— Нет, я о другом. Если один человек, пусть два выживут при таких повреждениях, я еще поверю. Но вообще-то человек вряд ли может выжить или я не права?

Эванс поправил сползавшие очки, но кивнул:

— Нет, вы правы.

— Так как же выжили все шесть?

Он нахмурился:

— Кажется, я не понимаю, что вы хотите сказать, миз Блейк.

— Я спрашиваю: каковы шансы выжить шестерым людям разного пола, возраста, происхождения, физической формы и так далее при одинаковом объеме повреждений у каждого из них. Насколько я понимаю, выжили только ободранные жертвы?

— Да. — Доктор Эванс внимательно смотрел на меня светлыми глазами, ожидая продолжения.

— Почему они выжили?

— А потому что живучие, — сказал Маркс.

Я посмотрела на лейтенанта, снова на доктора:

— Это правда?

— Что? — спросил доктор.

— Что они живучие?

Он опустил глаза, будто размышляя.

— Двое мужчин регулярно занимались спортом, одна женщина была марафонской бегуньей. Трое остальных вполне обыкновенные. Одному мужчине под шестьдесят, и он никаким спортом не занимался. Другой женщине около тридцати, но она... — Он посмотрел на меня. — Нет, их не назовешь особо живучими индивидами, по крайней мере в физическом смысле. Но я убедился, что очень часто люди, не обладающие физической силой или какой-нибудь еще, дольше всего выдерживают под пыткой. Крутые мужики обычно сдают первыми.

Я заставила себя не обернуться на Эдуарда, но это было трудно.

— Разрешите, я уточню, насколько правильно я поняла. Умер ли еще кто-нибудь из тех, кто был ободран, как и люди в палате?

Он снова заморгал и уставился вдаль, будто вспоминая, потом посмотрел на меня.

— Нет. Погибли только те, кого разорвали на части.

— Тогда я снова спрошу: почему они живы? Почему ни один из них не умер от шока, потери крови, от сердечного приступа — да черт побери, просто от страха?

— От страха люди не умирают, — сказал Маркс.

Я глянула на него:

— Вы это точно знаете, лейтенант?

На красивом лице застыла мрачная недовольная гримаса.

— Да, я это точно знаю.

Я не обратила внимания на комментарий — с Марксом потом можно будет поспорить. Сейчас я хотела добиться ответа на свой вопрос.

— Как выжили все шестеро, доктор? Не почему эти шестеро выжили, но почему выжили все?

Эванс кивнул:

— Я понял, к чему вы клоните. Как могло выйти так, что все шестеро выжили?

Я кивнула:

— Именно. Некоторые хотя бы должны были умереть, но этого не случилось.

— Тот, кто их ободрал, знаток своего дела, — ответил Эванс. — Он в курсе, как не дать им умереть.

— Нет, — возразил Эдуард. — Как бы ты хорошо ни умел пытать, всех тебе в живых не сохранить. Даже если с каждым из них сделать в точности одно и то же, некоторые умрут, некоторые выживут. И никогда не знаешь, ни кто выживет, ни почему.

Его спокойный голос наполнил комнату тишиной.

Доктор Эванс поглядел на него, кивая:

— Да-да. Даже мастер своего дела не мог бы поддерживать жизнь, когда с людьми делали то, что с этими шестерыми. В этом смысле я не знаю, почему они все до сих пор живы. Почему никто из них не подцепил вторичную инфекцию? Они все на удивление здоровы.

Маркс встал так резко, что плеснул кофе себе на руку. Он выругался, шагнул к раковине и бросил туда чашку.

— Как вы можете говорить, что они здоровы?

Сунув руки под струю воды, он обернулся на доктора.

— Они остались в живых, лейтенант, и для их состояния здоровье у них отличное.

— На такое способна магия, — сказала я.

Все повернулись ко мне.

— Есть заклинания, которые не дают человеку умереть под пыткой, и пытку можно тогда продолжать.

Маркс оторвал лишний кусок бумажного полотенца и повернулся ко мне, вытирая руки короткими резкими движениями.

— И вы еще говорите, что черной магией не занимаетесь?

— Я сказала, что есть заклинания, способные на это, а не я, способная на такие заклинания.

Только с третьей попытки он смог бросить бумажное полотенце в корзину.

— Даже знать о таких вещах — уже зло.

— Можете думать, что хотите, Маркс, — сказала я, — но одна из причин, по которой вы меня сюда вызвали, в том, что вы так дорожите своей лилейной белизной, поэтому и не знаете, чем помочь этим людям. Может, если бы вас больше интересовало раскрытие преступления, а не спасение собственной души, вы бы уже его распутали.

— Спасти душу — важнее, чем раскрыть преступление, — сказал он и шагнул ко мне.

Я встала, держа чашку в руке.

— Если вас больше интересуют души, чем преступления, вам надо было стать попом, Маркс. А нам сейчас здесь нужен коп.

Он медленно двинулся ко мне и, по-моему, собирался обменяться ударами, но, видимо, вспомнил, что я сделала в холле. Маркс осторожно обошел меня и направился к двери.

Доктор Эванс переводил глаза то на меня, то на него, будто пытался что-то уяснить для себя.

У двери Маркс обернулся и ткнул пальцем в мою сторону:

— Будь моя воля, вы бы сегодня вечером уже летели бы обратно. Нельзя ловить дьявола с помощью дьявола.

С этими словами он закрыл за собой дверь. В наступившей тишине заговорил Эванс:

— В вас должно быть что-то еще, помимо обычной стали, миз Блейк, что-то, чего я еще не видел. Я посмотрела на него и отпила кофе.

— А почему вы так решили, доктор?

— Если бы я не знал лейтенанта Маркса, я бы решил, что он вас боится.

— Он боится того, что он обо мне думает, доктор Эванс. Шарахается собственной тени.

Эванс поднял на меня глаза, забыв о своей кружке с чаем. Под его долгим и изучающим взглядом мне захотелось поежиться, но я подавила это желание.

— Наверное, вы правы, миз Блейк. Или он увидел в вас нечто, чего не вижу я.

— Если все время оглядываться, нет ли дьявола у тебя за спиной, в конце концов начнешь его видеть, есть он там или нет на самом деле, — сказала я.

Эванс встал и кивнул, потом прополоскал кружку в раковине и стал мыть ее с мылом. Не поворачиваясь, он сказал:

— Я не знаю, увижу ли я когда-нибудь дьявола, но я видел настоящее зло, и если за ним и не стоит дьявол, то зло — все равно зло. — Он повернулся ко мне. — И мы должны его остановить.

— Да, — кивнула я. — Должны.

Он улыбнулся, но глаза его остались такими же усталыми.

— Я буду здесь работать с коллегами, которые более привыкли работать с живыми, чем с мертвыми. Мы попытаемся узнать, почему выжили эти шестеро.

— И если это магия? — спросила я.

Он кивнул:

— Лейтенанту Марксу не говорите, но у меня у самого жена колдунья. Она ездила со мной по миру и видела такие вещи. Иногда бывало, что найденное нами было больше по ее части, а не по моей, — хотя и редко. Люди вполне способны мучить друг друга без помощи магии. Но иногда ее применяли.

— Не поймите меня неправильно, но почему вы ее сразу не позвали?

Он глубоко и медленно вздохнул.

— Ее сейчас нет в стране, она поехала по другому делу. Вы можете поинтересоваться, а почему я не попросил ее раньше вернуться домой?

Я помотала головой:

— Я не собираюсь спрашивать.

Он улыбнулся:

— За это вам спасибо. Я считал, что моя жена нужнее там, а федерал был более чем уверен, что это человек. — Он глянул на Эдуарда, снова на меня. — Если правду сказать, миз Блейк, что-то в этом всем меня пугает. А я не из тех, кого легко напугать.

— Вы боитесь за свою жену, — сказала я.

Он посмотрел на меня так, будто взгляд его светлых глаз проникал под череп.

А вы бы не боялись?

Я осторожно тронула его за руку.

— Доверьтесь своему инстинкту, доктор. Если вы чуете, что дело плохо, отошлите ее.

Он отодвинулся от моего прикосновения, улыбнулся, бросил бумажное полотенце в мусорный бак.

— Это было бы с моей стороны чертовски суеверно.

— У вас есть чувство, предостерегающее, что не надо впутывать вашу жену. Доверьтесь своему чутью. Не старайтесь быть разумным. Если вы любите свою жену, то прислушайтесь к сердцу, а не голове.

Он дважды кивнул, потом сказал:

— Я подумаю о том, что вы сказали. А сейчас мне действительно пора.

Я протянула руку, он ее принял.

— Спасибо вам за потраченное время, доктор.

— Был рад служить, миз Блейк. — Он повернулся к Эдуарду и кивнул: — Всего хорошего, мистер Форрестер.

Эдуард кивнул в ответ, и мы остались в тишине комнаты отдыха.

— Прислушайтесь к сердцу, а не голове. Чертовски романтический совет, когда он исходит от тебя.

— Оставь, — сказала я, берясь за ручку двери.

— А как бы выглядела твоя личная жизнь, если бы ты последовала собственному совету?

Я открыла дверь и вышла в прохладный белый коридор, не ответив.

 

 

Глава 9

Предложение Маркса сопроводить меня к месту преступления, кажется, испарилось при его вспышке. Меня повез Эдуард. Мы ехали почти в полном молчании. Эдуард никогда не обременял себя светской беседой, а у меня на это просто не было сил. Если бы я придумала что-то полезное, я бы это сказала. А пока молчание меня устраивало. Эдуард предложил, чтобы мы поехали на последнее место преступления, а потом мы встретим двух остальных его помощников в Санта-Фе. Он мне ничего о них не сказал, а я не стала настаивать. Губа у него продолжала пухнуть, потому что он был слишком мачо, чтобы приложить к ней лед. Я так поняла, что, кроме этой распухшей губы, Эдуард по отношению ко мне никакой больше слабины сегодня не проявит. Я его попросила всеми доступными мне средствами, кроме применения оружия, чтобы он прекратил это дурацкое состязание, и ничего уже не могло это изменить, и я меньше всего.

Кроме того, у меня все еще колоколом гудела в голове тишина, будто все отзывалось эхом и ничего не было по-настоящему надежно. Это было потрясение. Выжившие, если можно их так назвать, потрясли меня до корней волос. Я видала ужасы, но таких — никогда. И мне надо выйти из этого состояния до первой перестрелки, но, честно говоря, если бы кто-то прямо сейчас попытался в меня стрелять, я бы заколебалась. Ничто не казалось важным и даже реальным.

— Я знаю, почему ты этого боишься, — сказала я.

Он зыркнул на меня поверх черных очков и снова переключился на дорогу, будто не слышал. Любой другой попросил бы меня объяснить или хотя бы подал реплику. Эдуард просто вел машину.

— Ты не боишься ничего, что просто сулит смерть. Ты давно решил, что не доживешь до зрелой старости.

— Мы, — поправил он меня. — Мы давно решили, что не доживем до зрелой старости.

Я открыла рот, чтобы возразить, и остановилась. Подумала пару секунд. Мне двадцать шесть лет, и если следующие четыре года будут похожи на предыдущие, тридцати мне не видать. Никогда я это так длинно не формулировала, но старость не очень-то сильно меня тревожила. Я, честно говоря, не рассчитывала до нее добраться. Мой образ жизни был чем-то вроде пассивного самоубийства. Мне это не совсем нравилось, и хотелось возмутиться и возразить, но я не могла. Хотела, но не могла. В груди стеснилось, когда я поняла, что рассчитываю умереть насильственной смертью. Не хочу этого, но ожидаю. Голос мой звучал неуверенно, но я произнесла вслух:

— Хорошо, мы признаем, что мы не доживем до зрелой старости. Ты доволен?

Он чуть кивнул.

— Ты боишься, что будешь жить, как эти бедняги в больнице? Такого конца ты боишься?

— А ты?

Он спросил это еле слышно, но все-таки можно было расслышать за шелестом шин и мурлыканьем дорогого мотора.

— Я пытаюсь об этом не думать.

— И неужели получается об этом не думать? — спросил он.

— Если начинаешь думать и беспокоиться о бедах, это замедляет реакцию, заставляет бояться. Никто из нас не может позволить себе такого.

— Два года назад это я бы толкал тебе ободряющую речь, — сказал он, и что-то было в его голосе — не злость, но нечто похожее.

— Ты был хорошим учителем.

Его руки стиснули руль.

— Я тебя не всему научил, что знаю, Анита. Ты еще не такой монстр, как я.

Я смотрела на него в профиль, пытаясь прочесть что-нибудь на непроницаемом лице. Ощущалось напряжение челюсти, какая-то ниточка злости ускользала вниз по шее, за воротник, к плечам.

— Ты меня пытаешься убедить или себя... Тед?

Имя я произнесла чуть насмешливо. Обычно я не играю с Эдуардом, чтобы его поддразнить, но сегодня он был не в своей тарелке, а я нет. И каким-то краешком души я этому чертовски радовалась.

Он ударил по тормозам и остановился юзом у обочины. Браунинг в моей руке смотрел ему в висок, настолько близко, что нажми я курок — его мозги окрасили бы все окна.

У него в руке был пистолет. Не знаю, откуда он успел его вытащить, но пистолет не был на меня направлен.

— Остынь, Эдуард.

Он не двинулся, но пистолет не выпустил. Это был момент, когда чужую душу можно было рассмотреть ясно, как через открытое окно.

— Твой страх тебя тормозит, Эдуард, потому что ты предпочел бы умереть здесь и так, чем выжить, как те бедняги. Ты ищешь способ умереть получше. — Пистолет я держала ровно, палец на крючке. Но это было не настоящее — пока что. — Если бы ты это затеял всерьез, пистолет у тебя в руке был бы раньше, чем ты затормозил. Ты позвал меня не на охоту за монстром. Ты позвал меня убить тебя, если дело обернется плохо.

Он едва заметно кивнул:

— И у Бернардо, и у Олафа на это кишка тонка. — Он медленно, очень медленно положил пистолет на бугор между сиденьями. Глядя на меня, положил руки поодаль друг от друга на рулевое колесо. — Даже с тобой мне приходится чуть тормозить.

Я взяла предложенный пистолет, не отводя от Эдуарда ни глаз, ни своего пистолета.

— Так я и поверила, что это единственный ствол у тебя в машине. Но жест я ценю.

Тут он засмеялся, и такого горького звука я от Эдуарда еще никогда не слышала.

— Я не люблю бояться, Анита. Не умею я этого делать.

— Хочешь сказать, что ты к этому не привык?

— Да.

Я опустила пистолет, и он теперь не смотрел на Эдуарда, но не убрала его.

— Я обещаю, что если с тобой будет как с теми, в больнице, я тебе отрежу голову.

Тут он поглядел на меня, и даже очки не помешали мне понять, что он поражен.

— Не просто застрелишь или убьешь, а отрежешь голову?

— Если это случится, Эдуард, я тебя не брошу живым, а отрезав голову, мы оба будем уверены, что работа сделана.

Что-то пробежало по его лицу, вниз по плечам, по рукам, и я поняла, что это — облегчение.

— Я знал, что могу в этом на тебя рассчитывать, Анита. На тебя и ни на кого другого.

— Я должна быть польщена или оскорблена, что ты не знаешь ни одного настолько хладнокровного убийцы?

— У Олафа хватило бы хладнокровия, но он бы просто меня застрелил и бросил в какую-нибудь дыру. Отрезать голову он бы даже и не подумал. А что, если бы выстрел меня не убил? — Он снял очки и протер глаза. — И гнил бы я заживо, потому что Олаф даже не подумал бы голову отрезать.

Он встряхнул головой, будто отгоняя видение, снова надел очки, а когда повернулся ко мне, лицо было спокойное, непроницаемое, как обычно. Но я уже заглянула под эту маску глубже, чем мне когда-нибудь позволялось. И только одного я там не ожидала найти: страха, а еще глубже под ним — доверия. Эдуард доверял мне больше, чем свою жизнь. Он доверял мне проследить, чтобы он умер хорошо. Для такого человека, как Эдуард, большего доверия быть не могло.

Мы никогда не будем вместе ходить по магазинам, никогда не съедим целый пирог. Он никогда не пригласит меня к себе на обед или на барбекю. Мы не будем любовниками. Но был отличный шанс, что один из нас будет последним, кого другой увидит перед смертью. Это не была дружба в том смысле, в каком ее понимают большинство людей, но все же это была дружба. Есть люди, которым я могла бы доверить свою жизнь, но нет никого другого, кому я доверила бы свою смерть. Жан-Клод и Ричард постарались бы удержать меня в живых из любви или того, что под этим словом понималось. Даже мои родственники и прочие друзья боролись бы, чтобы сохранить мне жизнь. Если бы я хотела смерти, Эдуард бы мне ее дал. Ведь мы оба понимали, что не смерти мы боимся. А жизни.

 

 

Глава 10

Дом был двухэтажный, с разделенными уровнями — сельский дом, который мог бы стоять где угодно на среднем западе в районе жилищ среднего класса. Но большой двор был изрезан каменистыми дорожками, ведущими к кактусам и к небольшим кустам сирени, и этого было достаточно. Другие пытались сохранить газоны зелеными, будто и не живут на краю пустыни, но в этом доме такого не было. И этот дом, и ландшафт эти люди сделали под окружающую среду и пытались зря не расходовать воду. А теперь они мертвы, и им глубоко плевать на экологические соображения и на дожди.

Конечно, кто-то из них мог быть среди уцелевших. Мне не хотелось видеть фотографии выживших до... до ранения. Достаточно трудно было сохранять профессиональную отстраненность и без снимков улыбающихся лиц, превратившихся в ободранное мясо. Я вылезла из машины, молясь, чтобы в этом доме не было выживших, — не слишком обычная молитва на месте преступления. Но в этом деле все было необычно.

Перед домом стоял полицейский автомобиль. Полисмен в мундире вышел из него, когда мы с Эдуардом направлялись к дому. Полисмен был среднего роста, но вес он имел как у человека гораздо повыше. Большая часть килограммов приходилась на живот, и потому форменный ремень сполз очень низко. Пройдя в нашу сторону пять футов, он покрылся потом, надел шляпу и засунул большой палец за пояс.

— Чем могу быть полезен?

Эдуард в лучшем своем виде Теда Форрестера протянул руку, улыбаясь.

— Я Тед Форрестер, сотрудник... — он запнулся, читая табличку на груди полисмена, — Нортон. Это Анита Блейк. Старший сержант Эпплтон дал нам обоим допуск к месту преступления.

Нортон оглядел нас с ног до головы, и в светлых глазах не сверкнула даже искорка дружелюбия. Руку он пожимать не стал.

— Не могли бы вы предъявить какие-нибудь удостоверения личности?

Эдуард открыл бумажник и протянул водительские права. Я подала полисмену лицензию истребителя. Он вернул права Эдуарда, а на мой документ прищурился.

— Эта лицензия в Нью-Мексико не годится.

— Я осведомлена об этом, сотрудник, — сказала я ровным голосом.

Он прищурился на меня, как только что на лицензию.

— Тогда зачем вы здесь?

Я улыбнулась, только не смогла сделать так, чтобы глаза тоже улыбались.

— Я здесь не как истребитель, а как эксперт по противоестественному.

Он отдал мне лицензию:

— Зачем тогда эта железка?

Я посмотрела вниз, на пистолет, резко заметный на фоне красной блузки. На этот раз улыбка у меня была неподдельная.

— Пистолет не спрятан, сотрудник Нортон, и на него есть федеральная лицензия, чтобы не возиться каждый раз с разрешением на оружие, переезжая из штата в штат.

Ответ ему не слишком, кажется, понравился.

— Мне было сказано пропустить вас двоих.

Предложение было утвердительное, но прозвучало как вопрос, будто он не решил еще, пропустит он нас все-таки или нет.

Мы с Эдуардом стояли, изо всех сил стараясь казаться безобидными, но полезными. Прикидываться безвредной мне удавалось куда лучше, чем Эдуарду. Даже никаких усилий не требовалось. Зато он лучше напускал на себя полезный вид. Он был воплощением безопасности и излучал ауру целеустремленности, на что реагируют и полицейские, и обычные люди. Я же могла только выглядеть безвредной и ждать, пока сотрудник Нортон решит нашу судьбу.

Наконец он кивнул, будто принял решение.

— Мне положено сопровождать вас при осмотре, мисс Блейк.

Видно было, что эта работа его не радует.

Я не стала его поправлять, что надо говорить миз Блейк. Кажется, он искал только повода от нас отделаться, и я не собиралась помогать ему в этом. Мало кто из полисменов любит, когда гражданские суют нос в их расследования. Я была не просто штатской — но также женщиной и охотницей на вампиров. Тройная угроза в лучшем виде: шпак, баба и урод.

— Сюда.

Он двинулся по узкой дорожке. Я посмотрела на Эдуарда, но он просто зашагал за Нортоном. Я последовала за ним. Такое у меня было чувство, что в ближайшие дни мне еще не раз придется это делать.

Тихо. Очень тихо было в этом доме. Тихо шелестящий кондиционер напомнил мне шипение воздух в больнице. У меня из-за спины вышел Нортон, и вздрогнула. Он ничего не сказал, только глянул на меня.

Из прихожей я направилась в большую гостиную с высоким потолком. Нортон пошел за мной. На самом деле он чуть не наступал мне на пятки, как преданный пес, но исходило от него не обожание и доверие, а подозрительность и настороженность. Эдуард устроился в одном из трех удобных с виду кресел с синей обивкой, вытянулся, скрестил ноги. Темные очки он не снял и был похож на картину "Отдых в уютной гостиной", если кто-нибудь такую писал.

— Тебе скучно? — спросила я.

— Я это уже видел, — ответил он.

Сейчас он меньше изображал Теда и был больше самим собой. Может, ему наплевать, что подумает Нортон, а может, надоело играть. Мне точно надоело смотреть.

Комната была из тех больших комнат, что объединяют гостиную, столовую и кухню. Хотя она и просторная, но я не очень уютно себя чувствую, когда пол тянется во все стороны. Я люблю, когда больше дверей, стен, перегородок. Наверное, сказывается моя повышенная замкнутость. Если по дому можно судить о семье, которая в нем жила, то эти люди были гостеприимны и в каком-то смысле обычны. Они покупали мебельные гарнитуры: зеленовато-голубая гостиная, столовая темного дерева у одной стены, окно с эркером и кружевными занавесками. На кухонном столе новая поваренная книга юго-западных блюд в твердой обложке. Заложена написанным от руки рецептом. Кухня занимала меньше всего места — длинная и узкая, с белыми ящичками и черно-белым молочным узором на банке с печеньем в виде коровы, которая мычала, когда у нее снимали голову. Покупное печенье, шоколадные палочки. Нет, я не стала их есть.

— Ищешь разгадки в банке с печеньем? — спросил Эдуард.

— Нет, — ответила я. — Мне просто хотелось знать, действительно ли она мычит.

Нортон издал тихий звук, который можно было принять за смех. Я сделала вид, что не слышала. Хотя учитывая, что он стоял в двух футах от меня, это было непросто. Я резко сменила направление движения по кухне, и он чуть в меня не врезался.

— Вы мне можете дать чуть больше места, чтобы дышать? — спросила я.

— Я следую полученным приказаниям, — ответил он с каменным лицом.

— Вам приказано стоять близко, как будто мы собираемся танго танцевать, или просто сопровождать меня?

У него дернулись губы, но он сумел не улыбнуться.

— Просто сопровождать вас, мэм.

— Прекрасно, тогда сделайте два больших шага назад, чтобы мы могли перемещаться, не сталкиваясь.

— Я должен следить, чтобы вы ничего не изменили на месте преступления, мэм.

— Меня зовут не мэм, меня зовут Анита.

Это заставило его улыбнуться, но он тряхнул годовой и сумел улыбку убрать.

— Я только выполняю приказания и ничего больше.

Какая-то горечь прозвучала в последних словах. Полисмену Нортону было под пятьдесят, по крайней мере с виду. Скоро он отслужит свои тридцать лет и при этом все еще должен сидеть в машине рядом с местом преступления и выполнять приказания. Если он мечтал когда-то о большем, то оно в прошлом. Этот человек принимал реальность как она есть, но такая реальность ему не нравилась.

Открылась дверь, и вошел человек в галстуке с ослабленным узлом, с закатанными рукавами рубашки на загорелых предплечьях. Кожа у него была темно-коричневой, но не от загара. Испанская кровь или индейская или и та, и другая. Волосы подстрижены очень коротко — не для красоты, а потому что так удобнее. На бедре у него висел пистолет, к поясу штанов прикреплена золотая табличка.

— Я детектив Рамирес, извините, что опоздал.

При этих словах он улыбнулся и весь засиял природной жизнерадостностью, но я этому не поверила. Слишком много раз я видела, как у копа лицо меняется от приветливого до каменного за долю секунды. Рамирес предпочитал ловить мух на мед, а не на уксус, но я знала, что уксус у него тоже есть. До чина детектива в штатском не дослужиться, не приобретя некоторой доли кислоты, наверное, точнее будет сказать — не потеряв невинность. В общем, как это ни назови, а оно должно быть. Весь вопрос только в том, насколько глубоко это скрыто в нем.

Я все же улыбнулась и протянула руку, и он ее пожал. Рукопожатие было твердым, но улыбка никуда не делась, правда, глаза были холодными и замечали все. Уйди я сейчас, он смог бы описать меня во всех деталях вплоть до пистолета — или начиная с пистолета.

Полисмен Нортон все еще стоял за мной, как толстая подружка невесты на свадьбе. Детектив Рамирес глянул на него, и улыбка стала чуть-чуть уже.

— Спасибо, сотрудник Нортон. Я теперь сам этим займусь.

Взгляд, которым ответил ему Нортон, трудно было назвать дружелюбным. Может быть, Нортону вообще никто не нравился. А может, он был белым, а Рамирес — нет. Он был стар, а Рамирес молод. Он так и закончит свою карьеру в полицейской форме, а Рамирес уже ходит в штатском. Предрассудки и зависть зачастую неразлучны. А может, просто у Нортона плохое настроение.

Как бы там ни было, а Нортон вышел, как ему было сказано, и закрыл за собой дверь. Накал улыбки Рамиреса подскочил еще на одно деление, когда он повернулся ко мне. До меня дошло, что он симпатичный в своем роде молодой парень и сам это знает. Не то чтобы он был самовлюбленный тип, но я — женщина, а он — симпатичный парень, и потому он надеялся, что я дам некоторую слабину. Нет, друг, ты ошибся дверью.

Я покачала головой, но улыбнулась в ответ.

— Что-нибудь не так? — спросил он. И даже его серьезная мина была мальчишеской и подкупающей. Нет, он наверняка перед зеркалом тренируется.

— Нет, детектив, все в порядке.

— Пожалуйста, называйте меня Эрнандо.

Я не могла не улыбнуться шире:

— А я Анита.

Широко и ярко вспыхнула улыбка.

— Анита — красивое имя.

— Вполне обычное, — сказала я, — а мы сейчас занимаемся расследованием преступления, а не знакомством на дискотеке. Так что можете чуть пригасить свое очарование, и вы мне все равно будете нравиться, детектив Рамирес. Я даже готова поделиться с вами тем, что найду. Честно.

— Эрнандо, — поправил он меня.

Я не могла не засмеяться.

— Ладно, Эрнандо. Но действительно не надо так стараться, чтобы меня покорить. Я не настолько хорошо вас знаю, чтобы невзлюбить.

Тут засмеялся он.

— Это так заметно?

— Вы отлично изображаете хорошего полисмена, и этот мальчишеский шарм просто прекрасен, но я уже сказала — в нем нет необходимости.

— О'кей, Анита. — Улыбка потускнела на пару ватт, но все равно он оставался открытым и каким-то приветливым. Меня это нервировало. — Вы уже весь дом осмотрели?

— Нет еще. Сотрудник Нортон слишком рьяно сопровождал меня, прямо наступал на пятки. Трудно было ходить.

Улыбка погасла, но глаза по-прежнему остались приветливыми.

— Цвет ваших черных волос чуть темнее, чем должен был быть при такой коже.

— Моя мать была мексиканка, но большинство людей этого не замечают.

— В нашем уголке страны смешение очень велико. — Он при этом не улыбался, был серьезен и чуть-чуть выглядел не так уж молодо. — Те, кто хочет заметить, заметят.

— Я могла бы быть наполовину смуглой итальянкой.

На это он чуть улыбнулся:

— В Нью-Мексико смуглых итальянцев немного.

— Я здесь слишком недолго, чтобы что-нибудь заметить.

— Вы первый раз здесь?

Я кивнула.

— И как вам пока что?

— Я видела больницу и часть этого дома. Думаю, маловато будет, чтобы составить мнение.

— Если у меня выдастся свободная минутка, пока вы здесь, я был бы рад показать вам то, на что здесь у нас стоило бы посмотреть.

Я заморгала. Может, этот мальчишеский шарм и не был полицейской тактикой. Может, он — подумать только? — клинья подбивает?

Я не успела придумать ответ, как подошел Эдуард, сияя в лучших традициях старины Теда.

— Детектив Рамирес, рад снова вас видеть.

Они пожали друг другу руки, и Рамирес одарил Эдуарда улыбкой, столь же искренней, как у самого Эдуарда. Поскольку я знала, что Эдуард притворяется, было неприятно смотреть, насколько похожи у них выражения лиц.

— И я рад вас видеть, Тед. — Он снова повернулся ко мне. — Пожалуйста продолжайте осмотр. Тед мне много о вас рассказывал, и я надеюсь, ради нашей общей пользы, что он не преувеличил ваши таланты.

Я посмотрела на Эдуарда, он только улыбнулся мне. Я нахмурилась:

— Ладно, постараюсь никого не разочаровывать.

И я вернулась в гостиную, сопровождаемая детективом Рамиресом. Он дал мне больше места для маневра, чем Нортон, но следил за мной. Может, хотел назначить свидание, но смотрел он на меня не так. Он смотрел на меня, как коп, который хочет знать, что я делаю, как реагирую. Это повысило мое мнение о его профессионализме.

Эдуард сдвинул очки настолько, чтобы глянуть на меня, когда я проходила мимо. Он улыбался, почти скалился. Все было ясно по его лицу — он забавлялся попытками Рамиреса флиртовать. Я отмахнулась от него, прикрыв этот жест другой рукой, чтобы видел только Эдуард.

Он засмеялся, что прозвучало здесь уместно. Этот дом был построен, чтобы люди в нем смеялись. Когда смех умолк, наступила тишина, будто вода сомкнулась над брошенным камнем и звук растаял в глубоком молчании, которое стало еще тише.

Я стояла посреди светлой гостиной с таким ощущением, что нахожусь на распродаже и сейчас войдет агент по недвижимости, ведя экскурсию потенциальных покупателей. Вот так этот новый дом походил на только что развернутый подарок. Но было здесь такое, чего не допустил бы никакой агент по недвижимости. На кофейном столике светлого дерева лежала газета, сложенная вчетверо на бизнес-приложении. На приложении было написано "Нью-Йорк тайме", а на других листах — "Лос-Анджелес трибьюн". Наверное, бизнесмен, недавно приехавший из Лос-Анджелеса.

На углу кофейного столика стояла большая цветная фотография, изображавшая пожилую пару, лет за пятьдесят, и с ними мальчишку-подростка. Все они улыбались и обнимали друг друга, как обычно бывает на фотографиях. Вид у них был счастливый и безмятежный, хотя по фотографиям трудно судить. Камеру обмануть легко.

Я оглядела комнату и увидела фотографии поменьше на белых полках, занимавших почти всю стену. Они стояли между сувенирами, почти все — на индейскую тему. Но эти снимки поменьше были такими же безмятежными, с теми же улыбками. Счастливая и процветающая семья. Мальчик и мужчина, загорелые и веселые, на лодке, на фоне моря и с большой рыбой в руках. Женщина и три девочки пекут печенье, все в рождественских передниках. Не меньше трех фотографий взрослых пар с одним-двумя детьми. Девочки с той рождественской фотографии — внучки, наверное.

Я глядела на пару и высокого загорелого подростка и надеялась, что они мертвы, так как даже думать, что кто-то из них лежит в той больнице, было... не слишком уютно. Но к чему сомневаться — они действительно мертвы, и мысль эта утешала.

Я стала рассматривать индейские поделки, выстроившиеся на полках. Некоторые из них предназначались для туристов: копии разрисованных горшков, слишком новые, чтобы быть настоящими, самодельные куклы, вполне подходящие для детской, головы гремучих змей в бессильном броске, погибших еще до того, как их убийца открыл им пасти, чтобы придать страшный вид.

Но посреди этого туристского барахла лежали и Другие вещи. Горшок за стеклянной перегородкой, с выбитыми кусками и выцветший до сероватого цвета яичной скорлупы. Копье или дротик над камином. Оно висело за стеклом, и на нем еще сохранились остатки перьев и жил с бисеринками. Наконечник копья был вроде бы каменный. Маленькое ожерелье из бус и раковин под стеклом, на потертых лентах из шкуры. Кто-то знал, что следует собирать, поскольку все, собранное за стеклом, казалось подлинным и явно ухоженным. А туристские подделки валялись сами по себе.

Я сказала, не поворачиваясь:

— Я не эксперт по предметам индейской культуры, но эти вроде бы музейного качества.

— Эксперты говорят то же самое, — ответил Рамирес.

Я обернулась к нему. Лицо его стало безразличным, и он выглядел старше.

— Это все законно?

Он слегка улыбнулся:

— Вы хотите спросить — не краденое ли это?

Я кивнула.

— Вот это мы смогли проследить, все куплено у частных лиц.

— А есть и еще?

— Да.

— Покажите, — попросила я.

Он повернулся и пошел по длинному центральному коридору. Теперь моя очередь была следовать, хотя я соблюдала дистанцию больше, чем они с Нортоном. И я не могла не заметить, как ловко сидят брюки на Рамиресе. Я покачала головой. Дело в его заигрываниях или я просто устала от двух мужчин, что у меня есть? Было бы приятно завести что-то не такое сложное, но в глубине души я понимала, что такой выбор мне уже не светит. Вот я и любовалась спиной шагавшего передо мной по коридору детектива Рамиреса и знала, что это ничего не значит. Разве что поубавилось бы их уважение ко мне, начни я крутить с одним из них. У меня не стало бы даже нынешнего еле заметного авторитета — я оказалась бы просто чьей-то подружкой. Анита Блейк, истребитель вампиров и эксперт по противоестественным явлениям, — это все-таки нечто. Подружка детектива Рамиреса — это полный ноль.

Эдуард направился куда и мы, но очутился далеко позади, почти у входа, когда мы уже выходили из коридора. Это он нам давал уединиться? Он что, считал флирт с детективом удачной мыслью или думал, что любой человек все-таки лучше, чем монстр, как бы этот монстр ни был мил? У Эдуарда если и были предрассудки, то только насчет монстров.

Рамирес остановился у конца коридора, все еще улыбаясь мне, как будто мы были на экскурсии в каком-то другом доме и с другой целью. Выражение его лица не соответствовало тому, чем мы должны были заняться. Он показал на двери по обе стороны коридора:

— Индейские предметы налево, кровища направо.

— Кровища? — переспросила я.

Он кивнул все с тем же приветливым лицом, и я придвинулась к нему. Пристально поглядев в эти темно-карие глаза, я поняла, что улыбка у него — полицейская пустая маска. Она была веселой, но глаза непроницаемые, почище, чем у любого из виденных мной копов. Улыбающаяся пустота, но все же пустота. Раньше я такого не видела. Чем-то это меня тревожило.

— Кровища, — повторила я.

Улыбка осталась на месте, но уверенности в глазах стало меньше.

— Анита, со мной не надо изображать железную женщину.

— А она не изображает, — сказал подошедший наконец Эдуард.

Рамирес бросил на него беглый взгляд, потом снова уставился на меня.

— В ваших устах это серьезный комплимент, Форрестер.

Знал бы ты только, подумала я.

— Послушайте, детектив, я только что из больницы. Что бы ни было за этой дверью, хуже, чем там, оно не будет.

— Откуда вы знаете? — спросил он.

Я улыбнулась:

— Потому что даже при включенном кондиционере запах был бы похлеще.

Сверкнула яркая и, как мне подумалось, непритворная улыбка.

— Очень практично, — сказал он. — Должен был догадаться, что вы очень практичны.

— Почему? — нахмурилась я.

Он показал на свое лицо:

— Косметики нет.

— А может, мне просто плевать, как я выгляжу.

Он кивнул:

— И это тоже.

Он потянулся к двери, но я его опередила. Рамирес приподнял брови, но отступил на шаг и дал мне открыть дверь: дескать, я могу войти первой, — и ладно, так даже честно. Эдуард и Рамирес это зрелище уже видели. А у меня билет еще не был прокомпостирован.

 

 

Глава 11

Я ожидала обнаружить в комнате многое: пятна крови, признаки борьбы, может, даже ключ к разгадке. А чего я не ожидала найти — так это душу. Но как только я вошла в эту светлую бело-зеленую спальню, я уже знала, что душа здесь, держится под потолком и ждет. Это не первая душа, которую мне приходилось ощущать. Похороны всегда интересны: душа часто держится поблизости от тела, не зная, что делать, но через три дня она обычно уходит туда, куда ей положено.

Я таращилась на эту душу и ничего не говорила. Наделена ли душа физической формой, точно не знаю, но что она здесь — это факт. Я могла бы рукой в воздухе очертить ее контуры, знала примерно, сколько места занимает она, паря под потолком. Но я понятия не имела, как эта энергия, дух располагается в пространстве — так ли, как я, как кровать, как что-нибудь.

Я сказала приглушенно, будто боялась ее спугнуть:

— Давно они погибли?

— Они не погибли, — ответил Рамирес.

Я моргнула и повернулась к нему:

— То есть как?

— Вы видели Бромвеллов в больнице. Они оба еще живы.

Я посмотрела в его серьезное лицо. Улыбка исчезла. Я повернулась обратно к этой парящей сущности.

— Кто-то здесь погиб, — сказала я.

— Здесь никого не резали, — ответил Рамирес. — Как сообщает полиция Санта-Фе, именно этот метод использует убийца. А посмотрите на ковер. Если бы здесь кого-то разрезали, крови было бы больше.

Я посмотрела на ковер и увидела, что он прав. Кровь была, как черный сок, пролитый на ковер, но ее было немного — только пятна, капельки. Эта кровь пролилась, когда с двух человек сняли кожу, но если бы здесь кого-то разорвали на части, ее было бы больше, куда больше. Был еще слабый неприятный запах, будто у кого-то не выдержал кишечник в момент пытки или смерти. Это почти всегда бывает. Смерть — последняя интимная процедура, которую мы совершаем в этой жизни.

Я покачала головой и подумала, что сказать. Будь я дома, в Сент-Луисе, с Дольфом, Зебровски и прочей командой, которую я хорошо знаю, я бы просто сказала, что вижу душу. Но Рамиреса я не знала, а большинство копов шарахаются от любого, кто занимается подобной мистикой. Сказать иль не сказать — вот в чем был вопрос, но тут шум из прихожей заставил нас всех обернуться к еще открытой двери.

Мужские голоса, торопливые шаги, все ближе. Рука у меня уже легла на пистолет, когда я услышала:

— Рамирес, где вас черти носят?

Это был лейтенант Маркс. Я убрала руку от пистолета и знала, что не буду говорить полиции о висящей в воздухе душе за моей спиной. Маркс и без того меня достаточно боится.

Он появился в дверях, сопровождаемый батальончиком полицейских в форме, будто ожидал сопротивления. Глаза его сразу посуровели, когда он увидел меня.

— Уматывайте от моих вещдоков, Блейк. Вас тут нет.

Эдуард шагнул вперед, улыбаясь, стараясь водворить мир.

— Ну-ну, лейтенант, кто же такое приказал?

— Мой начальник. — Он повернулся к копам: — Выведите ее отсюда.

Я подняла руки и пошла к двери раньше, чем полицейские успели войти.

— Ухожу, ухожу. Не надо грубить.

Я уже почти поравнялась с Марксом.

Он прошипел мне в лицо:

— Это не грубо, Блейк. Попадитесь мне еще раз, и я вам покажу, что значит грубо.

Я остановилась в дверях, глядя ему в глаза. Акварельная синь в них потемнела от злости. Дверной проем был не слишком широк, и мы почти соприкасались.

— Я ничего плохого не сделала, Маркс.

Он ответил тихо, но вполне разборчиво:

— "И ворожеи не оставляй в живых".

Я много чего могла бы сказать и сделать, и почти в любом случае меня бы вытащили за шиворот копы. Я не хотела, чтобы меня вытаскивали, но запустить колючку Марксу под шкуру хотела. Вот и выбирай.

Я встала на цыпочки и влепила ему в рот сочный поцелуй. Он пошатнулся и так шарахнулся от меня, что упал в комнату, а меня вытолкнуло в коридор. Жеребячий хохот загремел меж стенами. У Маркса на щеках загорелись два ярких пятна. Он лежал на ковре, тяжело дыша.

— На вещдоках лежите, Маркс, — напомнила я ему.

— Вон отсюда, немедленно!

Я послала ему воздушный поцелуй и прошла сквозь шпалеры скалящихся полицейских. Один из них сказал, что готов принять от меня поцелуй в любой момент. Я ответила, что не хочу рисковать его здоровьем, и вышла из входной двери под хохот, вой и соленые шуточки, в основном по адресу Маркса. Кажется, он не был любимцем публики. Можно себе представить.

Эдуард еще остался на несколько секунд, наверное, пытаясь пролить масло на волны, как положено было старине Теду. Но потом вышел и он, пожимая руки полицейским, улыбаясь и кивая. Как только я осталась единственным зрителем, улыбка исчезла.

Он отпер машину, и мы сели. За надежно заляпанными грязью окнами Эдуард сказал:

— Маркс тебя вышиб из дела. Не знаю, как это ему удалось, но удалось.

— Может, он со своим начальником в одну церковь ходит, — ответила я и опустилась на сиденье пониже, насколько позволял ремень.

Эдуард посмотрел на меня и включил двигатель.

— Ты вроде не очень огорчена.

Я пожала плечами:

— Маркс не первый мудак правого толка, который попадается мне на дороге, и вряд ли последний.

— И где же твоя легендарная вспыльчивость?

— Может, я взрослею.

Он покачал головой.

— А что ты там видела в углу, чего я не видел? Ты ведь на что-то смотрела.

— Душу, — ответила я.

Он действительно опустил очки, показав младенчески-голубые глаза.

— Душу?

Я кивнула:

— А это значит, что кто-то умер в этом доме в последние три дня.

— Почему именно три дня?

— Потому что три дня — это предельное время, которое большинство душ еще присутствует. Потом они уходят в небо, в ад или еще куда. После трех дней можно увидеть призрак, но не душу.

— Но Бромвеллы живы, ты их сама видела.

— А их сын? — спросила я.

— Он пропал.

— Мило с твоей стороны об этом упомянуть.

Мне хотелось разозлиться на него за эти игры, но сил не было. Хоть Марксом я была сыта по горло, его слова меня задели. Я христианка, но потеряла многих братьев по вере, которые называли меня ведьмой, ворожеей или еще похуже. Меня это уже не злило, но очень утомляло.

— Если родители живы, то сын, вероятно, нет, — сказала я.

Эдуард выезжал на дорогу, виляя в изобилии полицейских машин с мигалками и без них.

— Но на всех других убийствах жертвы были изрезаны. В этом доме кусков тел мы не нашли. Если мальчик убит, значит, почерк изменился. А мы еще и старый не разгадали.

— Перемена почерка может дать полиции прорыв, который ей нужен, — сказала я.

— Ты в это веришь?

— Нет.

— А во что ты веришь?

— Я верю, что сын Бромвеллов мертв, и тот или те, кто содрал кожу с его родителей и изувечил их, его не резал. Как бы ни погиб он, его не разорвали на части, иначе крови было бы больше. Он был убит так, что крови в комнате не добавилось.

— Но ты уверена, что он мертв?

— В доме летает душа, Эдуард. Кто-то погиб, и если в доме жили только три человека и двое из них исключаются... арифметику ты знаешь.

Я уставилась в окно машины, но ничего не видела. Я видела только загорелого юношу на фотографии.

— Дедуктивное мышление, — произнес Эдуард. — Впечатляет.

— Мы с Шерлоком Холмсом это умеем. А теперь, когда я стала персона нон грата, куда ты меня везешь?

— В ресторан. Ты говорила, что еще не ела.

Я кивнула:

— Отлично. — И через минуту спросила: — Как его звали?

— Кого?

— Сына Бромвеллов, как его звали?

— Тад. Тадеус Реджинальд Бромвелл.

— Тад, — повторила я про себя. Пришлось ли ему смотреть, как с его родителей заживо сдирают кожу? Или они видели, как он умирает? Где твое тело, Тад? И почему оно им не понадобилось?

Ответов не было, да я их и не ожидала. Души отличаются от призраков. Насколько мне известно, способов с ними общаться нет. Но вскоре я получу ответы. Должна получить.

— Эдуард, мне нужны фотографии с других мест преступления. Мне нужно все, что есть у полиции Санта-Фе. Ты сказал, что в Альбукерке только последний случай, так что черт с ними. Я начну с другого конца.

Эдуард улыбнулся:

— Все копии есть у меня дома.

— Дома? — Я села прямо и посмотрела на него. — С каких пор полиция делится документами с охотниками за скальпами?

— Я ж тебе говорил, полицейские Санта-Фе Теда любят.

— Ты и про полицию Альбукерка говорил то же самое.

— И они меня действительно любят. Это ты им не понравилась.

Он был прав. Я все еще видела ненавидящие глаза Маркса, слышала его шипение: "Ворожеи не оставляй в живых". О Господи, впервые этот стих прозвучал в мой адрес. Хотя я понимала, что рано или поздно кто-нибудь его произнесет, учитывая, кто я и что делаю. Я только не ожидала, что услышу это от лейтенанта полиции, да еще на осмотре места убийства. Как-то непрофессионально с его стороны.

— Маркс не сможет раскрыть это дело, — сказала я.

— В смысле не сможет без тебя?

— Не обязательно должна быть я, но кто-то с тем опытом, который здесь нужен. Убийца — не человек. Обычные полицейские методы здесь недостаточны.

— Согласен, — сказал Эдуард.

— Маркса надо заменить.

— Я над этим поработаю, — сказал он и улыбнулся. — Может быть, с тем симпатичным детективом Рамиресом, который был сражен твоим обаянием.

— Эдуард, не лезь.

— У него преимущество перед обоими твоими любовниками.

— Какое? — спросила я.

— Он человек.

Хотелось бы мне поспорить, да деваться некуда.

— В чем ты прав, в том прав.

— Ты со мной согласна? — Он был удивлен.

— Ни Жан-Клод, ни Ричард не люди. Рамирес, насколько мне известно, человек. О чем тут спорить?

— Я тебя дразню, а ты отвечаешь серьезно.

— Ты себе не представляешь, какое отдохновение было бы иметь дело с мужчиной, которому я нужна сама по себе, без всяких макиавеллиевских планов.

— Ты хочешь сказать, что Ричард строит заговоры у тебя за спиной, как и вампир?

— Скажем так: я уже не знаю, кто здесь хорошие парни, Эдуард. Ричард стал пожестче и посложнее из-за своей роли Ульфрика, Царя Волков. И прости меня Бог, частично потому, что я этого потребовала. Он был для меня слишком размазня, вот и стал пожестче.

— И тебе это не нравится, — заключил Эдуард.

— Нет, не нравится, но поскольку я тут тоже виновата, ругаться за это трудно.

Так брось их обоих и закрути с какими-нибудь людьми.

— У тебя все так просто получается.

— Трудно только то, что ты делаешь трудным, Анита.

— Брось своих парней и встречайся с другими — вот так просто.

— А почему нет? — спросил он.

Я открыла рот, уверенная, что у меня есть ответ, но оказалось, что хоть убей, а я не знаю, что сказать. Почему не закрутить с другими? Потому что и без того люблю двух мужчин, и это уже слишком много, чтобы еще добавлять. Да, но каково было бы с человеком, который всего лишь человек? Кто не будет пытаться использовать меня для усиления своей власти, как Жан-Клод. И Ричард, и Жан-Клод жались к моей человеческой сущности, как к последнему огню в мире, когда все остальное уже — лед и тьма. Особенно цеплялся за это Ричард — вроде бы как подруга-человек возвращала ему самому статус человека.

Хотя в последнее время спорный был вопрос, насколько я человек. По крайней мере Ричард был человеком, пока не стал вервольфом. Жан-Клод был человеком, пока не стал вампиром. Я впервые увидела душу в десять лет, это было на похоронах моей двоюродной бабушки. Первого своего мертвеца я подняла случайно в тринадцать лет. Из всех троих я одна никогда не была человеком до конца.

И каково оно будет — встречаться с "нормальным"? Хочется ли мне знать? И я с потрясением поняла: да, хочется. Мне хотелось пойти на нормальное свидание с нормальным мужиком и делать то, что нормально, хоть раз, хоть временно. Я была любовницей вампира, подругой вервольфа, королевой зомби, а последний год я стала изучать магию ритуалов, так что можете сюда добавить — ученицей ведьмы. Странный и жутковатый был год даже для меня. Я объявила перерыв в романах с Ричардом и с Жан-Клодом, потому что мне нужно было передохнуть. Они меня подавляли, и я не знала, как это прекратить. И какой вред был бы от одного свидания с кем-то другим? Что, мир после этого рухнет мне на голову? Наверное, нет, но сам факт, что я в этом не уверена, означал, что мне надо бежать подальше от Рамиреса и любого симпатичного парня, который меня пригласил бы. Я должна была бы сказать "нет" и сказала бы "нет". Так почему же в каком-то уголке души вертелось "да"?

 

 

Глава 12

Только когда Эдуард стал уже искать место на каменной парковке за "Лос-Кватес", я догадалась, что это мексиканский ресторан. Название должно было подсказать, но я не обратила внимания. Если моя мать и любила мексиканскую еду, то прожила она слишком недолго, чтобы передать эту любовь мне.

Блейк — английская фамилия, но до того, как мой прадед прошел Эллис-Айленд, она звучала как Блекенштейн. Мое представление о национальной кухне — это шницель по-венски и квашеная капуста. Человеку с моим отношением к мексиканской и юго-западной кухне в эту часть страны попадать не рекомендуется.

Задний вход вел в длинный темноватый коридор, но в самом ресторане было светло от белых отштукатуренных стен: светлые драпри на стенах, яркие вымпелы с потолка и повсюду связки сушеного чили. Очень туристское место, а это обычно значит, что еда вряд ли подлинная или очень хорошая. Но большинство посетителей были латиноамериканцы, а это внушало надежду. Если ресторан нравится соответствующей этнической группе, еда будет настоящей и вкусной.

К нам подошла женщина испанского вида и предложила нам пройти к свободному столику. Эдуард улыбнулся и ответил:

— Спасибо, но я вижу людей, которые нас ждут.

Я посмотрела в ту сторону и увидела в кабинке Донну с двумя детьми — девочкой лет пяти-шести и мальчиком лет этак двенадцати-тринадцати. Чутье ли сработало, но я готова была поспорить, что меня сейчас представят ее детям. Представят потенциальным приемным детям Эдуарда. Как вам это? По мне — так не очень.

Донна встала и улыбнулась Эдуарду такой улыбкой, что любой другой растаял бы на месте. Не в сексе было дело, хотя он тоже отражался в этой улыбке. Она излучала тепло, полное доверие, на которое способна лишь настоящая любовь. Такая первая романтическая любовь может прожить недолго, но если она остается — ой-ой-ой! Я знала, что Эдуард, наверное, смотрит на нее такими же глазами, но это было не взаправду. Не от души. Он лгал глазами — искусство, которому я научилась только недавно и слегка жалела, что научилась. Одно дело — знать, как надо врать, но чтобы при этом глаза не говорили, что верить тебе нельзя... Бедная Донна, ей с нами обоими иметь дело.

Девочка метнулась из кабинки и побежала к нам, расставив руки, каштановые косы мотались взад-вперед. Она радостно взвизгнула "Тед!" и бросилась к нему в объятия. Эдуард подхватил ее и подбросил к потолку. Она засмеялась радостно и громко, как обычно смеются дети, будто весь мир от них сочится радостью. Потом мир учит их смеяться тише, спокойнее — всех, кроме тех, кому очень повезет.

Мальчик только смотрел на нас. Такие же темно-каштановые, как и у сестры, волосы, только коротко стриженные, вихрами нависающие над глазами. А глаза были карие, темные, недружелюбные. Эдуард сказал, что мальчику четырнадцать, но он был из тех детей, которые с виду выглядят младше. Он мог бы легко сойти за двенадцатилетнего. С угрюмым и сердитым видом мальчик смотрел, как обнимаются Донна и Эдуард, и девочка при этом оставалась на руках у Эдуарда, так что объятие было семейным. Эдуард что-то шепнул на ухо Донне, отчего она засмеялась и отодвинулась, покраснев.

Он перебросил девочку на другую руку и спросил:

— Как наша самая лучшая девочка?

Она захихикала и стала высоким возбужденным голосом что-то рассказывать, какую-то долгую и сложную историю, где фигурировали и бабочки, и кошка, и дядя Раймонд, и тетя Эстер. Я так поняла, что это соседи, которым ее днем подкидывают.

Мальчик обратил свой враждебный взгляд с Эдуарда на Меня. Он был так же хмур, но глаза из злых стали любопытными, будто я оказалась совсем не такая, как он ожидал увидеть. Мужчины любого возраста часто на меня так смотрят. Я, не обращая внимания на протокол счастливой семьи, протянула руку.

— Я Анита Блейк.

Он взял мою руку неуверенно, будто ему не часто предлагают рукопожатие. Действительно, пожал он ее неуверенно — практики не хватало, но сказал:

— Питер. Питер Парнелл.

— Рада познакомиться, — кивнула я. Хотела еще добавить, что его мать рассказывала о нем много хорошего, но это было бы не совсем правдой, а Питер мне показался одним из тех, кто уважает правду.

Он неопределенно кивнул, стреляя глазами в сторону матери и Эдуарда. Ему это не нравилось, совсем не нравилось, и я его понимала. Я помнила, какое у меня было чувство, когда отец привел домой Джудит. И по-настоящему так и не простила отца за то, что он женился на ней всего через два года после смерти матери. Я еще не отгоревала, а он построил себе новую жизнь и снова был счастлив. Я ненавидела его за это, а Джудит ненавидела еще больше.

Будь даже Эдуард Тедом Форрестером на самом деле и будь у него честные намерения, ситуация была бы трудной. А так она была вообще хреновой.

Бекки была одета в яркий желтый сарафан с ромашками, в косички были вплетены желтые ленты. Рука, которой она зажимала себе рот, чтобы подавить смех, была младенческой и мягкой. Она смотрела на Эдуарда как на восьмое чудо света. И я в этот момент его ненавидела, ненавидела за то, что он может так глубоко обманывать ребенка и не понимать, что этого нельзя делать.

Наверное, что-то выразилось у меня на лице, потому что Питер как-то странно и внимательно на меня посмотрел. Не сердито, задумчиво. Я сделала спокойное лицо и встретила его взгляд. Он несколько секунд выдержал игру в гляделки, но потом вынужден был отвернуться. Наверное, это не совсем честно — переглядеть вот так четырнадцатилетнего мальчика, но иначе поступить — значило дать ему понять, что он еще маленький. А он не был маленький, просто молодой. Это со временем проходит. Донна отобрала Бекки у Эдуарда и повернулась ко мне с улыбкой:

— Это Бекки.

— Привет, Бекки, — сказала я и улыбнулась, потому что такому ребенку улыбнуться легко.

— А это Питер, — сказала Донна.

— Мы уже знакомы, — ответила я.

Донна посмотрела с любопытством на меня, на Питера, снова на меня. Я поняла, что она решила, будто мы действительно были знакомы раньше.

— Мы друг другу только что представились, — объяснила я.

Она с облегчением, но нервно рассмеялась:

— Ну да, конечно. Какая я глупая.

— Ты просто была слишком занята, чтобы заметить, — сказал Питер, и в голосе его было то, чего не было в словах: презрение.

Донна посмотрела на него, будто не зная, что сказать, и в конце концов произнесла:

— Извини, Питер.

Ей не следовало бы извиняться. Это значило сознаться, что она что-то сделала неправильно, а этого не было. Она не знала, что Тед Форрестер — иллюзия. Она свои обязательства насчет "жили долго и счастливо" исполняла. Извиниться — значит проявить свою слабость, а судя по лицу Питера, Донне нужна вся сила, которую она может собрать.

Она первой села за стол в кабинке, затем Бекки, а Эдуард сел так, что выставил ногу из кабинки. Питер уже сидел посреди своей скамейки. Я села рядом с ним, и он не подвинулся, но, не видя более подходящего для себя места, я так и осталась сидеть, и наши тела соприкасались от плеча до бедра. Если он хочет изображать из себя мрачного подростка с Эдуардом и мамочкой — его дело, но я в эту игру не играю.

Когда Питер понял, что я не слезу, он наконец подвинулся, громко вздохнув, давая мне понять, что делает над собой усилие. Я сочувствовала Питеру и его положению, но мое сочувствие никогда не бывало бесконечным, а поведение угрюмого подростка могло его довольно быстро исчерпать.

Бекки сидела довольная между мамой и Эдуардом, болтая ногами и опустив руки под стол — наверное, держа за руки их обоих. Счастлива она была донельзя не только потому, что сидела между ними, но и была как за каменной стеной — так чувствует себя любой ребенок, когда он с родителями. У меня в груди стеснился ком при виде ее радости. Эдуард был прав. Он не может просто уйти без объяснений. Бекки Парнелл еще более, чем ее мать, заслуживала лучшего. Я смотрела, как сидит этот сияющий ребенок между ними, и гадала, какое же можно придумать оправдание. Ничего на ум не приходило.

К нам подошла официантка, принесла пластиковые меню и раздала всем, даже польщенной Бекки, а потом ушла, давая нам время посмотреть.

— Терпеть не могу мексиканскую еду, — сказал Питер.

— Питер! — одернула его Донна.

Но тут я добавила свою лепту:

— И я тоже.

Питер покосился на меня, будто не веря в мою солидарность с ним.

— Правда?

— Правда, — кивнула я.

— Ресторан выбрал Тед, — сказал он.

— Ты думаешь, он это нарочно? — спросила я.

Питер поглядел на меня в упор, глаза чуть расширены.

— Да, я так думаю.

— И я тоже, — кивнула я.

Донна сидела, разинув рот от удивления.

— Питер, Анита! — Она повернулась к Эдуарду: — Что нам с ними делать?

Прибегать к помощи Эдуарда из-за такой мелочи — теперь я о ней не была уже лучшего мнения.

— С Анитой тебе ничего не сделать, — сказал он и обратил холодный синий взгляд на Питера. — С Питером — пока не знаю.

Питер не встретил глазами взгляд Эдуарда и слегка поежился. В присутствии Эдуарда ему было неловко по многим причинам. Не только потому, что Эдуард имел дело с его мамой, тут было что-то большее. Питер чуть боялся Эдуарда, и я спорить могла, что Эдуард ничего для этого не сделал. Я могла ручаться, что Эдуард очень старался завоевать Питера, как завоевал Бекки, но Питер ни на что не купился. Наверное, началось с обычной неприязни к мужчине, с которым мама встречается, но сейчас, глядя, как он избегает взгляда Эдуарда, я поняла, что это далеко не все. Питер нервничал сильнее, чем должен был бы в присутствии Теда, будто как-то под всеми этими шуточками и играми видел настоящего Эдуарда. Для Питера это было и хорошо, и плохо. Если он догадается о правде и Эдуард не захочет, чтобы Питер ее знал... Эдуард всегда был очень практичен.

Ладно, не все сразу. Сейчас мы с Питером склонились над меню и отпускали саркастические комментарии насчет каждого блюда. Когда вернулась официантка с подносом хлеба, я уже успела дважды вызвать у него улыбку. Мой братец Джош никогда не бывал так угрюм, но с ним я всегда умела ладить. Если у меня когда-нибудь будут дети — не то чтобы я это планировала, — то лучше, если мальчики. С ними мне как-то проще.

Хлеб был не хлеб, а какие-то пушистые лепешки, которые назывались сопапилла. На столе стояла баночка с медом специально для них. Донна намазала мед на уголок лепешки и стала есть. Эдуард намазал медом всю лепешку сразу. Бекки столько налила меду на лепешку, что Донне пришлось у нее забрать. Питер взял сопапиллу:

— Единственная здесь хорошая еда.

— Не люблю я мед, — сказала я.

— Я тоже, но этот неплох.

Он намазал на лепешку капельку меда, откусил, потом повторил процесс.

Я тоже взяла лепешку и последовала его примеру. Хлеб был хорош, но мед какой-то непривычный, с сильным вкусом и привкусом, который напомнил мне шалфей.

— Совсем не похож на тот мед, что у нас.

— Это шалфейный мед, — сказал Эдуард. — Более резкий вкус.

— Да уж.

Я никогда не ела другого меда, кроме клеверного. Интересно, у каждого ли меда вкус растения, с которого пчелы его собирают? Похоже, что да. Каждый день узнаешь что-то новое. Но Питер был прав: сопапиллы были вкусные, а мед неплох, если его класть микроскопическими дозами.

В конце концов я заказала себе энчиладу из цыплят. Вряд ли они смогут сделать курятину несъедобной. Нет, не надо на это отвечать.

Питер взял простую энчиладу с сыром. Кажется, мы оба хотели обойтись наименьшей кровью.

Я взялась за вторую сопапиллу, когда все, включая Питера, уже съели по две, и тут я увидела, как в ресторан входят плохие парни. Откуда я знала, что они плохие, — интуиция? Да нет, опыт.

Первый был шести футов ростом и до неприличия широк в плечах. Руки у него раздували рукава футболки, почти разрывая их. Волосы прямые и густые, заплетены сзади в свободную косу. Наверное, для вящего эффекта — он выглядел так типично, что мог бы висеть на постере, изображающем настоящего индейца. Широкие скулы, выпирающие из-под темной кожи, чуть раскосые черные глаза, мощная челюсть, тонкие губы. Одет он был в джинсы настолько обтягивающие, что видно было, как его нижней половине не хватает той накачки, что была у верхней. Есть только одно место, где можно так накачать руки, не накачав ноги: тюрьма. Там поднимаешь веса не для гармонического развития, а чтобы выглядеть крутым парнем и бить изо всех сил, когда это приходится делать. Я поискала следующий признак — да, татуировки на месте. Черная колючая проволока обвивала тугие бицепсы чуть ниже рукавов футболки.

С ним были еще двое, один повыше, другой пониже. Тот, что повыше, был в лучшей форме, а у коротышки лицо почти пополам разделял зловещего вида шрам. Только плаката не хватало над головами этой троицы: "Пришла беда". Почему это я не удивилась, когда они направились к нам? Глянув на Эдуарда, я спросила одними губами: "В чем дело?"

Самое странное, что Донна их знала. Это было видно по ее лицу: она их знает и боится. Какие еще сюрпризы готовит этот день?

 

 

Глава 13

— О Господи! — тихо выдохнул Питер.

На лице его читался страх. Он натянул маску угрюмой злости, но я сидела близко и видела, как расширились у него глаза, как быстро он задышал.

Я глянула на Бекки — она свернулась на стуле между Эдуардом и Донной и выглядывала большими глазами из-под руки Эдуарда. Все знали, что происходит. Одна я не знала.

Но мне долго не пришлось ждать. Грозная троица подошла прямо к нашей кабинке. Я напряглась, готовясь встать, если Эдуард встанет, но он остался сидеть, хотя руки его не были видны под столом. Наверное, у него уже вытащен пистолет. Я будто случайно уронила салфетку, а когда подняла ее, в одной руке у меня была салфетка, в другой — браунинг. Я держала его незаметно под столом, но направила на плохих парней. Выстрелом из-под стола вряд ли кого-нибудь убьешь, но можно проделать большую дыру в ноге или в паху — в зависимости от роста человека, которого угораздит оказаться на пути пули.

— Гарольд, — сказал Эдуард, — ты привел помощников?

У него был все тот же голос Теда, только чуть оживленнее, но уже без приятных ноток. Я не могла бы сказать точно, что в этом голосе еще изменилось, однако уровень напряжения поднялся еще на деление. Бекки забилась подальше, откуда ей не были видны пришедшие, и уткнулась лицом в рукав Эдуарда. Донна потянулась к ней, оторвала от Эдуарда и обняла. На лице ее был тот же страх, что и на лице девочки. Эдуард смотрел открыто, почти с улыбкой, но глаза его стали пустыми. Выглянули его настоящие глаза. Я видела, как под этим взглядом бледнели монстры. Настоящие монстры.

Коротышка со шрамом переступил с ноги на ногу.

— Ага, это Рассел, — он показал на индейца, — а это Тритон.

Я чуть не повторила это имя, но сдержалась. Нам пока что хватает проблем. А еще говорят, что я не умею промолчать.

— А Том и Бенни все еще в больнице? — спросил Эдуард все так же непринужденно. Пока что мы не привлекли слишком много внимания. Кое-кто на нас поглядывал, но и только.

— Мы тебе не Том и Бенни, — сказал Рассел, и голос его был под стать улыбке на лице, но я вспомнила, что улыбка — это всего лишь другое название оскала.

— Это вы молодцы, — ответила я, и он бросил на меня взгляд. Глаза были такие черные, что радужка и зрачок сливались.

— А ты из тех страдателей, что хотят сохранить индейские земли в неприкосновенности для нас, бедных дикарей?

Я покачала головой:

— Меня много в чем обвиняли, но никогда еще не называли страдательницей.

Я улыбнулась ему и подумала, что если спущу курок, то перебью ему бедро и могу на всю жизнь изувечить — настолько близко он стоял к столу. Хотелось бы, чтобы он отошел назад, но я ждала реакции Эдуарда, а ему вроде бы было все равно, что Рассел над нами навис.

— А теперь вам пора уходить, — сказал Эдуард, и голос его прозвучал как голос Эдуарда. Тед испарился, оставив холодную маску вместо лица и глаза пустые, как зимнее небо. Голос прозвучал равнодушно, будто он говорил что-то совсем другое. Эдуард возникал из облика Теда, как бабочка из куколки, хотя я бы предпочла аналогию не такую красивую и Hi такую безобидную. Если дело повернется плохо, ничего красивого здесь не будет.

Рассел наклонился над столом, оперся на него, расставив большие руки. Он придвинулся лицом к лицу Донны, не обращая внимания ни на Эдуарда, ни на меня. То ли он глуп, то ли он решил, что мы не будем первыми пускать кровь в общественном месте. Насчет меня он был прав, а вот с Эдуардом — не знаю.

— Чтобы ни ты, ни твои дружки на нашей дороге не становились, ясно? А то плохо будет. — Говорил он это без улыбки, ровным и противным голосом. — У тебя очень симпатичная девчушка. Будет просто позор, если что-нибудь с ней случится.

Донна побледнела и прижала к себе Бекки. Я не знаю, что собирался сделать Эдуард, поскольку отреагировал Питер.

— Не смей угрожать моей сестре. — Голос его был зол и низок, и страха в нем не слышалось.

Рассел покосился на Питера, потом придвинулся к нему лицом. Питер не шелохнулся, и только когда их с Расселом разделяла лишь пара дюймов, он забегал глазами по сторонам, будто в поисках выхода. Руки его вцепились в край стула, будто он в буквальном смысле цеплялся, чтобы не отступить.

— Не то что ты мне сделаешь, малыш?

— Тед? — спросила я.

Глаза Рассела метнулись ко мне, потом опять к Питеру. Он явно наслаждался страхом мальчика и его попытками скрыть этот страх. Трудно быть крутым пацаном, если не можешь заставить четырнадцатилетнего мальчишку опустить глаза. Сейчас он разберется с Питером, потом займется мною. Кажется, он не считал меня серьезной угрозой. Что ж, все мы ошибаемся.

За тушей Рассела мне не было видно Эдуарда, но я услышала его голос, пустой и холодный:

— Давай.

Нет, я его не застрелила. Я не на это просила разрешения и не это разрешил мне Эдуард. Откуда я знала? Знала, и все.

Переложив пистолет в левую руку, я сделала долгий и спокойный выдох, пока плечи не расслабились. Потом собралась, как годами делала на дзюдо, а теперь на кенпо. Я представила, как мои пальцы входят ему в глотку, пробивая кожу. Когда драка идет всерьез, видеть надо не то, как стукнешь противника, — надо видеть, как твоя рука его пробивает и выходит с другой стороны. Хотя я и собиралась чуть сдержать удар. Так можно сломать человеку гортань, а мне не хотелось в тюрьму.

Уронив правую руку вниз, рядом со стулом, я взметнула ее, выставив два пальца, как копье. Рассел заметил движение, но отреагировать не успел. Я вдвинула пальцы ему в горло, встав от инерции удара.

Он подавился, ухватился руками за глотку, почти упал на стол. Правой рукой я двинула его мордой об стол — раз, два, три раза. Кровь хлынула из разбитого носа, и Рассел мешком скатился со стола на пол, уставясь в потолок, давясь и ловя ртом воздух, пытаясь продохнуть через травмированное горло и раздавленный нос. Наверное, если бы ему легче было дышать, он бы потерял сознание, но трудно упасть в обморок, когда ловишь воздух ртом. Он стал кататься по полу, закатив глаза и ничего не видя.

Я стояла возле стола, глядя на него сверху вниз. Пистолет был у меня в левой руке, у бока, не слишком заметный на фоне черных джинсов. Его вряд ли кто заметил — все видели только кровь и человека на полу.

Гарольд и высокий Тритон застыли, глядя на Рассела. Гарольд покачал головой:

— Вам не следовало этого делать.

Эдуард стоял у кабинки, закрывая вид Донне и Бекки. Он заговорил тихо, чтобы никто не слышал за пределами нашего тесного кружка:

— Никогда больше не угрожай этим людям, Гарольд. Не приближайся к ним ни под каким видом. Скажи Райкеру, что они под запретом. Иначе в следующий раз сломанным носом дело не кончится.

— Я вижу пистолеты, — тихо сказал Гарольд. Потом он согнулся над Расселом. Верзила все еще ничего перед собой не видел, синяя футболка стала фиолетовой от крови. Гарольд все тряс головой. Потом посмотрел на меня:

— Кто ты такая?

— Анита Блейк.

Он еще раз помотал головой:

— Не слышал этого имени.

— Наверное, моя репутация меня не опережает, — сказала я.

— Опередит, — ответил он.

— Питер, дай мне салфеток, — попросила я.

Питер не стал задавать вопросов. Он просто зачерпнул две горсти салфеток с держателя на столе и подал мне. Я взяла их правой рукой и протянула Гарольду. Он их взял, глядя мне в лицо, но поглядывая то и дело на пистолет у меня в руке.

— Спасибо.

— Не за что.

Он прижал салфетки к носу Рассела и взял великана под руку.

— Тритон, возьми его за другую руку.

Вдали раздался вой сирен. Кто-то успел вызвать копов.

Рассел все еще стоял на ногах нетвердо. В расплющенный нос ему сунули салфетки, и он выглядел глупо и нелепо с торчащей из ноздрей бумагой. Два раза ему пришлось прокашляться, чтобы заговорить, и голос все равно звучал хрипло, сдавленно, с болью:

— Ах ты сука! Я ж тебе такое за это сделаю!

— Когда сможешь стоять сам, и тебе нос починят, я буду рада провести ответный матч.

Он плюнул в мою сторону, но плохо прицелился, и все зря попало на пол. Грубо, но не слишком эффективно.

— Пошли, — сказал Гарольд, пытаясь переместить действие поближе к двери. Сирены выли уже совсем рядом.

Но Рассел еще не закончил. Он повернулся, увлекая за собой двух других.

— Я твою суку вы... а мальчишку с девчонкой койотам брошу!

— До Рассела медленно доходит, — сказала я. Бекки уже плакала, а Донна так побледнела, что я боялась, как бы она не грохнулась в обморок. Лица Питера я не видела, потому что мне пришлось бы для этого отвернуться от противников, так что не знаю, как выглядел он. Но не слишком красиво.

Копы ввалились, когда Гарольд все еще пытался вытащить Рассела в двери. Мы с Эдуардом воспользовались суматохой, чтобы убрать стволы. Двое копов в форме не очень поняли, кого надо арестовывать, но свидетели слышали угрозы Рассела и видели, как он пытался нас запугать до того, как я его успокоила. Никогда не видела столько таких охочих свидетелей. Обычно никто ничего не видел и не слышал, но сейчас заплаканная девочка на руках у мамы освежила людям память. Вообще-то Рассел имел бы право выдвинуть против нас обвинение, но люди из кожи лезли, свидетельствуя, что он нам угрожал. Один вообще клялся, что видел, как Рассел вытащил нож. Поразительно, как быстро сюжет обрастает подробностями. Насчет ножа я не могла подтвердить, но было достаточно свидетелей угрозы, чтобы шансы попасть в тюрьму для меня резко снизились. Эдуард вытащил свои документы Теда, и полисмены знали его понаслышке, если не в лицо. Я показала лицензию истребителя и разрешение на ношение оружия. Строго говоря, я носила оружие скрыто, и разрешение не было действительно в этом штате. Но я объяснила, что надела пиджак, чтобы не смущать детей. Копы покивали, все записали и вроде бы этим удовольствовались.

Помогло еще и то, что Рассел поливал полисменов неподобающими словами и вообще имел такой бандитский вид, а я была такая безобидная, такая миниатюрная, такая женственная и намного менее страшная с виду, чем он. Эдуард дал копам свой адрес, сказал, что я остановилась у него, и нас отпустили на свободу.

Администрация тут же предложила нам другой столик, но Донна и дети почему-то потеряли аппетит. Я была все так же голодна, но меня никто не спросил. Эдуард заплатил за еду и отказался от предложения завернуть нам ее навынос. Я оставила на окровавленном столе чаевые, несколько излишние, как извинение за беспорядок. И мы ушли, и так я и не поела. Может, если я попрошу вежливо, Эдуард подъедет к окошку "Макдональдса". В шторм любой порт хорош.

 

 

Глава 14

На стоянке Донна разрыдалась, Бекки стала ей вторить. Только Питер молчал и не участвовал в общей истерике. Чем больше плакала Донна, тем сильнее заводилась Бекки, будто они друг друга накручивали. Девочка рыдала икающими всхлипами, на грани гипервентиляции. Я посмотрела на Эдуарда и приподняла брови. Он не изменился в лице. Пришлось его толкнуть локтем. Он одними губами спросил:

— Которую?

— Девочку, — ответила я так же.

Он присел перед Донной, которая прижалась к бамперу его "хаммера", стискивая в объятиях дочь.

— Давай-ка я поведу ребенка немного пройтись.

Донна заморгала, будто видела его и слышала, но слова до нее не доходили. Эдуард протянул руки и стал буквально отрывать пальчики ребенка от матери.

Бекки повернулась и припала к нему, уткнувшись лицом ему в плечо. Он глянул на меня поверх ее головы, и я махнула ему рукой, чтобы шел подальше. Эдуард, не задавая вопросов, пошел по дорожке у края парковки, медленно покачивая девочку, успокаивая ее.

Донна, закрыв лицо руками, сжалась в комок, ткнувшись головой себе в колени. Всхлипывания почти переходили в завывания. Черт, плохо. Я посмотрела на Питера. Он глядел на нее с отвращением, недоумением. В этот миг я поняла, что взрослый он не только потому, что застрелил убийцу своего отца. Его мать позволяет себе истерику, а он нет. В критической ситуации голову сохранял он. Чертовски это несправедливо, если хотите знать мое мнение.

— Питер, ты не оставишь нас на минутку?

— Нет. — Он мотнул головой.

Я вздохнула, потом пожала плечами:

— Ладно, тогда не вмешивайся.

Опустившись на колени перед Донной, я тронула ее за трясущиеся плечи.

— Донна, Донна!

Ответа не было, ничего не изменилось. Черт, тяжелый день у меня выдался. Зачерпнув в горсть ее волосы, я дернула вверх, подняв ее лицо. Это было больно — как я и рассчитывала.

— А ну, смотри на меня, стерва себялюбивая!

Питер шагнул вперед, и я ткнула пальцем в его сторону:

— А ты не лезь.

Он отступил на шаг, но не ушел. Лицо у него было злое и внимательное, и я знала, что он может вмешаться, что бы я ни говорила, если я буду продолжать в том же духе. Но я не собиралась. Я ее потрясла, и это было то, что надо. Ее расширенные глаза были в нескольких дюймах от моих, лицо промокло от слез. Дышала она все так же часто и прерывисто, но она глядела на меня, она слушала.

Медленно, постепенно я разжала руку, и она продолжала смотреть на меня, оцепенев от ужаса, будто я сейчас должна была сделать что-то страшное, и я так и собиралась поступить.

— Твоя маленькая дочь сейчас видела самое страшное зрелище в своей жизни. Она уже успокаивалась, уже все проехало, а ты закатила истерику. Ты же ее сила, ее защита. Когда она увидела, как ты расползаешься на части, она испугалась.

— Я не хотела... я не могла...

— Плевать мне глубоко, что ты хотела и чего не хотела. Ты мать, она ребенок. Ты будешь держаться до тех пор, пока ее не будет рядом и она не увидит, как ты распускаешься. Это понятно?

Она заморгала:

— Я не знаю, смогу ли я...

— Сможешь. И сделаешь. — Я посмотрела вокруг — Эдуарда еще не было. И хорошо. — Ты уже взрослая, Донна, и будешь, черт побери, вести себя как взрослая.

Я ощущала наблюдающий взгляд Питера, почти чувствовала, как он это записывает, чтобы потом прокрутить. Он точно запомнит эту сцену и обдумает ее как следует.

— У тебя дети есть? — спросила она, и я уже знала, что будет дальше.

— Нет.

— Так какое ты имеешь право меня учить, как мне моих воспитывать?

Она сильно разозлилась, села прямо и стала вытирать лицо резкими, короткими движениями.

Сидя на бампере, она была выше меня, присевшей у земли. Я посмотрела в ее злобные глаза и ответила правду:

— Мне было восемь лет, когда погибла моя мать, и отец не смог справиться с собой. Нам позвонили из полиции штата и сказали, что она погибла. Отец бросил трубку и завыл — не заплакал, а завыл. Схватил меня за руку, и мы несколько кварталов шли к дому моей бабушки, а он все выл, ведя меня за руку. Когда мы пришли, у дома бабушки стояла толпа соседей, все спрашивали, что стряслось. И это я повернулась к соседям и сказала: "Моя мама погибла". Отец свалился рыдать на груди родственников, а я осталась одна, без утешения, без поддержки, со слезами на глазах, и это я должна была сказать соседям, что случилось.

Донна смотрела на меня почти с ужасом.

— Ты... ты прости меня, — произнесла она смягченным голосом, из которого ушла вся злость.

— Не надо извиняться, просто будь матерью своему ребенку. Возьми себя в руки. Ей надо, чтобы ты ее утешила. Когда будешь одна или с Тедом, тогда дашь себе волю, только, пожалуйста, не при детях. К Питеру это тоже относится.

Она глянула на Питера, который стоял неподвижно и смотрел внимательно на нас, и тут она покраснела, наконец-то смутившись. Слишком быстро закивав, она выпрямилась. В буквальном смысле у меня на глазах она собралась. Взяв меня за руки, она их стиснула.

— Я очень сочувствую твоей потере и прошу прощения за эту сцену. Я не слишком умею выдерживать сцены насилия. Даже если это несчастный случай, порез, так пусть даже кровь будет, мне это нипочем, честно, но насилия я не переношу.

Я осторожно высвободила руки. Не то чтобы я так уж ей поверила, но сказала:

— Рада это слышать, Донна. А сейчас я приведу... Теда и Бекки.

— Спасибо, — кивнула она.

Я встала, тоже кивнув, и пошла туда, куда ушел Эдуард. Донна мне стала нравиться меньше, но зато я знала, что Эдуард должен от этой семьи уйти. Донна не слишком переносит близость насилия. Господи, знала бы она, кого, какое чудище пустила себе в постель. У нее истерики хватило бы на весь остаток жизни.

Эдуард стоял на дорожке перед одним из многочисленных домиков. Перед каждым из них был садик, отлично ухоженный, отлично разбитый. Мне это напомнило Калифорнию, где каждый дюйм двора используется для чего-нибудь, потому что земля — драгоценность. Альбукерк далеко не настолько был населенным, но во дворах жили уплотненно.

Эдуард все еще держал Бекки, но она смотрела туда, куда он показывал, и на лице ее была улыбка, заметная еще за два дома. Меня вдруг отпустило напряжение, которое, как я только сейчас поняла, сковывало мне плечи. Когда девочка повернулась лицом ко мне, я увидела цветок, который она воткнула себе в косу. Бледно-голубое не совсем идет к желтым лентам и платью, но ладно — все равно симпатично.

Улыбка ее чуть поблекла, когда девочка увидела меня. Очень вероятно, что я не попадаю в число ее любимцев. Наверное, я ее напугала. Да ладно.

Эдуард поставил девочку на землю, и они направились ко мне. Она улыбалась ему снизу вверх, чуть покачивая его руку. А он улыбался ей, и улыбка казалась настоящей. Можно было запросто поверить, что он — любящий и любимый отец Бекки. Как, черт побери, убрать его из их жизни, не повредив Бекки? Питер будет рад, если Тед испарится, а Донна... ладно, она взрослая. А Бекки — нет. Черт бы побрал.

Эдуард улыбнулся мне и жизнерадостным голосом Теда спросил:

— Ну, как оно там?

— Пучком, — ответила я.

Он приподнял брови, и на долю секунды его глаза мигнули, из циничных стали радостными, да так быстро, что у меня чуть голова не закружилась.

— Донна и Питер нас ждут.

Эдуард повернулся так, что девочка оказалась между нами. Она подняла глаза на меня, и взгляд ее был вопросительным, задумчивым.

— Ты побила того плохого дядю, — сказала она.

— Да, пришлось.

— Я не знала, что девочки это умеют.

От этого у меня зубы заныли.

— Девочки умеют все, что захотят уметь, в том числе защищать себя и бить плохих людей.

— Тед сказал, что ты того дядю стукнула, потому что он про меня плохие вещи говорил.

Я глянула на Эдуарда, но лицо его было открыто, приветливо, обращено к ребенку и мне ничего не сказало.

— Это так, — ответила я.

— Тед говорит, что ты можешь кого-то побить, чтобы меня защитить, и он тоже может.

Посмотрев в серьезные, большие, карие глаза, я кивнула:

— Могу.

Она улыбнулась, и это было прекрасно, будто луч солнца из-за облаков. Девочка протянула мне свободную ручку, и я взяла ее. Так мы с Эдуардом и шли по дорожке, а девочка между нами, и она то шагала, то танцевала. Она верила Теду, а Тед ей сказал, что она может верить и мне, она и поверила. Странно, что я готова бить морды, чтобы ее защитить. Я готова была на это.

Поглядев поверх ее головы на Эдуарда, я увидела, как он ответил мне взглядом из-под маски. Мы смотрели друг на друга, и я не знала, что делать. Не знала, как выбраться из той каши, которую мы все заварили.

— Покачайте меня! — попросила Бекки.

— Раз, два, три! — посчитал Эдуард и стал качать девочку, заставив меня качать ее за вторую руку. И мы пошли через стоянку, качая между собой Бекки, а она радостно и звонко смеялась.

Так мы ее и поставили, смеющуюся, перед матерью. Донна взяла себя в руки и улыбалась. Я была горда за нее. Бекки, сияя, обернулась ко мне:

— Мама говорит, что я слишком уже большая, чтобы меня качать. Но ты ведь сильная?

Я улыбнулась, но смотрела я на Эдуарда, когда сказала:

— Да, я сильная.

 

 

Глава 15

Донна и Эдуард попрощались нежно, но вполне пристойно. Питер закатил глаза под лоб и скривился, будто бы они не просто полуцеломудренно поцеловались, а Бог знает что устроили. Эх, видел бы он, как они сегодня в аэропорту тискались.

Бекки поцеловала Эдуарда в щеку, смеясь. Питер все это оставил без внимания и вылез побыстрее, будто боялся, как бы Тед и его не стал обнимать.

Эдуард махал рукой, пока машина не свернула на Ломос и не скрылась из глаз, потом повернулся ко мне. Он только посмотрел на меня, но мне хватило.

— Давай сядем в машину и включим кондиционер до того, как я начну у тебя огнем выпытывать, что тут творится, — сказала я.

Он отпер машину, и мы сели. Эдуард завел двигатель, и кондиционер заработал, но воздух остыл не сразу. Мы сидели в этом дорогостоящем шуме двигателя, обдуваемые горячим воздухом, и молчание заполняло салон.

Ты считаешь до десяти? — спросил Эдуард.

— Скорее уж до тысячи.

— Спрашивай, я знаю, что тебе неймется.

— О'кей, пропустим тирады насчет того, что ты втянул Донну и детей в свои неприятности, и приступим к сути: что это еще за Райкер и зачем он послал громил тебя отпугивать?

— Во-первых, это неприятности Донны. Во-вторых, это она втянула меня в них.

Недоверие к его словам отразилось у меня на лице, и Эдуард добавил:

— Она со своими друзьями входит в общество археологов-любителей, которое пытается сохранить индейские стоянки в округе. Ты знаешь, как ведутся археологические раскопки?

— Немного. Знаю, что к найденным предметам привязывают этикетки, снимают, зарисовывают — вроде как с обнаруженным мертвым телом перед тем, как его убрать.

— Ты умеешь находить наилучшие аналогии, — улыбнулся он. — Я ездил на раскопки по выходным с Донной и детьми. Чтобы очистить грязь с находок, пользуются зубными щетками, тоненькими кисточками и зубочистками.

— Я догадываюсь, что ты к чему-то ведешь.

— Охотники за черепками находят место, где раскопки либо уже ведутся, либо еще не начинались, и приезжают с бульдозерами и экскаваторами, чтобы выкопать как можно больше и побыстрее.

Я уставилась на него с отвисшей челюстью:

— Но так же уничтожается больше, чем извлекается, и если увезти предмет с раскопок раньше, чем его запишут, он теряет большую часть своей исторической ценности. В том смысле, что земля, в которой его нашли, может помочь его датировать. То, что обнаружено рядом с предметом, о многом расскажет опытному глазу.

— Охотникам за черепками на историю наплевать. Они берут то, что могут взять, и продают частным коллекционерам или торговцам, которые не слишком интересуются, откуда взялся предмет. Там, где Донна добровольно ведет раскопки, тоже был налет.

— И она попросила тебя этим заняться.

— Ты ее недооцениваешь. Она и ее психованные друзья решили, что могут урезонить Райкера, поскольку были уверены, что за этим стоят именно его люди.

Я вздохнула:

— Нет, Эдуард, я далека от ее недооценки.

— Ни она, ни ее друзья не понимали, что за тип этот Райкер. Некоторые действительно крупные охотники за черепками нанимают телохранителей, громил, чтобы разбираться с энтузиастами, а иногда — и с местным законом. Райкер подозревается в причастности к гибели двух местных копов. Это одна из причин, почему в ресторане с нами все обошлось так гладко. Все местные копы знают, что Райкер подозревается в убийстве полицейских — не лично, но через наемников.

Я улыбнулась — не слишком приятной улыбкой.

— Интересно мне, сколько штрафов за нарушение правил дорожного движения содрали с него и с его людей после этого.

— Достаточно, чтобы его адвокат подал иск о злоупотреблении властью. Доказательств, что люди Райкера здесь замешаны, нет — только тот факт, что копов убили на раскопках, где погулял бульдозер, и очевидец заметил автомобиль и часть номера, судя по которому, это мог быть один из грузовиков Райкера.

— И этот очевидец до сих пор жив?

— Да, ты быстро схватываешь.

— Я так понимаю, что это значит "нет".

— Он пропал, — сказал Эдуард.

— Так чего они напустились на Донну и ее детей?

— Дети были с ней, когда она и ее группа стали в пикет перед раскопками, находящимися на частной земле, где Райкер имел разрешение на применение бульдозера. Она была парламентером.

— Глупо. Не надо было брать с собой детей.

— Я уже говорил, Донна не понимала, что за тип этот Райкер.

— И что было дальше?

— Ее группу разогнали, избили. Они разбежались. Донна получила фонарь под глазом.

— И как на все это отреагировал Тед?

Я глядела ему в лицо, сложив руки на животе. Видела я только его профиль, но этого хватило. Ему не понравилось, что Донну побили. Может, дело в том, что она принадлежит ему, мужская гордость, так сказать... а может, что-то еще.

— Донна попросила меня поговорить с этими людьми.

— Насколько я понимаю, это те самые люди, которых ты отправил в больницу. Кажется, ты спрашивал у Гарольда, в больнице ли эти двое.

— Ага, — кивнул Эдуард.

— Всего двое в больнице, и ни одного на кладбище. Совсем мышей не ловишь.

— Я не мог никого убить так, чтобы Донна не знала, поэтому для устрашения остальных я малость покалечил тех двоих.

— Дай-ка я угадаю. Один из них, наверное, тот, кто подбил глаз Донне.

— Том, — счастливо улыбнулся Эдуард.

— А второй?

— Этот толкнул Питера и пригрозил сломать ему руку.

Я покачала головой. В салоне стало прохладно, и мурашки поползли у меня по плечам. А может, и не от холода.

— У этого второго сейчас сломана рука?

— В числе прочего, — ответил Эдуард.

— Эдуард, посмотри на меня.

Он повернулся, глянул на меня холодным синим взглядом.

— Скажи правду: эта семья тебе дорога? Ты готов убить ради них?

— Анита, я готов убить для собственного удовольствия.

Я мотнула головой и придвинулась ближе, так, чтобы хорошо рассмотреть его лицо, попытаться заставить его выдать свои секреты.

— Без шуток, Эдуард, скажи мне правду. У тебя с Донной серьезно?

— Ты меня уже спрашивала, люблю ли я ее. Я ответил "нет".

Я снова тряхнула головой:

— Черт побери, перестань увиливать от ответа! Я не думаю, что ты ее любишь. Я не думаю, что ты на это способен, но что-то ты чувствуешь. Не знаю, что именно; что-то. Так вот, что ты испытываешь ко всей семье?

Лицо Эдуарда было непроницательным, и я ничего не могла на нем прочесть. Он просто смотрел на меня в упор. Мне хотелось влепить ему пощечину, заорать и лупить, пока эта маска не слетит и не обнажится правда. С Эдуардом мне всегда было все ясно, ясно, чего он хочет и что задумал, даже если бы он задумал меня убивать. Но сейчас я вдруг поняла, что ни в чем не уверена.

— Боже мой, они действительно тебе дороги.

Я обмякла и откинулась на спинку сиденья. Меня не так поразило бы, если бы у него вдруг выросла вторая голова. В этом ничего необычного не было бы.

— Иисус, Мария и Иосиф, Эдуард! Они тебе дороги, все они.

Он отвернулся. Эдуард, холодный стальной убийца, отвернулся. Он не мог или не хотел встретиться со мной взглядом. Включив передачу, он тронул машину с места, и я вынуждена была пристегнуть ремень.

Я дала ему молча выехать со стоянки, но когда мы затормозили у знака, пережидая поток машин по Ломос, я почувствовала, что должна что-то сказать.

— И что ты собираешься делать?

— Не знаю, — ответил он. — Я не люблю Донну.

— Но?

Он медленно выехал на главную улицу.

— Донна — это кошмар. Она верит в любую ересь "нью эйдж". Голова у нее варит в смысле бизнеса, но она готова поверить кому угодно. Там, где драка, от нее толку нет. Ты ее сегодня видела. — Он полностью сосредоточился на дороге, так вцепился в руль, что костяшки пальцев побелели. — Бекки такая же, как она, — доверчивая, милая, но... жестче, я бы сказал. Дети оба пожестче Донны.

— Поневоле, — сказала я, не сумев скрыть в голосе неодобрения.

— Знаю, знаю. Я знаю Донну, знаю о ней все. Выслушал все подробности, от колыбели до наших дней.

— И тебе это было скучно слушать?

— Кое-что, — осторожно ответил он.

— Но не все.

— Нет, не все.

— Так ты хочешь сказать, что ты любишь Донну? — вынуждена была я спросить.

— Нет, этого я сказать не хочу.

Я так всматривалась в его лицо, что даже если бы мы ехали по обратной стороне луны, я бы этого не заметила. В эту секунду только лицо Эдуарда, только голос его что-то значили.

— А что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что если слишком долго играть роль, то можно в нее влипнуть, и она становится более реальной, чем было задумано.

Я увидела в его лице нечто такое, чего никогда раньше не замечала: страдание, неуверенность.

— Ты хочешь сказать, что собираешься жениться на Донне? Стать мужем и отцом? Родительские собрания, дворик девять ярдов и так далее?

— Нет, этого я тоже не говорю. Ты знаешь, что я не могу на ней жениться. Я не смогу жить с женой и двумя детьми и двадцать четыре часа в сутки скрывать, кто я такой. Не настолько я хороший актер.

— Так что же ты все-таки хочешь сказать?

— Хочу сказать... хочу сказать, что где-то, очень глубоко в душе, мне хотелось бы суметь пойти на такое.

Я разинула рот и вылупилась на Эдуарда. Эдуард, один из лучших, если не лучший из наемных убийц всех времен и народов, хотел бы не просто иметь семью, а именно эту вот семью.

Когда я наконец как-то собралась с мыслями, я спросила:

— И что ты собираешься делать?

— Не знаю.

Ничего толком не приходило мне в голову, так что я прибегла к юмору, моему щиту и последнему спасению.

— Только не говори мне, что у них собака и белый штакетник.

Он улыбнулся:

— Штакетника нет, но есть собака. Даже две.

— А что за собаки?

Он снова улыбнулся и повернулся ко мне, чтобы видеть мою реакцию.

— Мальтийские болонки. А зовут их Винни и Пух.

— Блин, Эдуард, ты шутишь!

— Донна хочет, чтобы собаки были на фотографиях помолвки.

Я таращилась на Эдуарда, и мое изумление явно было ему приятно. Он засмеялся.

— Я рад, что ты приехала, Анита, потому что никому во всем мире я не смог бы в этом признаться.

— А ты понимаешь, что твоя личная жизнь теперь стала сложнее, чем моя? — спросила я.

— Я теперь знаю, что я влип, — ответил он.

Мы завершили эту нашу беседу на легкой ноте, на шутке, потому что так было проще. Но Эдуард посвятил меня в свою личную проблему. По-своему он обратился ко мне за помощью. А я, такая как есть, попыталась ему помочь. Я подумала, что загадку убийств и увечий мы в конце концов решим: насилие и смерть — наша профессия. А насчет личных проблем у меня не было и капельки оптимизма.

Эдуарду нет места в мире, где живет женщина с парой игрушечных собак по кличке Винни и Пух. Никогда Эдуард не сможет быть таким претенциозным. А Донна и сейчас такая. Нет, не выйдет. Просто не может выйти. Но впервые я поняла, что если у Эдуарда нет сердца, которое можно потерять, то есть желание иметь его, чтобы отдать. Да, только мне вспомнилась сцена из "Волшебника Изумрудного города", когда Элли и Страшила стучат по груди Железного Дровосека и слышат раскаты эха. Жестянщик забыл вставить ему сердце. Эдуард свое вырезал много лет назад и куда-то забросил. Это я знала давно. Я только не знала, что Эдуард жалеет об этой потере. И еще я думаю, что до Донны Парнелл он сам об этом понятия не имел.

 

 

Глава 16

Эдуард подвез меня к окошку выдачи "Макдональдса", но останавливаться он не хотел. Он явно был озабочен тем, чтобы побыстрее попасть в Санта-Фе. Поскольку Эдуард редко бывал так удручен, я не стала спорить. Я только попросила, чтобы, пока я буду есть чизбургер с чипсами, мы проехали через мойку. Эдуард ни слова не сказал, просто заехал на мойку, где нам разрешили не выходить из машины. В детстве я очень любила сидеть в машине и смотреть, как стекает по стеклам вода и вертятся огромные щетки. Это и сейчас было приятно, хотя уже не вызывало того восторга, что был в пять лет. Но после мойки можно будет что-то разглядеть сквозь окна. От грязных стекол у меня даже слегка разыгралась клаустрофобия.

Я успела доесть еще до того, как мы выехали из Альбукерка, и попивала газировку, когда мы устремились из города к горам. Это уже не были черные горы, а какая-то другая горная цепь, "обычного" вида. Неровные, каменистые, с полоской блестящего света у подножий.

— А что это за иллюминация? — спросила я.

— Какая? — уточнил Эдуард.

— Вот этот блеск, что это?

Я почувствовала, как он отвлекся от дороги, но Эдуард был в черных очках, и видеть движение его глаз я не могла.

— Это дома. Солнце отражается в стеклах.

— Никогда не видела, чтобы солнце так отсвечивало на окнах.

— Альбукерк лежит на высоте семь тысяч футов. Здесь воздух реже, чем ты привыкла. И свет выделывает странные штуки.

Я глядела на поблескивающие окна, похожие на цепочку драгоценных камней в стене.

— Красиво.

Он повернул голову. На этот раз я знала, что он действительно смотрит.

— Красиво, раз ты так считаешь.

После этого разговор прекратился. Эдуард никогда не болтал без толку, а сейчас ему, очевидно, было нечего сказать. А у меня мысли еще вертелись вокруг того, что Эдуард влюблен — или что-то вроде того, — как никогда еще за всю свою жизнь. Это было слишком необычайно. Я не могла придумать, о чем бы завести разговор, и потому уставилась в окно, пока что-нибудь само не придет мне в голову. Кажется, до Санта-Фе мы проедем в молчании.

Холмы были очень пологие и скругленные, покрытые сухой коричневатой травой. У меня было то же самое чувство, что и после выхода из самолета в Альбукерке: как здесь пустынно. Сначала холмы показались мне очень близкими, но потом я заметила на склоне корову. Она была такой крошечной, что я закрыла ее двумя пальцами вытянутой руки. Невысокие горы вовсе не были так близки к дороге, как казалось, будь то поздно вечером или рано утром — в зависимости от угла зрения. Сейчас еще был день, но он убывал, как леденец, который слишком долго сосали. Как бы ни был еще ярок свет, чувствовалось, как подступали сумерки. Частично сказывалось и мое настроение — неуверенность всегда вселяет в меня пессимизм, — но в основном я инстинктивно ощущала приближение ночи. Я — истребитель вампиров и умею различить вкус ночи в вечернем бризе, как и улавливать надвигающийся на темноту рассвет. Мне доводилось испытывать такие моменты, когда моя жизнь зависела от того, скоро ли наступит рассвет. А ничего так не оттачивает чувства, как близость смерти.

Свет начал гаснуть, сменяясь мягким вечерним полумраком, и молчание наконец надоело мне. Обсуждать личную жизнь Эдуарда, в общем, было бесполезно, да и пригласили меня расследовать преступление, а не изображать из себя Дорогую Эбби. Так что, быть может, если сосредоточиться на деле, все будет о'кей.

— Есть еще какая-либо информация о деле, которую ты от меня скрыл? И я опять буду кипятиться, что не знала всего этого заранее?

— Меняешь тему? — спросил Эдуард.

— А мы разве что-то обсуждали?

— Ты меня поняла.

Я вздохнула:

— Да, я тебя поняла. — Я опустилась на сиденье пониже, насколько позволял ремень, скрестила руки на животе. Это не был жест счастливого человека, и я им не была. — Ничего не могу добавить насчет Донны. Во всяком случае, ничего полезного.

— Поэтому решила сосредоточиться на деле.

— Этому ты меня научил, — сказала я. — Ты и Дольф. Глаза и мозги у тебя должны быть направлены на важное. Важное — это то, что может тебя угробить. Донна и ее дети не являются угрозой для жизни и здоровья, так что отодвинем их пока на дальнюю конфорку.

Он улыбнулся — своей обычной улыбкой со сжатыми губами, улыбкой "я-знаю-то-чего-ты-не-зна-ешь". Это не всегда значило, будто он знает то, чего не знаю я. Иногда это было только чтобы меня доставать. Как сейчас, например.

— Ты, кажется, говорила, что убьешь меня, если я не перестану встречаться с Донной.

Я потерлась шеей о дорогую обивку сиденья и попыталась расслабить напрягшиеся мышцы у основания черепа. Может, меня все-таки пригласили сюда изображать из себя Дорогую Эбби, хотя бы по совместительству. Черт побери.

— Ты был прав, Эдуард. Ты не можешь так просто уйти. Прежде всего это расстроит Бекки. Но встречаться с Донной до бесконечности ты тоже не можешь. Она начнет спрашивать о дате свадьбы, и что ты скажешь?

— Не знаю.

— И я тоже, так что давай говорить о деле. Тут по крайней мере нам ясно, что делать.

— Да? — удивленно покосился на меня Эдуард.

— Мы знаем, чего мы хотим: чтобы прекратились убийства и увечья.

— Ну да, — сказал он.

— Так это больше, чем мы знаем насчет Донны.

— То есть ты хочешь сказать, что не требуешь от меня прекратить с ней видеться? — Снова эта улыбочка. Наглая и самодовольная была у него рожа, вот какая.

— Я хочу сказать, что понятия не имею, что я хочу, чтобы ты сделал, и уж тем более — что должен. Так что давай отложим это до тех пор, пока меня не осенит блестящая идея.

— О'кей.

— И отлично, — сказала я. — Вернемся к моему вопросу. Что ты мне не сказал о преступлениях такого, что я, по-твоему, должна знать, или такого, что я думаю, что должна знать?

— Я не умею читать мыслей, Анита. И не знаю, что ты хочешь знать.

— Эдуард, перестань ломаться и колись по-простому. Мне в этой командировке сюрпризы больше не нужны, от тебя — тем более.

Он так долго молчал, что я уже перестала ждать ответа. И потому поторопила его:

— Эдуард, я серьезно.

— Я думаю, — ответил он.

Эдуард зашевелился на сиденье, напрягая и расслабляя плечи, будто пытаясь тоже избавиться от неловкости. По-моему, даже для него этот день выдался слишком ошеломительным. Забавно думать, что Эдуард, может позволить чем-то себя ошеломить. Я всегда думала, что он идет по жизни с полным дзен-спокойствием социопата и ничто не способно вывести его из равновесия. Я ошибалась. И в этом, и во многом другом.

Я снова принялась разглядывать пейзажи. Коровы паслись на достаточно близком расстоянии от дороги, чтобы можно было определить их цвет и размер. Симменталки это были, или джерсийки, или еще кто — я понятия не имею. Разглядывая коров, стоящих на крутых уступах под непривычными углами, я ждала, когда Эдуард закончит размышлять. Здесь, кажется, сумерки длились долго, будто дневной свет сдавался медленно, отбивался, пытаясь остаться и сдержать тьму. Может, дело было в моем настроении, но наступление темноты меня не радовало. Будто я чувствовала что-то там, в этих пустынных холмах, ждущее ночи, нечто такое, что не в состоянии днем передвигаться. Может, просто разыгралось мое слишком живое воображение, а может, так оно и было. Вот это самое трудное в парапсихических способностях: иногда ты прав, иногда нет. Иногда тревога или страх отравляют мышление и заставляют в буквальном смысле видеть призраков там, где нет ничего.

Но, конечно, был способ это выяснить.

— Ты здесь можешь куда-нибудь съехать так, чтобы с главной дороги не было видно?

Он глянул на меня:

— А что?

— Я что-то... ощущаю и хочу просто проверить, что мне не мерещится.

Он не стал спорить и съехал на ближайшем ответвлении. Оттуда мы выехали на проселок, грунтовый и гравийный, усеянный крупными ухабами. Рессоры "хаммера" приняли тряску на себя, и мы будто ехали по шелку. Пологие холмы скрыли нас от хайвея, но проселок, уходящий почти прямо к горам, был виден ясно. По обе стороны от него стояли несколько домиков, кучка побольше таких же домиков маячила впереди, а одинокая церковка на краю дороги будто и имела, и не имела отношения к этим домам. Я предположила, что в башенке с крестом висит колокол, хотя издалека трудно было разглядеть. Городок, если это был городок, казалось, пережил уже пору своего расцвета, но не опустел. В нем попадались люди, которые могли бы увидеть нас. Такое наше везение: на этой пустой земле дорога, которую мы выбрали, уперлась в город.

— Останови машину, — попросила я.

Мы были достаточно далеко от первого дома.

Эдуард съехал на обочину. Пыль поднялась тучей по обе стороны машины, оседая сухой пудрой на чистую краску.

— Дождей здесь у вас не много бывает?

— Нет, — ответил он.

Любой другой добавил бы еще что-нибудь, но не Эдуард. Погода не является темой для разговоров, если она не сказывается на работе.

Я вылезла из машины и отошла подальше в сухую траву, до тех пор, пока не перестала ощущать Эдуарда и автомобиль. Когда я оглянулась, они были в нескольких ярдах от меня. Эдуард стоял у водительской дверцы, положив руки на крышу и сдвинув шляпу назад, чтобы видеть действие. Вряд ли среди моих знакомых нашелся бы еще хоть один, который не задал бы хотя бы один вопрос о том, что я собираюсь делать. Интересно, спросит ли он потом.

Темнота повисла мягким шелком, заволакивая небо и умирающий вечер. Наступили приятные легкие сумерки. По открытому полю гулял ветерок, играя с моими волосами. Все было отлично и прекрасно. Но не померещилось ли мне? Или это проблемы Эдуарда так меня всполошили? А может, воспоминание о выживших в больнице с шуршащим кондиционером заставило меня видеть тени?

Я почти уже повернулась и направилась к машине, но все-таки не стала. Если это только воображение, то вреда не будет проверить, а если нет... Я отвернулась от машины и стала вглядываться в пустоту. Конечно, она не была пуста по-настоящему. Трава сухо шуршала на ветру, как кукуруза осенью перед жатвой. Землю покрывал тонкий слой красноватой гальки, из-под нее виднелась более светлая почва. Такой ландшафт, тянулся до холмов, уходящих вдаль под темнеющим небом. Не пусто, просто одиноко.

Я сделала глубокий очищающий вдох, затем выдохнула и одновременно совершила два действия: опустила щиты и раскинула руки, будто дотягивалась до чего-то. Но не совсем руками. Я устремилась наружу той силой, что позволяет мне поднимать мертвых и якшаться с вервольфами. Потянулась к той ждущей сущности, которую ощутила — или думала, что ощутила.

Там, там! Как рыба, тянущая за леску. Я повернулась туда, куда вела дорога. Оно было там, направлялось в Санта-Фе. Оно — лучшего слова мне не найти. Я ощутила, как оно торопит наступающую ночь, и поняла, что при свете дня оно неподвижно. И я еще знала, что оно большое — не физически, а в парапсихическом смысле, потому что мы были далеко друг от друга, но я уловила его за много миль. Насколько точно — не знаю, но далеко. Очень далеко.

Ощущения зла от него не было. Это не значило, что оно не злое, а только то, что оно себя таковым не считает. Противоестественные существа в отличие от людей скорее гордятся принадлежностью к миру зла. Они радуются таким статусом, потому что он не человеческий.

Эта сущность не физическая. Дух, энергия, сами выберите слово, но оно не было заключено ни в какую физическую оболочку. Оно свободно парило — нет, свободно...

И тут что-то ударило в меня — не физически, но экстрасенсорно, — будто в меня врезался грузовик.

Я плюхнулась задом на землю, пытаясь дышать, словно лишилась дыхания от удара в грудь.

Послышались бегущие шаги Эдуарда, но у меня не хватило сил обернуться. Я слишком была занята восстановлением дыхания.

Он склонился возле меня с пистолетом в руке.

— Что случилось?

Эдуард вглядывался в густеющие сумерки, не на меня — искал, высматривал опасность. Он снял черные очки, и лицо его было очень серьезно. Он искал, во что стрелять.

Я поймала его за руку, затрясла головой, пытаясь что-то сказать. Но когда у меня хватило на это воздуху, то произнесла я только:

— Блин! Блин! Блин!

Вряд ли это что-то объяснило, но я была в шоке. Почти всегда, когда мне приходится так напугаться, меня бросает в дрожь, но не в случае экстрасенсорной мути. Когда с моей "магией" что-то не получается, у меня не стынет кровь в жилах — тело остается теплым. Если и сравнить это с чем-то, то с покалывающим теплом, будто палец в розетку сунула. Чем бы ни было это "оно", оно меня ощутило и сбило с ног.

Я снова натянула свои щиты, закуталась, как в шубу от вьюги, но странно — эта тварь отступила. Если судить по силе ее броска, то она могла меня нарезать на кусочки и на хлеб намазать, если бы захотела. Но не захотела. Я этому радовалась, и здорово, что обратного эффекта не произошло, но почему мне не досталось больше? Как я почуяла его на таком расстоянии и как оно почуяло меня? Обычно самые большие способности у меня проявляются с мертвыми. Значило ли это, что "оно" мертвое или имеет какое-то отношение к мертвецам? Или дело в новых парапсихических способностях, которые, как предупреждала меня моя учительница Марианна, могут проклюнуться. Ох, не дай Бог. Мне и без того хватает всякого потустороннего дерьма в жизни. По самое горло.

Я заставила себя перестать ругаться без толку и сказала:

— Убери пистолет, Эдуард. Со мной все в порядке. К тому же тут не во что стрелять и даже нечего видеть.

Он взял меня выше локтя и поднял на ноги раньше, чем я успела приготовиться — я бы еще с удовольствием посидела на земле. Мне пришлось прислониться к Эдуарду, и он стал пробираться со мной к машине. Я спотыкалась и вынуждена была в конце концов попросить:

— Остановись, пожалуйста.

Он поддержал меня, все еще вглядываясь в наступившую темноту, с пистолетом в руке. Я должна была знать, что пистолет он не уберет. Это его страховочное одеяло — иногда.

Я снова могла дышать, и если Эдуард перестал бы меня поддерживать, смогла бы и сама идти. Страх исчез, потому что пользы от него не было. Я попыталась чуть-чуть воспользоваться "магией" и не очень-то преуспела. Да, я изучаю ритуальную магию, но я еще новичок в этом. Силы одной мало. Надо к тому же знать, что с ней делать — как с пистолетом, поставленным на предохранитель. Он мог бы послужить отличным держателем для бумаг, и ничем другим, если не знаешь, как с ним обращаться.

Я села в машину, закрыла дверцу раньше, чем Эдуард успел открыть свою.

— Анита, расскажи, что случилось.

Я глянула на него:

— Поделом тебе было бы, если в я сейчас просто посмотрела на тебя и улыбнулась.

Что-то мелькнуло на его лице — гримаса, оскал — и тут же исчезло в полном безразличии, которое он умел на себя напускать.

— Ты права. Я — паразит, любящий напускать таинственность, и поделом мне было бы. Но это ведь ты говорила, что мы должны перестать состязаться, кто дальше плюнет, и работать над делом. Я перестану, если перестанешь ты.

— Согласна, — кивнула я.

— Итак? — спросил он.

— Заводи машину и поехали отсюда подальше.

Почему-то мне не хотелось сидеть на почти пустынной дороге в наступившей тьме. Мне хотелось ехать. Иногда движение создает иллюзию, будто ты что-то делаешь.

Эдуард тронул машину с места, развернулся в сухой траве и поехал обратно к хайвею.

— Рассказывай.

— Я тут никогда не была. Но судя по тому, что я ощутила, эта штука всегда здесь — местное пугало.

— А что ты ощутила?

— Нечто мощное. Оно за много миль от нас в сторону Санта-Фе. Нечто, что может быть как-то связано с мертвыми, и это объясняет, почему оно ко мне так сильно воззвало. Мне нужно будет найти хорошего местного экстрасенса, чтобы узнать, всегда ли эта сущность бывает здесь.

Донна кое-кого из экстрасенсов знает. Насколько они хороши, мне трудно судить, и не знаю, может ли она это сказать.

— Хотя бы какая-то зацепка для начала. — Я залезла под ремень и обхватила себя руками. — Есть тут местные аниматоры, некроманты — кто-нибудь, кто работает с мертвецами? Если это как-то связано с силой моего типа, то обычный экстрасенс может его не ощутить.

— Я никого не знаю, но я поспрашиваю.

— Отлично.

Мы выехали на хайвей. Ночь была темная, будто небо скрыли густые тучи. Очень желтыми казались лучи фар на фоне тьмы.

— И ты думаешь, это что-оно-там имеет отношение к увечьям? — спросил Эдуард.

— Не знаю.

— Ты чертовски много не знаешь, — буркнул он.

— Так бывает с экстрасенсорной и магической ерундой. Порой она не помогает.

— Никогда раньше я не видел, чтобы ты что-нибудь подобное делала. Ты терпеть не можешь мистической чуши.

— Так-то оно так, но мне приходится мириться с тем, какая я есть, Эдуард. Мистическая чушь — частица меня самой, того, что я есть и от чего мне не убежать. От себя не спрячешься, навсегда по крайней мере. Эдуард, я зарабатываю на жизнь поднятием мертвецов. Не возмущаться же мне, что у меня открылись и другие способности?

— Да нет, — сказал он.

Я глянула на него, но он наблюдал за дорогой, и на его лице ничего нельзя было прочесть.

— Да нет, — повторила я.

— Я тебя позвал на подмогу не только потому, что ты отличный стрелок, но еще и потому, что обо всяких противоестественных штуках ты знаешь больше всех, кто мне известен и кому я доверяю. Ты терпеть не можешь экстрасенсов и медиумов, потому что ты сама такая, но тебе приходится иметь дело с реальностью, и это тебя от них от всех отличает.

— Здесь ты ошибаешься, Эдуард. Я сегодня видела в той комнате парящую душу. Она была реальна, так же реальна, как ствол у тебя в кобуре. Экстрасенсы, ведьмы, медиумы — все они действуют в реальности. Это просто не та реальность, с которой тебе приходится сталкиваться, Эдуард, но все равно реальность. И она очень, очень реальна.

На это он ничего не ответил, и в машине воцарилось молчание, которое меня устраивало, потому что я страшно устала. Я уже знала, что парапсихические штучки иногда меня изматывают куда быстрее физической работы. Ежедневно я пробегаю четыре мили, таскаю штангу, беру уроки кенпо и дзюдо и никогда от этого так не уставала, как только что в поле, когда я открылась той сущности. Я никогда не сплю в машине, потому что опасаюсь, как бы водитель не попал в аварию, где я погибну. Что бы я ни говорила, но это настоящая причина, почему я всегда бодрствую в машинах. Моя мать погибла в автокатастрофе, и с тех пор я не доверяю автомобилям.

Я сползла вниз по сиденью, пытаясь устроить голову поудобнее. Вдруг навалилась усталость, такая, что глаза стало жечь. Я их закрыла, просто чтобы они отдохнули, и сон затянул меня, как чья-то рука. Можно было сопротивляться, но я не стала. Мне надо было отдохнуть, и прямо сейчас, иначе в ближайшее время я ни черта стоить не буду. И когда я дала себе расслабиться, мелькнула последняя мысль: я доверяю Эдуарду. Это так. И я заснула, свернувшись на сиденье, и проснулась, только когда машина остановилась.

— Приехали, — сказал Эдуард.

Я села ровно. Тело затекло, но отдохнуло.

— Куда?

— К дому Теда.

Я выпрямилась. Дом Теда? Дом Эдуарда. Наконец-то я увижу, где живет Эдуард. Сейчас я войду в его жилище и чуть-чуть приоткрою над ним завесу таинственности. Если меня не убьют, то выведать секреты Эдуарда — уже было бы оправданием моей поездки. Если меня убьют, я буду ему являться и посмотрю, смогу ли в конце концов заставить его видеть призраки.

 

 

Глава 17

Дом был саманный и то ли выглядел старинным, то ли и вправду он такой, я в этом не очень-то смыслю, но дом оставлял впечатление старого. Мы выгрузили из "хаммера" мой багаж, а я все не сводила глаз с дома. Дом Эдуарда — никогда бы не подумала, что увижу, где он живет. Эдуард был как Бэтмен — влетал в город, спасал твою шкуру и улетал, а приглашения в Пещеру Бэтмена никто и не ожидает. И вот я у входа в эту пещеру. Класс!

Дом оказался не таким, каким мне представлялся. Я думала, что это современный кондоминиум в большом городе — может, в Лос-Анджелесе. Вросший в землю скромный глинобитный дом — это совсем не то, что я бы могла вообразить. Да, конечно, это его легенда прикрытия, Тедовость, так сказать, но ведь здесь живет Эдуард, и должны быть еще какие-то причины, кроме той, что Теду бы здесь понравилось. Я все больше убеждалась, что совсем не знаю Эдуарда.

У входной двери включился свет, и мне пришлось отвернуться, защищая свое ночное зрение. Я как раз пялилась на этот фонарь, когда он ожил. Мелькнули две мысли. Первая: кто зажег свет? Вторая: дверь синяя. Она была выкрашена сине-фиолетовой краской — сочный, богатый цвет. И еще я заметила ближайшее к двери окно — переплет был выкрашен в тот же яркий цвет.

Я уже видела этот цвет в аэропорту, хотя цвета там были разнообразнее и с примесью оттенка фуксии.

— Чего это дверь и окно синие? — спросила я.

— Может, мне так нравится, — ответил он.

— Я тут успела увидеть много домов с синими и бирюзовыми дверями. К чему бы это?

— Ты очень наблюдательна.

— Есть такой недостаток. А теперь объясни.

— Здесь считают, что ведьма не может войти в дверь, покрашенную синим или зеленым.

Я вытаращила глаза:

— И ты в это веришь?

— По-моему, большинство из тех, кто красит двери, в это сейчас не верят, но таков местный стиль. Рискну предположить, что сейчас мало кто помнит, откуда эта легенда возникла.

— Или, скажем, выставляют тыкву-череп на Хэллоуин, чтобы отпугнуть гоблинов, — сказала я.

— Верно.

— Раз уж я так наблюдательна, еще один вопрос: кто включил свет на крыльце?

— Или Бернардо, или Олаф.

— Твои помощники, — уточнила я.

— Да.

— Как мне невтерпеж с ними встретиться.

— Ради духа сотрудничества и прекращения сюрпризов сообщаю: Олаф не очень любит женщин.

— То есть он гей?

— Нет, и в ответ на подобное предположение он наверняка полезет в драку, так что не надо, пожалуйста. Если бы я знал, что позову тебя, то его бы вообще не пригласил. Вы двое в одном доме и работающие над одним делом, это будет... катастрофа это будет.

— Сурово, — сказала я. — Ты думаешь, мы не сможем сыграться?

— Я это почти гарантирую.

Дверь открылась, и наш разговор резко прервался. Я подумала, не это ли ужасный Олаф. Человек в дверях не походил ни на какого Олафа, но откуда мне знать, как Олафу положено выглядеть?

Этот был шести футов ростом, дюйм туда-сюда. Трудно было определить рост точно, потому что нижняя часть тела скрывалась под белой простыней, которую мужчина прижимал к себе рукой у талии. Ткань спадала к его ногам, как вечернее платье, но от талии вверх никаких признаков парадного костюма не наблюдалось. Мужик был худощавый, мускулистый и отлично сложенный. Ему шел прекрасный ровный коричневый загар, хотя частично это был и натуральный цвет, потому что перед нами стоял индеец, да еще какой. Волосы длиной до пояса падали через плечо и закрывали щеку, густые, черные, спутанные со сна, хотя еще рановато было для отбоя. Лицо сходилось вниз гладким и плавным треугольником, на подбородке ямочка, губы полные. У него черты лица были больше европейские, чем индейские — расизм ли это так думать или просто правда?

— Можешь уже закрыть рот, — сказал Эдуард мне на ухо.

Я закрыла рот.

— Извини, — промямлила я. И очень смутилась. Обычно я не обращаю на мужчин такого внимания, тем более на тех, с кем незнакома. Что сегодня со мной стряслось?

Мужчина на крыльце намотал простыню на руку, так что показались ноги, и смог сделать два шага, не запутавшись.

— Извините, я спал, а то бы я раньше вышел помогать.

Простыня его не смущала абсолютно, хотя пришлось приложить немалые усилия, чтобы намотать ее на руку и суметь второй рукой взять чемодан.

— Бернардо Конь-в-Яблоках, Анита Блейк.

Он держал простыню правой рукой и несколько смутился, когда выпустил чемодан и стал все это перекладывать в другую руку. Простыня соскользнула спереди, и мне пришлось отвернуться — и быстро.

Отвернулась я, потому что покраснела и надеялась, что в темноте это будет не видно. Я замахала рукой за спиной:

— Поздороваемся, когда оденешься.

— Смущаешь девушку, — раздался голос Эдуарда.

— Прошу прощения, — сказал Бернардо. — Я действительно не хотел.

— Мы сами заберем багаж, пойди оденься, — сказала я.

Кто-то подошел ко мне сзади, и не знаю, как я поняла, что это не Эдуард.

— Ты скромница. Я по описанию Эдуарда ожидал чего угодно, только не этого.

Я медленно обернулась. Он стоял очень близко, с чертовским натиском вторгаясь в мое личное пространство.

— А чего ты ждал? — Я вызверилась на него злыми глазами. — Блудницы Вавилонской?

Я смутилась и была не в своей тарелке, а от этого я всегда злюсь. И в голосе это было слышно.

Полуулыбка Бернардо несколько увяла.

— Я не хотел сказать ничего обидного.

С этими словами он поднял руку и тронул мои волосы.

Я отступила на шаг:

— А это что еще за ритуальные ощупывания?

— Я заметил, как ты смотрела на меня в дверях, Я почувствовала, как жар мне бросился в лицо, но на этот раз я не отвернулась.

— Если хочешь появляться на крыльце в виде центральной вкладки из "Плейгерл", это твое право, но не обижайся, что на тебя пялятся. Только не усмотри в этом то, чего нет. Ты лакомая конфетка с виду, но то, что ты на это так напираешь, никому из нас чести не делает. Либо ты блядь, либо меня считаешь блядью. Первому я готова поверить, второе не соответствует действительности. — Сейчас уже я шла на него, вторгаясь в его пространство. Краска смущения сменилась бледностью злости. — Так что осади назад.

Настал его черед глядеть неуверенно. Он отступил, замотался простыней насколько мог и поклонился. Это был старомодный придворный поклон, будто он его уже делал, и делал всерьез. Красивый жест, когда вокруг рассыпаются такие волосы, но я видала его в лучшем исполнении. Не последние полгода, но видала.

Он выпрямился, и лицо его было серьезным, а вид — вполне искренним.

— Есть два типа женщин, которые водятся с мужчинами вроде Эдуарда, вроде меня, зная, кто мы такие. Первые — это шлюхи, сколько бы они на себя ни навешали оружия; вторые — чисто деловые женщины. Я их называю Мадоннами, потому что они никогда ни с кем не спят. Они хотят быть своими парнями. — Улыбка снова заиграла на его губах. — Прошу прощения, если меня разочаровало, что ты — свой парень. Я здесь уже две недели, и мне становится одиноко.

Я покачала головой:

— Целых две недели! Бедный мальчик. — Протолкнувшись мимо него, я взяла свою сумку с вещами и посмотрела на Эдуарда. — В следующий раз предупреждай меня о чужих странностях.

Он поднял руку в бойскаутской клятве:

— Никогда не видел, чтобы Бернардо так себя вел при первой встрече. Клянусь.

Я прищурилась, но, глянув ему в глаза, поверила.

— И чем я заслужила такую честь? Он поднял мой чемодан и улыбнулся:

— Посмотрела бы ты на свою физиономию, когда он появился на крыльце в простыне. — Эдуард засмеялся очень по-мужски. — Никогда не видел, чтобы ты так смутилась.

Бернардо подошел к нам.

— Я честно, серьезно не собирался никого смущать. Просто я сплю без одежды и потому набросил простыню.

— А где Олаф? — спросил Эдуард.

— Сидит и дуется, что ты ее привез.

— Просто блеск, — сказала я. — Один из вас воображает себя Лотарио, а второй не хочет со мной разговаривать. Лучше не придумаешь.

Я повернулась и пошла к дому вслед за Эдуардом.

Бернардо окликнул меня:

— Только не надо заблуждаться насчет Олафа, Анита. Он любит женщин у себя в кровати и в отличие от меня не так разборчив в способах, как их туда затаскивать. Я бы больше опасался его, чем себя.

— Эдуард! — позвала я.

Он уже вошел в двери и обернулся на мой голос.

— Бернардо прав? Олаф для меня опасен?

— Я могу сказать ему о тебе то же, что сказал насчет Донны.

— Что именно?

Мы все еще стояли в дверях.

— Я ему сказал, что, если он ее тронет, я его убью.

— Если ты придешь мне на помощь, он вообще не станет со мной работать и уважать меня не будет ни на грош.

— Это правда, — кивнул Эдуард.

Я вздохнула:

— Ладно, сама справлюсь.

Бернардо пододвинулся ко мне сзади, ближе, чем мне бы хотелось. Якобы случайным движением сумки я его отодвинула.

— Олаф сидел в тюрьме за изнасилование, — сказал Бернардо.

Я поглядела на Эдуарда, не скрывая недоверия.

— Он серьезно?

Эдуард просто кивнул. На его лице было обычное спокойствие.

— Я тебе говорил в машине, что не позвал бы его, если бы знал, что приедешь ты.

— Но ты не говорил о сроке за изнасилование.

Он пожал плечами:

— Да, надо было сказать.

— Что еще надо мне знать о добром старине Олафе?

— Действительно. — Эдуард посмотрел на Бернардо, стоящего за мной. — Ты можешь вспомнить что-нибудь еще, что ей надо знать?

— Только то, что он хвастается тем изнасилованием и что он с ней сделал.

— Понятно, — сказала я. — Вы мне все объяснили. У меня только один вопрос.

Эдуард посмотрел на меня с ожиданием, Бернардо сказал:

— Валяй.

— Если я убью еще одного твоего помощника, я опять окажусь у тебя в долгу?

— Нет, если он это заслужит.

Я бросила сумку на порог.

— Блин, Эдуард, если ты меня все время будешь сводить с психами и мне придется защищаться, я тебе до могилы задолжаю.

— А ведь ты серьезно, — догадался Бернардо. — Ты убила его последнего помощника.

Я посмотрела на него:

— Да, я серьезно. И я хочу получить разрешение убрать Олафа, если он сорвется с нарезки, и не задолжать при этом Эдуарду очередной фунт мяса.

— А кого ты убила? — спросил Бернардо.

— Харли, — ответил ему Эдуард.

Черт, правда?

Я подошла к Эдуарду, вторгаясь в его личное пространство, пытаясь прочесть что-то в пустых синих глазах.

— Я хочу получить разрешение убить Олафа, если он выйдет из-под контроля, и не быть у тебя в долгу.

— А если я такого разрешения не дам?

— Тогда отвези меня в гостиницу, потому что жить в доме с бахвалящимся насильником, которого мне нельзя убивать, я не буду.

Эдуард посмотрел на меня долгую минуту, потом едва заметно кивнул.

— Решено. Пока он в этом доме. За порогом играй мирно.

Я бы поспорила, но вряд ли добилась бы большего. Эдуард очень бережет своих помощников, и, поскольку я стала одним из них, я могла оценить такое отношение. Подняв сумку с пола, я сказала.

— Спасибо. А теперь — где моя комната?

— Черт, она отлично впишется, — сказал Бернардо, и что-то в его голосе заставило меня глянуть ему в лицо. Но оно стало чистым, пустым, и черные глаза были как два кострища. Будто он снял маску и дал мне заглянуть внутрь, потому что я проявила себя достаточно монстром, чтобы это выдержать. Может, так и было. Но я знала только одно: Олафу или Бернардо, любому из них, лучше не сниться.

 

 

Глава 18

У дальней стены был камин, но узкий и белый, той же каменной белизны, что и стены. Над ним висел череп животного. Возможно, что оленя, но он был тяжелее, и рога длинные и изогнутые. Пожалуй, не олень, а что-то на него похожее и не из этой страны. На узкой полке над камином лежали два бивня, будто слоновые, и черепа мелких животных. Перед камином стоял низенький белый диван, рядом с ним большой кусок неотшлифованного мрамора с установленной на нем фарфоровой лампой. В абажуре над лампой был приличный кусок белого горного хрусталя. Еще у дальней стены между двумя дверями находился лакированный черный стол, и на нем вторая лампа, побольше. Напротив камина стояли два кресла, развернутые друг к другу, с резными подлокотниками, украшенными крылатыми львами. Черные, кожаные, и что-то было в них египетское.

— Твоя комната там, — сказал Эдуард.

— Нет, — ответила я. — Очень долго я ждала, когда увижу твой дом. Теперь не торопи меня.

— Не возражаешь, если я отнесу вещи к тебе в комнату, пока ты будешь заниматься исследованиями?

— Да, не стесняйся.

— Очень любезно с твоей стороны. — Эдуард придал голосу чуть-чуть язвительности.

— Всегда пожалуйста, — ответила я.

Эдуард поднял оба моих чемодана и сказал:

— Бернардо, пошли. Можешь одеться.

— А нам ты не дал побродить по дому.

— Вы не просили.

— Вот одно из преимуществ быть девчонкой, а не парнем, — сказала я. — Если мне любопытно, я просто спрашиваю.

Они вышли в дальнюю дверь, хотя в такой маленькой комнате понятие "дальняя" было относительным. Рядом с камином в беловатой плетеной корзине из камыша лежали дрова. Я провела рукой по холодному мрамору кофейного столика, расположенного около камина. На нем стояла ваза с какими-то полевыми цветами. Их золотистые венчики и коричневатые серединки ни с чем в комнате не сочетались. Даже дорожка работы индейцев-навахо, занимавшая большую часть пола, выдержана в черных, белых и серых тонах. И в нише между дальними дверями тоже были цветы. Ниша была достаточно большой и могла бы служить окном, но только она никуда не выходила. Цветы вываливались оттуда, будто поток золотисто-коричневой воды, — огромный беспорядочный букет.

Когда Эдуард вернулся без Бернардо, я сидела на белом диване, вытянув ноги под кофейный столик и сцепив на животе руки так, будто прислушивалась к треску пламени в холодный зимний вечер. Но камин был слишком чист, стерилен.

Эдуард сел рядом, покачал головой:

— Довольна?

Я кивнула.

— И что ты думаешь?

— Не слишком уютная комната, — сказала я. — И ради неба, посмотри ты на пустые стены. Картины бы, что ли, повесил.

— Мне так нравится.

Он расположился на диване рядом со мной, вытянул ноги, руки сложил на животе. Явно он передразнивал меня, но даже это не могло меня сбить. Я собиралась подробно осмотреть все комнаты до того, как мне придется уехать. Можно было сделать вид, что мне все равно, но с Эдуардом я не давала себе труда притворяться. В нашей странной дружбе это было ненужным. И то, что он продолжал играть со мной в игры, было глупо с его стороны. Я, впрочем, надеялась, что в этот раз игры кончились.

— Может, я тебе подарю на Рождество картину, — сказала я.

— Мы друг другу подарки на Рождество не дарим, — напомнил он.

Мы оба смотрели в камин, будто представляя себе живой огонь.

— Наверное, надо с чего-то начать. Например, это будет портрет ребенка с большими глазами или клоуна на бархате.

— Я ее не повешу, если она мне не понравится.

Я посмотрела на него:

— Если только не Донна ее подарит.

Он вдруг стал очень тих.

— Да.

Это Донна ведь принесла цветы?

— Да.

— Белые лилии или какие-то орхидеи, но не полевые цветы, которые в этой комнате.

— Она считает, что они оживляют дом.

— И еще как оживляют, — сказала я.

Он вздохнул.

— Может, я ей скажу, как ты любишь картины, на которой собачки играют в покер, и она тебе купит несколько штук.

— Она не поверит, — сказал он.

— Нет, но я смогу придумать что-то, чему она поверит и что ты настолько же не выносишь.

Он посмотрел на меня:

— Ты этого не сделаешь.

— Вполне могу.

— Это похоже на начало шантажа. Чего ты хочешь?

Я смотрела пристально, изучала это непроницаемое лицо.

— Так ты признаешь, что Донна и ее команда настолько тебе важны, что шантаж сработает?

Он глянул на меня безжалостными глазами, и снова лицо его стало непроницаемым. Но этого теперь было недостаточно. В его броне образовалась брешь, куда мог бы въехать грузовик.

— Они заложники, Эдуард, если кому-то это придет в голову.

Он отвернулся от меня, закрыв глаза.

— По-твоему, ты сказала мне что-то такое, о чем я сам не думал?

— Извини, ты прав. Вроде как учить бабушку пироги печь.

— Чего? — Он повернулся, почти смеясь.

— Старая поговорка. Означает учить кого-то тому, чему он сам тебя научил.

— И чему я тебя научил? — спросил он, и лицо его снова стало серьезным.

— Тут не во всем твоя заслуга. Смерть матери была моим ранним уроком, и я узнала, что самый дорогой тебе человек может умереть. Если другие знают, что тебе кто-то дорог, они могут этого человека использовать против тебя. Ты спрашиваешь, почему у меня нет романов с людьми? Они бы стали заложниками, Эдуард. Моя жизнь слишком полна насилия, чтобы приковать к своей ноге пушечное ядро привязанности. Ты меня этому научил.

— А сейчас я сам нарушил это правило, — сказал он тихо.

— Ага.

— А куда же нам определить Ричарда и Жан-Клода?

— Я тебя заставила ощутить неловкость, так ты платишь тем же?

— Ты просто ответь.

Я подумала секунду-другую и ответила правдиво, потому что последние полгода я много думала об этом — о них.

— Жан-Клод настолько не пушечное ядро, что даже вопроса нет. Если кто-то из тех, кого я знаю, и может о себе позаботиться, то это Жан-Клод. По-моему, прожив четыреста лет, научишься выживать.

— А Ричард?

Эдуард, задавая этот вопрос, испытующе смотрел мне в лицо, так, как обычно делаю я, изучая его. Впервые подумала, что сейчас на моем лице чаще ничего не выражается, чем прежде. Я стала прятать свои чувства, мысли, эмоции, даже когда не собиралась ни от кого их скрывать. Знает ли человек, что на самом деле написано на его лице?

— Ричард может выжить после выстрела в грудь в упор из дробовика, если дробь не серебряная. А ты можешь то же сказать о Донне?

Прямолинейно, может, даже грубовато с моей стороны, но ведь это была правда.

Веки Эдуарда опустились как шторы, которые должны были что-то скрывать за собой. Но за ними никого не было. С таким лицом он иногда убивал, хотя случалось, что в эти минуты оно выражало радость, какой я при других обстоятельствах у него не видела.

— Ты мне говорила, что они льнут к твоей человеческой сути. А можно сказать, что ты льнешь к их сути монстров?

Поглядев в его непроницаемое лицо, я кивнула.

— Да, я не сразу поняла и еще позже приняла это. Я слишком многих потеряла в своей жизни, Эдуард. И мне это надоело. Сейчас есть хорошие шансы, что мальчики меня оба переживут. — Я подняла руку, не давая ему заговорить. — Я знаю, что Жан-Клод не живой. Можешь мне поверить, я это знаю лучше тебя.

— Серьезный у вас вид, ребята. Дело обсуждаете?

Бернардо вошел в комнату в синих джинсах — и больше ни в чем. Волосы он заплел в свободную косу. Он прошлепал к нам босиком, и у меня стеснилось в груди. Именно так любил расхаживать по дому Ричард. Он надевал рубашку и ботинки только для выхода наружу или если кто-то приходил.

Я смотрела, как ко мне идет очень красивый мужчина, но на самом деле я видела не его. Я видела Ричарда, я тосковала по нему. Вздохнув, я попыталась сесть прямее. Может, это мне чутье подсказывало, но я могла поручиться, что Эдуард не станет вести задушевный разговор с Бернардо, тем более про Донну.

Эдуард тоже выпрямился.

— Нет, мы не говорили о деле.

Бернардо посмотрел на нас обоих по очереди, на губах его играла улыбка, чего нельзя было сказать о глазах. Ему не понравился ни наш серьезный вид, ни то, что разговор шел не о деле, а он не знал, о чем. Я бы спросила. Эдуард бы мне не сказал, но я бы все равно спросила. Быть женщиной — это иногда преимущество.

— Ты говорил, что у тебя есть досье по случаям в Санта-Фе, — напомнила я.

Эдуард кивнул и встал.

— Я их принесу в столовую. Бернардо, проводи ее.

— С удовольствием.

Эдуард сказал:

— Обращаться с Анитой как с девушкой с твоей стороны будет ошибкой, Бернардо. Это разозлит меня настолько, что придется тебя заменить даже на этом позднем этапе.

С этими словами он вышел через правую дальнюю дверь. Пахнуло ночным воздухом, послышался стрекот цикла, и дверь закрылась.

Бернардо глядел на меня, качая головой.

— Никогда не слышал, чтобы Эдуард так говорил о какой-нибудь женщине, как говорит о тебе.

Я подняла брови:

— То есть?

— Он говорит так, будто ты очень опасна.

В этих темно-карих глазах светился ум, который скрывался за красивой внешностью и очаровательной улыбкой. Ум этот не был виден, когда Бернардо натягивал маску монстра. Впервые я подумала, что будет ошибкой его недооценить. Он был не просто человек с пистолетом. А кем еще — предстояло узнать.

— А я что, должна сказать: да, я опасна?

— А это так? — спросил он все с тем же внимательным выражением на лице.

Я в ответ улыбнулась:

— Ладно, по коридору ты пойдешь впереди.

Он склонил голову набок:

— А почему нам не пойти вдвоем, рядом?

— Потому что коридор слишком узок. Или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаешься, но ты действительно думаешь, что я застрелю тебя в спину? — Он широко развел руками и медленно повернулся. — Куда бы я мог спрятать оружие?

Когда он описал полный оборот, на лице его была все та же чарующая улыбка.

Я не купилась.

— Пока я не переберу эти густые волосы и не охлопаю тебя по штанам, я буду считать, что ты вооружен.

Улыбка чуть поблекла.

— Мало кто подумал бы о волосах.

Значит, у него действительно что-то спрятано. Если бы он на самом деле был безоружен, он бы поддразнил меня и предложил себя обыскать.

— Наверняка нож. Для пистолета, даже для "дерринджера", у тебя волосы недостаточно густые.

Он протянул руку за голову и вытащил узкий клинок, вплетенный в волосы. Потом он стал играть ножом, вертя его то за лезвие, то за рукоятку, пропуская через длинные тонкие пальцы.

— Это благодаря этническим навыкам ты так хорошо владеешь ножом? — спросила я.

Он засмеялся, но как-то невесело. Еще раз перекрутив лезвие в руке, он перехватил его за рукоятку, и я напряглась. Я стояла за диваном, но если он действительно умеет обращаться с ножом, у меня не хватит времени скрыться или выхватить пистолет. Слишком он был близко.

— Я мог бы обрезать волосы и надеть костюм, ни для большинства людей я все равно останусь индейцем. Если не можешь чего-то изменить, то получи от этого удовольствие.

Он сунул нож обратно в волосы — плавным небрежным движением. Мне нужно было бы для этого зеркало, да и то я бы половину волос у себя отрезала при этом.

— Пытаешься играть по правилам корпоративной Америки?

— Ага.

— Но сейчас ты занят чем-то совсем другим.

— Я все еще играю за корпоративную Америку. Защищаю носителей костюмов, которым нужны яркие громилы. Такие, чтобы друзья обзавидовались, какие они крутые.

— И это представление с ножом устраиваешь по команде? — спросила я.

Он пожал плечами:

— Иногда.

— Надеюсь, тебе за него хорошо платят.

Он улыбнулся:

— Либо да, либо я этого не делаю. Может, я для них знаковый индеец, но я — богатый знаковый индеец. Если ты так знаешь свое дело, как Эдуард про тебя думает, то ты была бы лучшим телохранителем, чем я.

— Почему?

— Потому что в большинстве случаев телохранитель не должен бросаться в глаза. От него не требуется яркость или экзотика. Ты симпатичная девушка, но вполне обыкновенная, ничего слишком ослепительного.

Я с ним согласилась, но сказала:

— О, вот сейчас ты много очков заработал.

— Ты мне отлично объяснила, что у меня шансов нет, так чего мне трудиться врать?

Я не могла не улыбнуться:

— Ход мыслей поняла.

— Может, ты немного смугловатая, но можешь сойти за белую, — сказал Бернардо.

— А мне не надо. Я и есть белая. Просто моя мать случайно была мексиканкой.

— А у тебя кожа отцовская? — спросил он.

— Да, а что? — кивнула я.

— И тебя некто об этом напрямую не спрашивал?

Я задумалась. Моя мачеха старалась побыстрее просветить незнакомцев, что я — не ее дочь. Нет, я не приемыш. Я ее падчерица. (Ага, вроде Золушки.) Люди грубые спрашивали: "А кто была ее мать?"

На это Джудит быстро отвечала: "Она была мексиканка". Хотя последнее время она стала говорить "испаноамериканка". Никто никогда не мог бы обвинить Джудит в политической некорректности по расовым вопросам. Моя мать погибла задолго до того, как политическая корректность стала модой. Если ее спрашивали, она всегда гордо отвечала: "Мексиканка". Что годилось для моей матери, годится и для меня.

Этим воспоминанием я делиться не стала. Я никогда даже с отцом им не делилась и с чужим человеком тем более не собиралась.

— Когда-то я была помолвлена — до тех пор, пока его мать не узнала, что моя мать была мексиканкой. Он был голубоглазый блондин, олицетворение белой расы из породы БАСП. Моей будущей потенциальной свекрови не захотелось, чтобы на родословном древе появилась из-за меня темная ветвь.

Вот так вкратце, без эмоций можно было рассказать этот очень болезненный случай. Он был моей первой любовью, первым любовником. Я считала, что он для меня все, но я для него всем не являлась. Больше я не позволяла себе такой всеотдачи и пылкости в чьих бы то ни было объятиях. Жан-Клод и Ричард еще оба платили по счету, выставленному той первой любви.

— Ты себя считаешь белой?

Я кивнула:

— Ага. А теперь спроси меня, достаточно ли я бела.

Бернардо поглядел на меня.

— Достаточно ли ты бела?

— Согласно мнению некоторых людей, нет.

— Например, кого?

— Например, не твое собачье дело.

Он развел руками:

— Извини, я не хотел наступать на мозоль.

— Хотел, хотел, — ответила я.

— Ты серьезно так думаешь?

— Ага, — сказала я. — Я думаю, ты завидуешь.

— Чему?

— Тому, что я могу сойти за белую, а ты нет.

Он открыл рот, и на его лицо просто хлынул поток эмоций: гнев, юмор, отрицание. Наконец он состроил улыбку, но не слишком счастливую.

— А ведь ты стерва, ты это знаешь?

Я кивнула:

— Ты меня не подкалывай, и я тебя не буду.

— Договорились. — Улыбка Бернардо засияла шире. — А теперь позвольте мне проводить вашу лилейно-белую задницу в столовую.

Я покачала головой:

— Иди вперед, высокий темный жеребец, чтобы я полюбовалась твоей задницей, пока будем идти по коридору.

— Только если ты потом пообещаешь поделиться впечатлениями от зрелища.

Я приподняла брови:

— Хочешь получить критический отзыв о своих ягодицах?

Он кивнул, и улыбка у него уже была довольная.

— Ты такой эгоцентрист или просто пытаешься сделать мне неловко?

— Угадай сама.

— И то, и другое, — предположила я.

Улыбка растянулась до ушей.

— Ты действительно такая умная, как кажешься.

— Шевелись, Ромео. Эдуард не любит, чтобы его заставляли ждать.

— Чертовски верно.

Мы пошли по короткому коридору: он впереди, я за ним. Бернардо шагал подчеркнуто скользящей походкой, и я действительно глядела спектакль. Пусть меня подстегивала всего лишь интуиция, но я была готова поспорить, что Бернардо и вправду попросит меня высказать мнение, причем громогласно и публично. Почему это, когда есть верный предмет для спора, никого рядом не бывает, чтобы заключить пари?

 

 

Глава 19

В столовой было больше тяжелых темных балок и в основном желтовато-белые стены. Если судить по стульям, то обеденный стол тоже был черный с серебром. Но его скрывала скатерть, похожая на еще один коврик работы навахо. Хотя на ней тускло-красные полосы чередовались с черным и белым цветом. Даже металлический канделябр на середине стола был черным с красными свечами. Приятно, что какой-то цвет не привнесен сюда Донной. Мне понадобились годы, чтобы сломать пристрастие Жан-Клода к белому и черному. А поскольку я Эдуарду всего лишь друг и не больше, не мое дело, как он декорирует свое жилище.

В углу был камин, почти такой же, что в гостиной, только в белую известь вмазали большой кусок черного дерева. Я бы назвала его каминной полкой, но он недостаточно выдавался из стены. Настоящая каминная полка была украшена красными свечами всех форм и размеров, некоторые просто держались на своих вощаных подножиях, другие стояли в металлических подсвечниках. Два круглых возвышались над остальными, и свеча в них насаживалась на иглу. Зеркало с серебряной старинной оправой висело за свечами, и когда они горели, то должны были в нем отражаться. Странно, я не думала, что у Эдуарда может быть пристрастие к свечам.

Окон в комнате не было, только дверной проем, ведущий наружу. Стены поражали белизной и пустотой. Почему-то эта скудость убранства возбуждала клаустрофобию.

В дальней двери появился мужчина. Ему пришлось пригнуться, чтобы не зацепить лысиной за притолоку. Он был повыше Дольфа, имеющего рост в шесть футов восемь дюймов, то есть был самым высоким человеком, которого я в жизни видела. На фоне его лысины особенно выделялись кустистые черные брови да тень бороды, обрамляющая щеки и подбородок. Одет он был в атласные черные пижамные штаны. А шлепанцы на нем норовили вот-вот свалиться с ног. Олаф — кто же еще это мог быть? — передвигался в них совершенно непринужденно. Перешагнув через порог и выпрямившись, он направился дальше, как отлично смазанная машина, мышцы ходили под бледной кожей. Высокий, без капли жира, сухощавый, поджарый и мускулистый, он обошел вокруг стола, и я отодвинулась автоматически, чтобы между нами оказался стол.

Олаф остановился, я тоже. Мы разглядывали друг друга по разные стороны стола. Бернардо стоял у дверей, у дальнего конца стола, и смотрел на нас. Вид у него был встревоженный. Наверное, думал, должен ли он броситься мне на помощь, если таковая мне понадобится. А может, ему просто не нравилось повисшее в комнате напряжение. Мне оно точно не нравилось.

Если бы я не сдвинулась, когда он вошел, был бы уровень этого напряжения ниже? Может быть. Но я давно научилась доверять своему инстинкту, а он подсказывал: держись так, чтобы он до тебя не дотянулся. Однако я постаралась вести себя любезно.

— Ты, наверное, Олаф. Фамилию я не расслышала. А я Анита Блейк.

Темно-карие глаза Олафа выглядывали из глубоких глазниц, которые с крупными скулами напоминали пещеры, где они и днем были бы в тени. Он смотрел на меня, будто я ничего и не сказала.

Я снова попыталась — уж чего-чего, а назойливости мне не занимать.

— Алло, Земля вызывает Олафа.

Я глядела ему в лицо, и он не моргнул, никак не показал, что он что-то слышал. Если бы он не смотрел на меня свирепым взглядом, я бы допустила, что он меня игнорирует.

Я покосилась на Бернардо, но не теряла из виду великана по ту сторону стола.

— Это как понимать, Бернардо? Он вообще-то разговаривает?

— Разговаривает, — кивнул Бернардо.

Я снова полностью переключилась на Олафа.

— Так ты не хочешь разговаривать именно со мной, да?

Он продолжал смотреть.

— Ты думаешь, что не слышать сладкие звуки твоего голоса — это наказание? Мужчины вообще такие болтуны, и так приятно помолчать для разнообразия. Спасибо тебе за доставленное удовольствие, деточка.

Последние три слога я произнесла раздельно, отчетливо.

— Я тебе не деточка.

Голос был низкий, глубокий, под стать широкой груди. Говорил он чисто, но с каким-то гуттуральным акцентом, немецким, похоже.

— Оно заговорило! Стой, сердце! Сердце, стой!

Олаф нахмурился:

— Я не был согласен, чтобы тебя включали в эту охоту. Нам не нужна помощь от женщины. Ни от какой.

— Ну, Олаф, деточка, чья-то помощь вам нужна, потому что вы все трое ни хрена не выяснили про эти увечья.

Полоса краски поползла с шеи ему на лицо.

— Не называй меня так!

— Так — это как? Деточка?

Он кивнул.

— Ты предпочитаешь лапушка, пупсик или цыпочка?

Краска из розовой стала красной и продолжала сгущаться.

— Не называй меня ласкательными терминами. Меня никто лапушкой называть не будет.

Я уже готовила очередную язвительную реплику, но он подставился, и я придумала получше.

— Как мне тебя жаль.

— О чем ты бормочешь?

— Жаль, что тебя никто лапушкой не назовет.

Румянец, начавший уже бледнеть, вновь вспыхнул, будто Олаф покраснел от смущения.

— Это ты что, мне сочувствие выражать вздумала?

Голос его чуть повысился — точно рычание собаки перед броском. От накала эмоций у него усилился акцент — очень немецкий, нижненемецкий даже. Бабушка Блейк была родом из Баден-Бадена, на границе Германии и Франции, но двоюродный дедушка Отто был из Хапсбурга. На сто процентов я не была уверена, но акцент звучал похоже.

— Каждого человека кто-то да должен называть лапушкой, — пояснила я медовым голосом.

Я не злилась. Я его подначивала, а не надо бы. Единственное оправдание — что эти разговоры об изнасиловании заставили меня его бояться, а это мне не нравилось. И я тянула зверя за хвост, чтобы самой же расхрабриться. Глупо. Когда я сама осознала, что делаю, то попыталась это прекратить.

— Ни одна баба меня не запряжет, а потому и лапушкой называть не будет.

Он тщательно выговаривал каждое слово, но акцент усилился, стал выразительнее. Олаф пошел вокруг стола, шевеля мускулами, как огромный хищный кот.

Я откинула полу куртки, показывая пистолет. Он остановился, но лицо его было яростным.

— Давай начнем сначала, Олаф, — предложила я. — Эдуард и Бернардо мне рассказали, какой ты злой и страшный, и я занервничала, а потому ощетинилась. Когда я ощетиниваюсь, то становлюсь занозой. Прошу прощения. Давай сделаем вид, что я к тебе не прикалывалась, а ты не злой и страшный, и начнем сначала.

Он застыл — иначе тут и не скажешь. Напряженная дрожь его мускулов расползлась, как вода по слону. Но она не исчезла, а где-то затаилась. Я на миг увидела его изнутри, будто дверца распахнулась. Он действовал из огромной черной ямы ярости. Она обычно направлялась на женщин, и это было случайно. Злости нужен объект или человек превратится в одного из тех, что въезжают в рестораны на машине и начинают стрелять во всех подряд.

— Эдуард очень настаивал, что ты должна здесь быть, но что бы ты там ни говорила, меня ничего не заставит с этим смириться.

Акцент убывал в его речи по мере того, как он овладевал собой.

Я кивнула:

— Ты из Хапсбурга?

Он моргнул, и на миг мрачность сменилась недоумением.

— Что?

— Ты из Хапсбурга?

Он вроде как задумался на секунду, потом кивнул.

— Я вроде как узнала акцент.

Его вновь охватила презрительная угрюмость.

— Ты специалистка по акцентам? — Он сумел произнести это язвительно.

— Нет. Мой дядя Отто был из Хапсбурга.

Он снова моргнул, и мрачная гримаса чуть смягчилась.

— Ты не немка. — Он произнес это очень уверенно.

— Семья моего отца — из Германии, из Баден-Бадена на краю Черного Леса. А дядя Отто был из Хапсбурга.

— Ты сказала, что акцент был только у твоего дяди.

— Когда я появилась на свет, почти вся моя семья столько здесь прожила, что перестала уже говорить с акцентом, только у дяди Отто он сохранился.

— Он уже умер, — сказал он полувопросительно полутвердительно.

Я кивнула.

— От чего он умер?

— Бабуля Блейк говорила, что тетя Гертруда его запилила до смерти.

Олаф передернул губами.

— Женщины — тираны, если мужчины им это позволяют. — Голос его звучал чуть-чуть спокойнее.

— Это правда и насчет мужчин. Если один партнер слаб, второй берет власть в свои руки.

— Природа не терпит пустоты, — произнес Бернардо.

Мы оба посмотрели на него. Не знаю, что у нас было написано на лицах, но Бернардо поднял обе руки вверх:

— Извините, что вмешался.

Мы с Олафом снова стали смотреть друг на друга. Сейчас он был настолько близко, что я могла бы и не успеть выхватить браунинг. Но если я сейчас отодвинусь, все мои миротворческие усилия пойдут насмарку. Он это примет либо за оскорбление, либо за слабость — ни то, ни другое мне не нужно. Поэтому я осталась на месте и попыталась не выдавать своего напряжения, потому что, как бы спокойно ни звучал мой голос, внутри стянулся узел. У меня только один шанс сделать эту работу. Если я его сейчас профукаю, дом во время моего пребывания здесь превратится в вооруженный лагерь, а нам надо заниматься раскрытием преступления, а не междоусобицей.

— Каждый человек — либо лидер, либо ведомый, — сказал Олаф. — Ты кто?

— Я готова следовать за тем, кто этого заслуживает.

— И кто решает, заслуживает человек этого или нет, Анита Блейк?

Я не могла не улыбнуться:

— Я, конечно.

У него снова дернулись губы.

— И если Эдуард поставит меня командовать, ты будешь подчиняться?

— Я верю суждению Эдуарда, поэтому — да. Но позволь задать тебе тот же вопрос: ты будешь подчиняться, если Эдуард поставит командовать меня?

Он даже вздрогнул.

— Нет.

Я кивнула:

— Отлично, по крайней мере мы хоть знаем положение вещей.

— И каково оно?

— Я из тех, кому важна цель, Олаф. Я сюда приехала раскрывать преступление, этим я и буду заниматься. Если в какой-то момент придется выполнять твои приказы, так оно и будет. Если Эдуард поставит меня командовать тобой, а тебе это не понравится, выясняй с Эдуардом.

— Баба — она баба и есть. Ответственность перекладывается на мужские плечи.

Я посчитала до десяти, потом пожала плечами.

— Ты говоришь так, будто твое мнение для меня что-то значит. А мне плевать, что ты обо мне думаешь.

— Для женщин всегда важно, что мужчины о них думают.

Тут я засмеялась:

— Ты знаешь, я было начала оскорбляться, но ты такой смешной!

Я говорила всерьез.

Он придвинулся ко мне, чтобы подавить, запугать своими габаритами. Это было внушительно, но я, сколько себя помню, всегда была самым маленьким пацаном во дворе.

— Я не пойду выяснять к Эдуарду. Я выясню это с тобой. Или у тебя яиц не хватит, чтобы против меня попереть? — Я резко засмеялась. — Ах, извини, забыла, только они у тебя и есть.

Он потянулся ко мне быстрым движением. Думаю, хотел просто полапать, но ждать я не стала. Я отпрянула и бросилась на пол, выхватив браунинг еще до того, как стукнулась задом об пол. Вытаскивая оружие, я не успела руками смягчить удар от падения. Стукнулась я тяжело, и удар отдался в позвоночнике.

Он вытащил откуда-то клинок длиной с его предплечье. Лезвие уже опускалось вниз, а пистолет еще не целился точно ему в грудь. Кто пустит первую кровь, еще было неясно, но ясно было, что кровь пойдет у обоих. Все замедлилось до той кристальной четкости, когда в твоих руках все время мира, чтобы навести оружие, уйти от клинка, и вместе с тем все происходит с молниеносной быстротой, и ничего не остановить, не переменить.

— Стоп! — прорезал комнату голос Эдуарда. — Того, кто пустит первую кровь, я застрелю собственной рукой.

Мы оба застыли. Олаф заморгал, будто время потекло с обычной скоростью. По всей вероятности, сегодня мы друг друга не убьем. Но мой пистолет целился ему в грудь, и его рука с зажатым в ней ножом была занесена надо мной. Хотя не нож — а скорее всего меч. Откуда только он его вытащил?

— Брось нож, Олаф, — велел Эдуард.

— Пусть сначала она уберет пистолет.

В его темных глазах я видела ненависть, которую сегодня уже наблюдала на лице лейтенанта Маркса. Они оба ненавидели меня за то, что не в моей власти было переменить: один — за врожденный от Бога дар, другой — за то, что я женщина. Забавно, до чего одна безрассудная ненависть похожа на другую.

Пистолет в моей руке ровно смотрел в грудь Олафа, и я медленно выдохнула, выпустила воздух из тела, ожидая, пока Олаф решит, как нам сегодня поступить. Либо мы работаем над делом, либо копаем могилу — или две, если он достаточно быстр. Я знала, что бы выбрала я, но знала и то, что решающий голос — не мой. И даже не Олафа — голосовать будет его ненависть.

— Брось нож, и Анита уберет пистолет, — сказал Эдуард.

— Или застрелит меня безоружного.

— Она этого не сделает, — сказал Эдуард.

— Она теперь меня боится, — возразил Олаф.

— Может быть, — согласился Эдуард. — Но меня она боится больше.

Олаф посмотрел на меня сверху вниз, и сквозь ненависть и гнев проскользнула тень неуверенности.

— Нет, я всажу в нее нож. Она меня боится.

— Объясни ему, Анита.

Оставалось надеяться, что я правильно поняла, чего Эдуард хочет.

— Я тебе всажу две пули в грудь. Может быть, тебе удастся отрезать от меня кусок раньше, чем ты грохнешься. Если ты по-настоящему хорошо работаешь ножом, может, даже ты успеешь полоснуть меня по горлу, но все равно ты будешь мертв.

Я надеялась, что он примет решение достаточно быстро, потому что очень неудобно держать положение стрелка, сидя на заднице. У меня спина затечет, если я в ближайшее время не изменю позу. Страх уходил, оставляя за собой пустоту. Я устала, а ночь только начиналась. Еще часы пройдут, пока можно будет заснуть. И я устала от Олафа. Было у меня такое чувство, что если я не убью его сейчас, то мне еще представится шанс.

— Кого ты больше боишься, Анита? Меня или Олафа?

Я, не отводя глаз от Олафа, ответила:

— Тебя, Эдуард.

— Объясни ему почему.

Будто учитель тупому ученику говорит, что делать, но от Эдуарда я готова была это стерпеть.

— Потому что ты никогда не позволил бы мне так на тебя наставить пистолет. Никогда не позволил бы своим эмоциям поставить тебя в опасность.

Олаф моргнул, глядя на меня.

— Ты меня не боишься?

В его вопросе прозвучало разочарование, в котором было что-то детское, мальчишеское.

— Я не боюсь ничего из того, что могу убить.

— Эдуарда тоже можно убить, — сказал Олаф.

— Да, но может ли это сделать кто-нибудь из присутствующих? Вот в чем вопрос.

Олаф теперь глядел на меня более озадаченный, чем разгневанный. И начал медленно опускать клинок.

— Брось его, — произнес Эдуард ровным голосом.

Олаф уронил лезвие на пол. Оно упало, зазвенев.

Я встала на колени и отодвинулась вдоль стола, попутно опуская пистолет. На ноги я встала у конца стола, где стоял Бернардо. Я глянула на него:

— Отойди к Эдуарду.

— Я же ничего не делал, — ответил он.

— Отойди, Бернардо. Мне нужно место.

Он открыл рот, будто хотел возразить, но Эдуард его перебил:

— Сделай, как она говорит.

Бернардо отошел.

Когда они все оказались на том конце комнаты, я убрала пистолет.

У Эдуарда в руках был большой картонный ящик, переполненный папками. Сейчас Эдуард поставил его на стол.

— У тебя даже пистолета не было, — возмутился Олаф.

— Он мне не был нужен.

Олаф резко прошел мимо Эдуарда в коридор. Хотелось мне думать, что он пошел собирать вещи, но вряд ли мне выпадет такое счастье. Я его знала меньше часа, но уже убедилась, что он никому не лапушка.

 

 

Глава 20

Убийство всегда порождает кучу бумаг, но серийное убийство способно утопить в бумагах все. Мы с Эдуардом и Бернардо прорывались против течения уже с час, а Олаф так и не вернулся. Может, он решил собрать вещи и уехать? Я не слышала хлопанья дверей и шума машины, но я ведь не знала, насколько дом звуконепроницаем. Эдуарда вроде бы отсутствие Олафа не беспокоило, так что и я не стала на этом зацикливаться. Я уже прочла один отчет от корки до корки, чтобы составить общее впечатление, а кое-что даже привлекло мое внимание. В разрезах на телах обнаружены следы обсидиана. Может быть, обсидианового лезвия. Хотя мы вроде бы были не в той части света? Или нет?

— Ацтеки сюда когда-нибудь доходили? — спросила я.

Эдуарду вопрос не показался странным.

— Да.

— И я не первая обратила внимание, что обсидиан может означать ацтекскую магию?

— Не первая.

— Спасибо за сообщение, что мы ищем ацтекского монстра какого-то вида.

— Местные копы говорили с ведущим в этой области экспертом. Профессор Даллас не может указать какое-либо божество или предание, которое можно было бы связать с этими убийствами и увечьями.

— Звучит как цитата. Об этом есть что-нибудь л отчетах?

Он поднял глаза от горы бумаг:

— Где-то есть.

— Существует ли ацтекское божество, которому жрецы приносили бы жертвы, содрав с них кожу? Или это было у майя?

Он пожал плечами:

— Профессор связи не видит, поэтому я ничего и говорил тебе. Полиция этот ацтекский след пережевывала несколько недель. И без толку. Я тебя привез сюда, чтобы ты нашла новые мысли, а не мусолила старые.

— Все равно я хотела бы поговорить с профессором. С твоего позволения, конечно.

Я постаралась, чтобы моя язвительность до него дошла.

— Сначала просмотри отчеты, может, мы что-нибудь упустили, а с профессором я тебя познакомлю потом.

Я подняла на него глаза, попыталась прочесть что-то в этой младенческой синеве — как всегда, безрезультатно.

— И когда меня представят профессору?

— Сегодня.

Тут я подняла брови:

— Ну и ну, это таки да скоро, особенно если учесть твое мнение, что я зря трачу на это время.

— Она почти все ночи проводит в Альбукерке в одном клубе.

— Она — то есть профессор Даллас, — уточнила я.

Он кивнул.

— И что в этом клубе такого особенного?

— Если бы ты изучала ацтекскую мифологию и историю, то не упустила бы возможности побеседовать с настоящим живым ацтеком.

— Живой древний ацтек в Альбукерке? — Я даже не пыталась скрыть удивления. — Как это может быть?

— Ну, может, и не живой.

— Вампир, — догадалась я.

Он снова кивнул.

— У этого ацтекского вампира есть имя?

— Принцесса города называет себя Итцпапалотль.

— Это имя какой-то ацтекской богини?

— Правильно.

— Да, говори после этого о бреде величия. — Я смотрела в лицо Эдуарда, пытаясь что-нибудь уловить. — Копы с ней говорили?

— Да.

— И?..

— Она ничем не могла помочь.

— Ты ей не веришь?

— Копы тоже не поверили. Но во время трех последних убийств она была на сцене клуба.

— Так что с нее подозрения сняты, — заключила я.

— Вот почему я и хотел, чтобы ты сперва прочитала отчеты, Анита. Мы в них что-то упустили. Может, ты это найдешь, но только если не будешь гоняться за ацтекскими пугалами. Под этот камень мы заглянули, и как ни хотела полиция, чтобы виновной оказалась Принцесса города, — у них не вышло.

— Так почему ты предложил мне сегодня ее увидеть?

— Если она не совершала убийств, это еще не значит, что она не владеет полезной для нас информацией.

— Полиция ее допросила. — Я не спрашивала, а констатировала факт.

— Ага. Просто смешно, как вампиры не любят говорить с полицией, но они не прочь были бы поболтать с тобой.

— Ты ведь мог мне сказать, что сегодня мы встречаемся с Принцессой города.

— Я бы тебя туда не повез сегодня, если тебя так сразу не осенило бы. Честно говоря, я надеялся, что ты не ухватишься за ацтекский след, пока не прочтешь все.

— Почему?

— Я тебе говорил: это тупик. Нам нужны новые идеи. То, о чем мы еще не догадались, а не то, что полиция уже "вычислила".

— Но ты ведь еще до конца не вычислил же эту Итцпа-как-ее-там?

— Богиня позволит тебе произносить ее имя в переводе — Обсидиановая Бабочка. Кстати, ее клуб тоже так называется.

— Ты думаешь, что она здесь замешана?

— По-моему, она знает нечто такое, чем готова поделиться с некромантом, но не с истребителем вампиров.

— Так что я туда являюсь, так сказать, в неслужебном качестве.

— Так сказать.

— Я — слуга-человек Жан-Клода, треть его маленького триумвирата власти. Если я нанесу визит Принцессе города без полицейских верительных грамот, мне придется играть в вампирскую политику. А я этого не выношу.

Эдуард посмотрел на меня через стол:

— Когда прочтешь сотый протокол свидетельских показаний, у тебя мнение переменится. Ты даже вампирской политике будешь рада как поводу вылезти из этой бумажной кучи.

— Ну и ну, Эдуард! У тебя голос почти желчный!

— Анита, я эксперт по монстрам и здесь ни одной гребаной зацепки не вижу.

Мы переглянулись, и снова я ощутила это его чувство страха, беспомощности — то есть чувств, которые Эдуард испытывать не способен. Во всяком случае, так я думала.

Вошел Бернардо с кофейными чашками на подносе. Наверное, он почуял что-то в воздухе, потому что спросил:

— Я чего-то пропустил?

— Нет, — ответил Эдуард, возвращаясь к бумагам, разложенным у него на коленях.

Я встала и начала раскладывать документы.

— Нет, пока ничего не пропустил.

— Больше всего на свете люблю, когда мне врут.

— Мы не врем, — ответила я.

— А чего тогда такая гроза в воздухе повисла?

— Бернардо, заткнись, — сказал Эдуард.

Бернардо не оскорбился. Он заткнулся и раздал чашки.

Я выбрала все протоколы допроса свидетелей которые мне удалось найти, и следующие три часа их читала. Один из них я перечитала, прикинула факты так и этак и не нашла ничего, что еще не знали бы полиция и Эдуард. Я выискивала не замеченные никем нюансы. Может, с моей стороны самонадеянно так считать, но Эдуард был убежден, что мне удастся что-то найти, чем бы "это" ни было. Хотя я уже начинала сомневаться, а уверен ли он в моих силах или просто с отчаяния хватается за любую соломинку. Знаю одно — я сделаю все, что смогу.

Поглядев на несколько пачек протоколов свидетельских показаний, я уселась читать. Многие обычно берутся читать каждый протокол целиком или частично, потом переходят к следующему, но в серийном преступлении ищешь систему. Я усвоила, что при расследовании серийного преступления надо все папки группировать: в одну стопку откладывать свидетельские показания, в другую заключения судебно-медицинских экспертов, затем — фотографии с места преступления... и так далее. Иногда я сначала занималась фотографиями, но сейчас я их отложила. В больнице я достаточно насмотрелась, и меня до сих пор мороз пробирает по коже. Так что фотографии подождут, ведь у меня работы, по существу, невпроворот и без этих ужасов. Преднамеренно спланированная волокита — вот как это называется.

Бернардо продолжал готовить нам кофе и изображать хозяина, хлопотал и суетился, когда кофе кончался, предлагал еду, от чего мы оба отказались. Когда он притащил мне надцатую чашку кофе, я не выдержала.

— Бернардо, я, конечно, тебе благодарна, но ты не производишь на меня впечатление домовитого мужика. Зачем ты так корчишь из себя хозяина? Это ведь даже не твой дом.

Он воспринял мои слова как приглашение придвинуться к моему креслу поближе, так, чтобы его затянутое в джинсы бедро коснулось подлокотника. Но не меня, поэтому я и не стала возникать.

— Ты хочешь попросить Эдуарда сходить за кофе?

Я поглядела на Эдуарда, сидевшего на противоположной стороне стола. Он даже не стал отрывать взгляда от бумаг. Я улыбнулась:

— Нет, мне самой хотелось его принести.

Бернардо повернулся, оперся задом на стол, скрестив руки на груди. Мускулы у него на руках играли, будто устраивая для меня представление. По-моему, он даже сам этого не замечал — просто привычка.

— Честно? — спросил он.

Я посмотрела на него и пригубила кофе, который он мне принес.

— Это было бы вполне нормально.

— Я эти отчеты не один раз прочел. И опять заниматься этим не хочу. Мне надоело играть в сыщиков. Я предпочел бы кого-нибудь убивать или драться хотя бы.

— Я тоже, — произнес Эдуард. Теперь он глядел на нас холодными синими глазами. — Но надо знать, с кем или с чем драться, а ответ на этот вопрос — где-то здесь.

Он показал на гору бумаг.

Бернардо покачал головой:

— Так почему ни мы, ни полицейские ответа в этих бумагах не нашли? — Он провел пальцем по ближайшей пачке. — Я не думаю, что вся эта писанина поможет нам поймать того гада.

Я улыбнулась ему:

— Ты просто заскучал.

Он посмотрел на меня слегка удивленно, потом засмеялся, закинув голову и широко раскрыв рот, будто завыл на луну.

— Ты меня еще недостаточно знаешь, чтобы так точно судить.

Искорки смеха еще дрожали в его карих глазах, и мне захотелось увидеть перед собой другую пару карих глаз. У меня вдруг заныла грудь от тоски по Ричарду. Я тут же стала просматривать бумаги, разложенные у меня на коленях, и потупила глаза. Если в них печаль, то ни к чему Бернардо ее видеть. Если же он заметит в них вспыхнувшее желание, то может неправильно понять меня.

— Ты заскучал, Бернардо? — спросил Эдуард.

Бернардо лениво повернулся, чтобы посмотреть на Эдуарда. И его обнаженная грудь оказалась прямо передо мной.

— Ни женщин, ни телевизора, и убивать некого. Скука, скука, скука!

Я поймала себя на том, что пялюсь ему в грудь. Меня подмывало встать с кресла, рассыпав бумаги по полу, и языком провести по этой коже. Видение было таким сильным, что мне пришлось закрыть глаза. Такие чувства у меня возникали в присутствии Ричарда или Жан-Клода, но не при посторонних. И почему это Бернардо на меня так действует?

— Что с тобой?

Бернардо склонился надо мной так близко, что закрыл своим лицом мое поле зрения.

Я отстранилась, оттолкнув кресло, и встала. Кресло грохнулось на пол, бумаги разлетелись во все стороны.

— Ч-черт! — сказала я с чувством. И подняла кресло.

Бернардо наклонился собрать документы. Твердая линия изогнутой голой спины оказалась перед моими глазами. Я завороженно смотрела, как перекатываются мускулы у него под кожей.

И шагнула назад. Эдуард смотрел на меня через стол. Взгляд его был тяжел, будто он знал, что я думаю, что чувствую. Я понимала, что это не так, но он читал мои мысли лучше многих. Не хотелось, чтобы кто-нибудь знал, как меня вдруг невольно потянуло к Бернардо. Это было слишком... неудобно.

— Оставь нас ненадолго, Бернардо, — сказал Эдуард.

Бернардо выпрямился с охапкой бумаг в руках, поглядел на меня, на Эдуарда.

— На этот раз я что-то пропустил?

— Да, — сказал Эдуард. — А теперь выйди.

Бернардо поглядел на меня. В этом взгляде был вопрос, но я ничего не ответила. Сама чувствовала, как пусто и непроницаемо мое лицо. Бернардо вздохнул и отдал документы мне.

— Надолго?

— Я тебе дам знать, — сказал Эдуард.

— Чудесно, я буду у себя, пока папочка мне не позволит выйти.

И он танцующей походкой вышел в ту же дверь, что и Олаф незадолго до этого.

— Никто не любит, когда с ним обращаются как с ребенком, — заметила я.

— С Бернардо иначе нельзя, — ответил мне Эдуард. Он не сводил глаз с моего лица, и вид у него был слишком серьезный.

Я стала разбирать попавшие под руку документы. Выбрав свободное место на столе, которое я очистила еще в начале работы, я, вместо того чтобы сесть в кресло, принялась работать стоя. Сосредоточившись на разборе бумаг, я не почувствовала, как Эдуард оказался рядом.

Тут я подняла глаза и увидела, что глаза у Эдуарда не спокойные. Они смотрели пристально, но все равно ничего не выражали.

— Ты сказала, что не встречалась ни с кем из твоих парней уже полгода.

Я кивнула.

— А с кем-нибудь другим? — спросил он.

Я покачала головой.

— Значит, секса не было? — спросил он.

Я снова покачала головой. Сердце у меня застучало быстрее. Очень я не хотела, чтобы он об этом догадался.

— А почему? — спросил он.

Тут я отвернулась, не в силах глядеть ему в глаза.

— У меня уже нет моральных высот, чтобы с них проповедовать, Эдуард, но я в легкие связи не вступаю, ты это знаешь.

— Каждый раз, когда Бернардо оказывается возле тебя, ты из кожи выпрыгиваешь.

Жар хлынул мне в лицо.

— Это так заметно?

— Только мне, — ответил он.

За это я была благодарна.

Не глядя ему в лицо, я сказала:

— Я этого не понимаю. Он же сукин сын. Обычно даже у моих гормонов вкус получше.

Эдуард прислонился задом к столу, скрестив руки на белой рубашке. Точно так сидел и Бернардо, но сейчас это на меня не действовало, и дело, по-моему, не только в рубашке. Эдуард просто на меня так не действует. И никогда не действовал.

— Он красив, а тебе охота.

Жар, который стал уже спадать, снова ударил мне в лицо, будто кожа загорелась.

— Не говори так!

— Но это правда.

Я уставилась на него так, чтобы он увидел злость в моих глазах.

— Иди ты к черту!

— Может, твое тело лучше тебя знает, что тебе нужно.

Я вытаращилась на него:

— То есть?

— То есть как следует потрахаться без душевных заморочек.

Он произнес это с таким безразличным видом, будто говорил о погоде.

— Как ты сказал?

— Дай Бернардо. А своему телу дашь то, что ему нужно. Чтобы тебя имели, не обязательно водиться с монстрами.

— Не могу поверить, что слышу от тебя такое.

— А что? Если ты переспишь с кем-то другим, не легче ли будет тогда забыть Ричарда и Жан-Клода? Во многом они тебя держат именно этим, особенно вампир. Признай это, Анита. Если бы ты не хранила целомудрие, ты бы так о них не тосковала.

Я хотела было возразить, но закрыла варежку и задумалась. А не прав ли он? Может, я действительно из-за сексуального голода по ним страдаю? Да, и поэтому, но не только.

— Да, мне не хватает секса, но больше не хватает близости, Эдуард. Мне не хватает минут, когда я на них обоих смотрю и знаю, что они мои. Что владею каждым дюймом их тел. Мне не хватает воскресений после церкви, когда Ричард оставался со мной смотреть старые фильмы. Мне не хватает того, как Жан-Клод смотрел на меня, когда я ем. — Я покачала головой. — Их мне не хватает, Эдуард.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Анита? Секс без заморочек ты в упор не видишь, даже если ткнешься в него лбом.

Я не знала, то ли смеяться, то ли злиться, и потому придала голосу чуть веселья и чуть злости:

— У тебя отношения с Донной такие простые?

— Были вначале, — ответил он. — А ты можешь сказать это о себе и о ком-нибудь из них?

Я снова покачала головой:

— Я ничего легко не делаю, Эдуард.

Он вздохнул:

— Это я знаю. Если ты кого-то назовешь другом, это на всю жизнь. Если ты кого-то возненавидишь, это навсегда. Если ты скажешь, что кого-то убьешь, ты убьешь. И одна вещь, из-за которой тебе так сложно с твоими ребятками, — для тебя любовь должна быть вечной.

— А разве это не так?

Он покачал головой:

— Иногда я забываю, как ты еще молода.

— Что ты этим хочешь сказать?

— То, что ты усложняешь себе жизнь, Анита.

Он поднял руку, предупреждая мою фразу, и произнес ее сам: — Я знаю, что запутался с Донной, но шел я на это как на случайную связь, и она входила в мою роль. Ты же относишься ко всему как к вопросу жизни и смерти. А вопрос жизни и смерти касается только жизни и смерти.

— Так ты думаешь, что, переспав с Бернардо, можно сразу все исправить.

— Это будет началом, — ответил он.

— Нет.

— Это твое последнее слово?

— Да.

— Ладно, больше я к этому вопросу не возвращаюсь.

— И хорошо. — Глядя в обычное бесстрастное лицо Эдуарда, я добавила: — Твой роман с Донной сделал тебя каким-то более живым, теплым и пушистым. Мне с этим новым Эдуардом не очень уютно.

— Мне тоже, — сказал он.

Он вернулся на свое прежнее место, к другому концу стола, и мы оба продолжали чтение. Обычно молчание между нами бывало уютным и ненапряженным. Но в наступившей тишине замерли невысказанные советы: мои — ему насчет Донны, и его — мне насчет моих мальчиков. Мы с Эдуардом сыграли друг для друга роль Дорогой Эбби. Смешно было бы, если бы не было так хреново.

 

 

Глава 21

Час спустя я закончила со свидетельскими показаниями. Не вставая со стула, я выпрямила поясницу и нагнулась вперед, почти коснувшись руками пола. Три потягивания — и я уже могла положить на пол ладони. Так-то лучше. Встав, я посмотрела на часы. Полночь. Мне как-то было неловко в этой странной, отчужденной тихой комнате, в таком мирном окружении. Прочитанное в документах все еще вертелось в голове, и оно никак не вязалось с безмятежностью.

Встав, я могла увидеть Эдуарда. Он перебрался на пол и разлегся там с отчетами. Стоило бы мне прилечь, я бы сразу уснула. Эдуард всегда отличался железной волей.

Он глянул на меня. Я заметила, что он перешел к фотографиям. Может, что-то промелькнуло у меня на лице, потому что он отложил фотографии:

— Закончила?

— Со свидетельскими показаниями.

Он промолчал.

Я обошла стол и села в кресло, где раньше сидел он. Эдуард остался лежать на полу. Я бы сказала — как довольный кот, но в нем скорее было что-то от рептилии, чем от кошки, какой-то холод. Как Донна могла этого не заметить? Я затрясла головой. Хватит об этом, к делу, к делу.

— Почти все дома стоят изолированно, в основном из-за богатства владельцев. У них хватает денег купить себе землю и уединение. Но три из этих домов расположены в зоне застройки, как дом Бромвеллов, и вокруг есть соседи. Эти три нападения случились в один из тех немногих вечеров, когда соседей не было дома.

— И что? — спросил он.

— И я думаю, что надо нам устроить мозговой штурм. Хочу услышать твои соображения.

Он покачал головой:

— Я тебя привез в качестве свежей головы, Анита. Если я выскажу тебе все наши старые идеи, ты можешь пойти теми же неверными путями, что и мы. Скажи мне, что ты видишь.

Я поджала губы. Его слова не лишены смысла, но все равно я чувствовала, что он по-прежнему держит от меня секреты.

— Если мы имеем дело с человеком, то я бы предположила, что он или они следили за домами ночи напролет, ожидая, пока соседи не будут мешать. Но может ли вдруг появиться такой шанс, что в какой-то вечер в пригороде опустеет целая улица?

— Маловероятно, — сказал Эдуард.

Я кивнула:

— Точно подмечено. У нескольких человек на этот вечер были планы. Одна пара поехала на день рождения к племяннице. Другая семья отправилась на ежемесячный обед у своих сватов. Две пары с различных мест преступления поздно работают, но у остальных планов не было, Эдуард. Они просто все уехали из дому примерно в одно и то же время, в один и тот же вечер, но по разным причинам.

Он смотрел на меня ровным, ничего не выражающим взглядом, внимательным и безразличным одновременно. По его лицу совершенно невозможно было судить, слышал ли он то, что я говорю уже в двенадцатый раз, или мои наблюдения для него новость. Детектив сержант Дольф Сторр любит сохранять беспристрастное лицо, чтобы не влиять на свидетеля, так что я уже к этому привыкла, но по сравнению с Эдуардом у Дольфа просто бешеная мимика.

Я продолжала говорить, но при таком отсутствии реакции казалось, что я шлепаю по вязкой грязи.

— Детектив, расследовавший второе дело, тоже это заметил. Он отклонился от допроса и стал выяснять, зачем соседи покидали свои дома. Ответы оказались почти идентичные, когда у полиции нашлось время их сопоставить.

— Продолжай, — сказал Эдуард, совершенно не меняясь в лице.

— Да ладно, Эдуард, ты же читал все протоколы. Я только повторяю то, что ты уже знаешь.

— Но может быть, ты придешь к чему-то новому. Пожалуйста, Анита, заканчивай свою мысль.

— Все жильцы вдруг почувствовали, что им не сидится дома. Кого-то потянуло отправиться с детьми есть мороженое. Одна женщина решила в одиннадцать часов вечера ехать за покупками. Кто-то сел в машину, чтобы покататься, без определенной цели. Просто так. Один мужчина назвал это "автолихорадкой". Женщина по имени миссис Эмма... черт, как ее там? Слишком много имен попалось мне за последний час.

— У нее необычная фамилия? — спросил Эдуард без малейшей перемены выражения.

Я бросила на него хмурый взгляд и перегнулась через стол, к отчетам. Перебрав их, я нашла тот, что мне был нужен.

— Миссис Эмма Тейлор сказала: "Это была какая-то ужасная ночь, ужасное ощущение. Я просто не могла оставаться в доме". Далее она говорит: "На улице было душно, трудно дышать".

— И?.. — спросил Эдуард.

— И я хочу с ней побеседовать.

— Зачем?

— Я думаю, она сенситив, если не экстрасенс.

— В отчетах ничего не говорится о ее необычных способностях.

— Если у тебя есть дар и ты на него не обращаешь внимания или считаешь, что он не настоящий, он все равно никуда не денется. Сила просится наружу, Эдуард. Если она сильный сенситив или экстрасенс, много лет пренебрегавшая своей силой, то она либо депрессивна, либо маниакальна. У нее окажется долгая история лечения от душевных болезней. Степень их серьезности зависит от того, насколько велик ее дар.

Наконец-то он проявил какой-то интерес.

— Ты хочешь сказать, что парапсихические способности могут свести с ума?

— Я хочу сказать, что парапсихические способности могут маскироваться под душевную болезнь. Я знаю охотников за призраками, которые слышат голоса мертвых как шепот у себя в ушах — один из классических симптомов шизофрении. Эмпаты — люди, воспринимающие чужие впечатления — часто бывают в угнетенном состоянии, потому что их окружают депрессивные люди, а как себя защитить — они не знают. По-настоящему сильные ясновидцы всю жизнь принимают видения от тех, кого коснутся, не в силах их отвергнуть, — то есть снова видят то, чего нет. Шизофрения. Одержимость демоном может маскироваться под раздвоение личности. Если я тебе начну сопоставлять виды душевных заболеваний и парапсихических сил, то на час хватит.

— Объяснила, — сказал он и сел так легко, будто у него ничего не затекло. Может, его спине удобно было на полу. — Я все равно не понял, зачем тебе говорить с этой женщиной. Допрос был снят детективом Логгиа, и снят очень тщательно. Он задавал хорошие вопросы.

— Ты заметил, как и я, что он больше других копов интересовался вопросом, почему все уехали.

Эдуард пожал плечами:

— Логгиа не слишком понравилось, как у всех нашлось алиби. Слишком удобно вышло, но ничего, что могло бы указать на сговор, он накопать не смог.

— На сговор? — Я чуть не захохотала, но меня остановила серьезность лица Эдуарда. — Кто-то действительно предположил, что целая округа верхнего или чуть выше среднего класса сговорилась, чтобы убить этих людей?

— Это было единственным логичным объяснением, почему все они в вечер убийства поуезжали из дому в течение тридцати минут.

— Так они стали работать по соседям?

— Потому и появилась дополнительная бумажная груда.

— И?.. — спросила я.

— И ничего.

— Ничего? — переспросила я.

— Несколько соседских склок из-за детей, потоптавших клумбы, один случай, когда муж, один из погибших, крутил с женой соседа. — Эдуард усмехнулся. — Соседу повезло, что любовника зарезали в середине серии убийств, иначе он бы попал на верхнюю строчку полицейского хит-парада.

— А это не могло быть подделкой под серийное убийство?

— Полиция так не считает, а они, можешь мне поверить, очень старались сложить эту мозаику.

— Верю. Полиция терпеть не может упускать хороший мотив, поскольку он им редко попадается. Большинство убийств происходит из-за совершенно идиотских вещей, импульсивно.

— У тебя есть логическое объяснение, почему все эти люди могли уехать из дому как раз в то время, когда убийца или убийцы пошли на дело?

— Есть, — кивнула я.

Он поднял на меня глаза, слегка улыбаясь:

Я слушаю.

— В местах, посещаемых призраками, обычно люди чувствуют себя не в своей тарелке там, где призрак всего сильнее.

— То есть ты хочешь сказать, что это работа призраков?

Я подняла руку:

— Погоди, дай договорить до конца.

Он чуть кивнул:

— Давай порази меня.

— Не знаю, будет ли это поразительно, но я, кажется, знаю, как это было сделано. Существуют заклинания, которые, как считается, могут внушить беспокойство человеку в определенном доме или в определенном месте. Но те заклинания, о которых нам рассказывали в колледже, предназначены для одного человека в одном доме, а не для дюжины домов и двух дюжин человек. Я даже не уверена, что целый ковен, действуя совместно, может поразить такую большую площадь. Я не настолько хорошо знакома с ведьмовством любого толка. Надо найти хорошую ведьму и спросить ее, но это, мне кажется, стоит хотя бы обсудить. Я лишь указываю на эту возможность.

— Об этой возможности полиция пока не упоминала.

— Приятно знать, что я не совсем зря потратила последние пять часов моей жизни.

— Но ты не думаешь, что это работа ведьм, — сказал Эдуард.

Я покачала головой:

— Колдуны почти любого толка верят в тройное правило. То, что ты сделаешь, вернется к тебе утроенным.

— Обойдет круг и вернется, — сказал Эдуард.

— Именно, и никто не хочет, чтобы такая хрень вернулась к нему в трехкратном размере. Я бы еще сказала, что они верят в правило "делай что хочешь, лишь бы никому вреда не было", но есть плохие язычники, как и плохие христиане. Если верования что-то осуждают, это еще не значит, что никто не нарушит запрета.

— Так что же было причиной, что они покинули свои дома, как раз когда это было нужно убийце?

— Я думаю, что это какая-то большая и мощная сила. Такая, что, когда она захотела, чтобы люди ушли, они ушли.

Эдуард нахмурился:

— Я не уверен, что тебя понял.

— Наш монстр прибывает на место, зная, какой дом ему нужен, а остальные дома он наполняет ужасом, изгоняя обитателей. Это требует чертовского количества силы, но еще более поражает, что были опущены щиты вокруг дома убийства, чтобы не сбежала та единственная семья. Мне известны некоторые противоестественные создания, умеющие распространять вокруг себя чувство тревоги — в основном, я думаю, для отпугивания охотников. Но ни одного не знаю, которое могло бы создать настолько управляемую панику.

— То есть ты не знаешь, кто это и что это. — В голосе Эдуарда прозвучала едва уловимая нотка разочарования.

— Пока нет, но если я права, это исключает чертову уйму других тварей. Смотри: некоторые вампиры умеют наводить страх, но не в таких масштабах, и если бы они выкуривали обитателей из соседних домов, этот дом они защитить не смогли бы.

— Жертвы вампиров я видал, Анита, и эти совсем на них не похожи.

Я отмахнулась, отметая это предположение:

— Я только привожу примеры, Эдуард. Даже демон не мог бы так обработать жертвы.

— А дьявол? — спросил он.

Я посмотрела на него, увидела, что он спрашивает всерьез, и потому ответила тоже всерьез:

— Не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как кто-нибудь видел на земле дьявола или одного из главных демонов, но если бы это было что-то демоническое или дьявольское, я бы его ощутила сегодня в том доме. Демоническое оставляет невытравимый след.

— А если попался такой сильный, что может скрыть от тебя свое присутствие?

— Возможно, — ответила я. — Я не священник, так что возможно, но та тварь, которая изувечила этих людей, прятаться не хочет. — Я покачала головой. — Это не демоническое порождение, я почти готова последнюю корову на это поставить. Но все-таки я не демонолог.

— Ведьму нам Донна обещала помочь завтра найти. Демонологов она вряд ли знает.

— В стране их всего двое. Отец Саймон Мак-Коупен, за которым держится рекорд по числу исполненных экзорцизмов в этом веке и в этой стране, и доктор Фило Меррик, который преподает в университете Сан-Франциско.

— Ты так говоришь, будто с ними знакома.

— Я посещала семинар у Меррика и слушала лекции отца Саймона.

— А я и не знал, что ты интересуешься демонами.

— Мне просто надоело, что каждый раз, когда я на них натыкаюсь, слишком мало знаю.

Он посмотрел на меня, будто ожидая продолжения.

— И когда же ты наткнулась на демона?

Я покачала головой:

— В ночное время я не стану об этом говорить. Если тебе действительно интересно, спроси завтра, при свете дня.

Он посмотрел на меня секунду, но настаивать не стал. И хорошо. Есть случаи, воспоминания, которые, если рассказывать их после наступления темноты, как-то приобретают вес, вещественность, будто кто-то тебя слушает и ждет, когда снова о нем заговорят. Иногда даже подумать о них достаточно, чтобы воздух в комнате сгустился. С годами я научилась получше управлять своими воспоминаниями — тоже способ сохранить здравый рассудок.

— Получается уже длинный список того, кем наш убийца не является, — сказал Эдуард. — Теперь скажи мне, кем он является.

— Еще не знаю, но это противоестественное создание. — Я пролистала страницы, пока нашла те, что отметила. — Четверо из тех, что сейчас в больнице Санта-Фе, были найдены лишь потому, что бродили ночью с содранной кожей возле своих домов, истекая кровью. Оба раза их нашли соседи.

— Есть запись вызова 911 по этому поводу. Женщина, которая нашла Кармайклов, устроила по телефону истерику.

Я вспомнила виденное в больнице и попыталась себе представить, каково было бы найти в таком виде своего знакомого, соседа, друга, быть может, посреди улицы. Замотав головой, я прогнала образ. Спасибо, не надо, мне своих кошмаров хватает.

— Могу ее понять, — сказала я. — Но я вот о чем: как они в таком виде были способны ходить? Один из выживших напал на соседа, когда тот бросился на помощь. Так укусил его в плечо, что мужика отвезли в больницу вместе с жертвами преступления. Доктор Эванс говорит, что в Альбукерке пациентов пришлось привязывать, потому что они рвутся уйти. Тебе это не кажется странным?

— Да, кажется. И какой же ты делаешь из всего этого вывод?

Впервые за всю ночь в его голосе послышалась едва заметная усталость.

— То, что содрало с них кожу, их зовет.

— Зовет — каким образом? — спросил Эдуард.

— Точно так же, как вампир зовет человека, укушенного и ментально покоренного. Сдирание кожи или что-то, с этим связанное, дает монстру над ними власть.

— А почему монстр не взял их с собой в ту ночь, когда ободрал? — спросил Эдуард.

— Не знаю.

— Ты можешь доказать, что жертв зовет к себе какое-то страшилище?

— Нет, но если доктора согласятся, можно посмотреть, куда пойдет один из выживших, если его не останавливать. Может быть, жертвы приведут нас прямо к этой твари.

— Ты видела больницу, Анита. Они не дадут нам взять своего пациента и отпустить. И между нами: я тоже не уверен, что хочу смотреть, как вот такое ходит.

— Ага! Великий Эдуард все-таки боится.

Мы обернулись к стоящему в дальних дверях Олафу. Он был одет в черные костюмные брюки, черную рубашку типа тенниски с короткими рукавами — слишком короткими для его рук. Наверное, когда покупаешь одежду таких размеров, выбор невелик.

Он вошел, скользя, и если бы я не провела столько времени в своей жизни среди вампиров и оборотней, я бы сказала, что он это умел. Для человека — просто великолепно.

Эдуард спросил, вставая:

— Что тебе нужно, Олаф?

— Девчонка расколола тебе загадку?

— Пока нет.

Олаф остановился у ближайшего к нам края стола.

— Пока нет. Почему ты так веришь в нее?

— Самый умный вопрос, который ты смог придумать за четыре часа, — сказала я.

Олаф повернулся ко мне и рявкнул:

— Заткнись!

Я шагнула вперед, и Эдуард тронул меня за локоть, покачав головой. Я шагнула назад, освобождая им место. Честно говоря, мне не хотелось заниматься борьбой с Олафом, а стрелять в него просто за то, что он на меня орет, — не могла бы. Это несколько ограничивало мои возможности.

На вопрос Олафа ответил Эдуард:

— Ты, когда на нее смотришь, Олаф, видишь только внешность — маленькую, но симпатичную упаковку. Под этой милой внешностью скрывается человек, мыслящий как убийца, как коп и как монстр.

Я не знаю, кто еще так умел бы соединять эти три мира. Все эксперты по противоестественному, которых ты можешь найти, — специалисты: они ведьмы, ясновидцы или демонологи. — При этих словах он оглянулся на меня и снова обратился к Олафу. — У Аниты широкий кругозор. Она знает понемногу о каждом виде и может нам сказать, нужен ли нам специалист и если да, то какой.

— И какой же нам нужен специалист по магии?

В этот вопрос Олаф вложил тонну сарказма.

— Ведьма из тех, кто умеет работать с мертвыми. — Он помнил мою просьбу, высказанную там, на дороге. — Мы составляем список.

— И перепроверяем, — сказала я.

Эдуард только покачал головой.

— Это шутка? — повернулся ко мне Олаф.

— Очень безобидная.

— Так вот, ты бы постаралась не шутить.

Я пожала плечами.

Он снова повернулся к Эдуарду:

— Ты мне все это говорил еще до ее приезда. Ты распинался о ее способностях. Но мне приходилось работать с твоими специалистами по магии, и про них ты никогда так не говорил. Что же в ней такого, черт побери, настолько особенного?

Эдуард глянул на меня, снова на Олафа.

— Греки верили, что когда-то не было мужчин и женщин, и все души были едины. Потом души были разорваны пополам, и появились мужчины и женщины. Греки верили, что если найдешь вторую половину своей души, пару своей души, то вы станете идеальными любовниками. Но я думаю, что, если ее удается найти, слишком велико будет сходство для удачной любви. И все равно ваши души будут половинами одной пары.

Мне еле удалось скрыть, как я поражена этой речью. Надеюсь, мне все же это удалось.

— Ты это к чему? — спросил Олаф.

— Она вроде как часть моей души, Олаф.

— Ты спятил, — сказал Олаф. — С нарезки сорвался. Пара твоей души — ничего себе!

Я с этим его заявлением где-то готова была согласиться.

— А почему тогда одна из моих самых вожделенных фантазий — это дать ей пистолет, пока я буду на нее охотиться?

— Потому что ты псих.

"Слушайте, слушайте!"

Но этого я вслух не сказала.

— Ты знаешь, что это самая большая похвала, на которую я способен, — сказал Эдуард. — Если бы я хотел убить тебя, Олаф, то просто убил бы. То же самое относится к Бернардо, потому что я знаю, что превосхожу вас обоих. А насчет Аниты я ни за что не узнаю, если мы когда-нибудь не сойдемся в бою по-настоящему. Если я не узнаю, кто из нас был лучше, я до самой смерти буду об этом жалеть.

Олаф уставился на него:

— Ты хочешь сказать, что вот эта девчонка, эта die Zimtzicke лучше меня или Бернардо?

— Именно это я и хочу сказать.

Die Zimtzicke — значит сварливая или стервозная женщина. С этим мне спорить не приходилось. Я вздохнула: Олаф и без того меня ненавидел. Теперь он еще будет вынужден доказывать свое превосходство. Мне это ни к чему. За комплимент, конечно, спасибо, но то, что Эдуард фантазирует насчет моего убийства, не слишком успокаивает. Ох, извините — насчет охоты на меня, и чтобы я была вооружена, и чтобы узнать, кто из нас лучше в этом деле. Ну да, это признак здравого рассудка.

Я посмотрела на часы — полвторого ночи.

— Честно говоря, мальчики, я не знаю, то ли мне чувствовать себя польщенной, то ли бояться, но одно я знаю точно: сейчас поздно, а я устала. Если мы сегодня идем в гости к большому злому вампиру, то сейчас самое время.

— Ты просто не хочешь сегодня смотреть фотографии, — сказал мне Эдуард.

Я кивнула:

— Перед попыткой заснуть — не хочу. Я даже отчеты судмедэкспертов сегодня не хочу читать. На кровавые останки я буду смотреть завтра с утра, как только проснусь.

— Боишься, — сказал Олаф.

Я посмотрела в его рассерженные глаза:

— Мне надо поспать, чтобы работать нормально. Если посмотреть картинки на ночь, я себе сна не гарантирую.

Он повернулся к Эдуарду:

— Половина твоей души — трусиха.

— Нет, она просто честна.

— Спасибо, Эдуард. — Я подошла поближе к Олафу, и мне пришлось задрать голову, чтобы увидеть его нависавшее надо мной лицо. Так глядеть глаза в глаза трудно, и потому я отодвинулась, обеспечивая шее более удобный угол, и посмотрела в эти глубоко посаженные черные провалы.

— Будь я мужчиной, я бы, наверное, сочла, что обязана познакомиться с фотографиями сегодня и тем самым оправдать похвалу Эдуарда. Но знаешь, чем хорошо быть женщиной? У меня уровень тестостеронового отравления ниже, чем у большинства мужчин.

— Тестостеронового отравления? — переспросил Олаф, несколько сбитый с толку. Наверное, новое для него чувство.

— Эдуард, проводи меня в мою комнату, а потом объясни ему. Мне кое-что понадобится, если сегодня мне беседовать с вампиром.

Эдуард провел меня мимо неуклюже-громоздкого Олафа в ту дверь, за которой все до этого скрывались. Коридор был белый, совершенно лишенный какого бы то ни было убранства. Эдуард показал мне дверь комнаты Бернардо и дверь Олафа рядом с моей.

— Ты действительно думаешь, что принял идеальное решение, поместив меня рядом с Олафом?

— Тем самым я показываю ему, что не боюсь за тебя.

— Но я боюсь.

Он улыбнулся:

— Все будет хорошо. Просто не забывай об элементарных правилах осторожности.

— Приятно, конечно, что хоть кто-то из нас так оптимистически настроен. Ты, может, не заметил, но он весит примерно на тонну больше меня.

— Ты так говоришь, будто вам предстоит кулачный бой. Я тебя знаю, Анита. Если Олаф сунется ночью в твою дверь, ты его просто застрелишь.

Я посмотрела ему в лицо:

— Ты его подставляешь, чтобы я его убила?

Он моргнул, и на миг мне показалось, что он этих слов не ждал.

— Нет-нет. Я говорил Олафу искренне: если бы я хотел его убить, то просто убил бы. Я тебя поместил рядом потому, что я знаю его образ мыслей. Он будет думать, что это западня, слишком легкая наживка, и сегодня ночью будет вести себя прилично.

— А завтра?

Эдуард пожал плечами:

— Завтра и подумаем.

Я помотала головой и открыла дверь. Эдуард окликнул меня, пока я еще не вошла и не включила свет. Я обернулась.

— Ты знаешь, почти любая женщина бывает польщена, когда мужчина говорит ей, что она — половина его души.

— Я не любая женщина.

— Аминь, — улыбнулся он.

Я посмотрела на него:

— Ты знаешь, то, что ты сказал, меня пугает. От твоих фантазий охотиться за мной мурашки бегут по коже.

— Извини, — сказал он, все еще весело улыбаясь.

— Честно говоря, если о половине своей души ты говорил серьезно, это пугает куда больше. С тех пор как мы знакомы, я знала, что ты можешь меня когда-нибудь убить, но влюбиться... это уж ни в какие ворота не лезет.

Улыбка чуть поблекла.

— Ты знаешь, если бы мы могли любить друг друга, сложностей в нашей жизни было бы меньше.

— А ну-ка выкладывай всю правду, Эдуард. У тебя когда-нибудь были насчет меня романтические соображения?

Он даже не задумался — просто помотал головой.

— У меня тоже. Ладно, встретимся у машины.

— Я тебя здесь подожду.

Я глянула на него:

— Зачем?

— Мне не надо, чтобы ты стала по дороге подначивать Олафа, а меня не будет рядом, чтобы вас разнять.

— Разве я стала бы его обижать?

Он только покачал головой:

— Ладно, бери запасные стволы и поехали. Я все-таки хочу до рассвета поспать.

— Разумно.

Я вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Тут же в нее постучали. Я медленно ее открыла, хотя была совершенно уверена, что это Эдуард.

— Ты поедешь в клуб как моя гостья, просто подруга. Если вампы не будут знать, кто ты, они могут проявить беспечность и выболтать то, что для тебя будет иметь смысл, а для меня нет.

— А что, если меня разоблачат? Ее Божественность не спустит на тебя собак, что ты тайком привел с собой истребительницу?

— Я ей скажу, что ты хотела посмотреть лучшее в городе шоу, но я боялся, что они не захотят пускать истребительницу. И что ты здесь абсолютно не по истребительским делам.

— Ты так и скажешь — не по истребительским делам?

Он улыбнулся:

— Наверное. Она любит, чтобы мужчины были либо абсолютно серьезны, либо очень легкомысленны.

— Она. Ты вроде бы с ней знаком?

— Конечно. Тед ликвидирует только одичавших. И во многих гадючниках местных монстров ему рады.

— Великий актер Эдуард.

— Я хорошо работаю под прикрытием.

— Это я знаю, Эдуард.

— Но тебе всегда неуютно наблюдать меня за этой работой.

Я пожала плечами:

— Ты такой хороший актер, Эдуард, что иногда я начинаю задумываться, когда ты не играешь.

Он перестал улыбаться, и лицо его стало отрешенным, будто жизнь из него ушла.

— Собирайся, Анита.

Я закрыла дверь. Кое в чем я лучше понимала Эдуарда, чем любого из мужчин, с которыми встречалась. Зато в других вещах он был для меня самой большой загадкой. Я помотала головой, в буквальном смысле стряхивая эти мысли, и оглядела комнату. Если мы сюда придем на рассвете, я буду усталая, а значит, буду беспечная и расслабившаяся. Поэтому лучше кое-что поменять сейчас, на свежую голову.

Единственное кресло в комнате пойдет под дверную ручку, но лишь тогда, когда я приду ночевать. Миниатюрных куколок я переставила с комода на подоконник. Если кто-нибудь откроет окно, они упадут на пол. На стене висело, небольшое зеркальце в обрамлении оленьих рогов — его я положила на пол под окно на случай, если ни одна куколка не упадет. Чемодан я поставила рядом с дверью на случай, если кто-то сумеет открыть дверь, не перевернув кресло, — тогда Олаф споткнется о чемодан. Конечно, с тем же успехом об него могла споткнуться я, выходя из туалета. Стоило только подумать, как мне туда понадобилось. Ладно, при выходе зайду. Эдуард пока постоит у двери, чтобы Олаф не помешал.

Я покопалась в чемодане. Носить снаряжение для охоты на вампиров было бы противозаконно, не имея ордера суда на ликвидацию, — это приравнивалось к предумышленному убийству. Но некоторые дополнительные штучки никаким законом не запрещались. У меня были с собой два тоненьких флакона святой воды с резиновыми пробочками. Пробку поддеваешь большим пальцем, и она выскакивает — вроде ручной гранаты, но опасной только для вампиров. Она куда более "дружественна к пользователю", чем обычная граната.

Святую воду я рассовала по задним карманам, и на темной материи брюк флаконы были почти незаметны. Крест у меня уже был на шее, но случалось, что с меня кресты срывали, так что я взяла запасные. Простой серебряный крест с цепочкой я сунула в передний карман джинсов, а второй такой же — в карман черного пиджака. Потом открыла коробку с новыми патронами.

Мне почти два года назад пришлось съехать с квартиры. Когда я там жила, то заряжала пистолеты безопасными глейзеровскими патронами, чтобы шальная пуля не угодила в соседа. Глейзеры не пробивают стен, но, как сообщил мне Эдуард и кое-кто из моих друзей в полиции, мне везло. Они дробят кость, но не пробивают ее — примерно такая разница, как между выстрелом из винтовки и из дробовика. Эдуард даже приехал в город, чтобы свозить меня в тир и испытать боеприпасы. Он меня свозил в тир, расспросил о конкретных перестрелках, где я участвовала, и от него я узнала, что глейзеры делали то, что я от них хотела, поскольку почти каждый раз я стреляла почти в упор и на поражение. А нужно было как-то подстраховаться во время стрельбы с более безопасной дистанции, чем на расстоянии вытянутой руки. Это также объясняет, почему мне случалось попадать в старых вампов издали, а они не останавливались. А может, и не объясняет. Может, они просто были достаточно старыми, но... Эдуард был очень убедителен. Требуется что-то с большей пробивной способностью и убойной силой — патрон, предназначенный убивать, а не ранить. Посмотрим правде в глаза: когда я последний раз стреляла в противника, чтобы ранить? Намерение было — убить, а случайно получались ранения.

В общем, я остановилась на пистолетных патронах "Хорндей Кастом ХТР". Точнее говоря — 9 мм, "Люгер", 147 JHP/XTP, естественно, с серебряной оболочкой. Есть и другие виды пуль со срезанной головкой, расширяющиеся при ударе, но они вовсе не уходят так глубоко в массу тела. При работе с вампиром надо точно попадать в жизненно важные органы, а не делать просто большую дыру. Есть и пули с большей проникающей способностью, которые надежно пробивают тело навылет. Но все боеприпасы "Хорндей ХТР" рассчитаны на поражение цели, но не навылет, чтобы "не создавать риска". Последняя фраза — цитата из какого-то материала "Хорндей Мэнюфэкчеринг". Эти патроны отвечают требованиям ФБР к пробивной силе. Федералы даже больше чем я, лапушка, волнуются о том, что будет, когда пуля вылезет с той стороны плохого парня и полетит дальше. Вдруг она попадет в ребенка, в беременную женщину, в прогуливающуюся монахиню? Когда пуля попала в цель и вышла навылет, уже непонятно, где она остановится. Поэтому надо сделать так, чтобы она не вылетела из мишени, но чтобы и мишень уже не встала.

Конечно, у Эдуарда был свой рецепт, как убивать. Он брал Серебряные пули со срезанной головкой и заполнял кончик святой водой и ртутью, а потом заделывал воском. Я боялась было, что из-за воска пистолет может заклинить, но пули шли гладко, как сквозь шелк, — ровные и надежные, как сам Эдуард. Такая пуля устраивала чертовски впечатляющий спектакль — так говорил мне Эдуард. Я все же относилась к ним с опаской — не надо было Эдуарду говорить мне, что они — теоретически — могут заклинить ствол. А может, я бы все равно нервничала. Этой пулей, даже если попасть не в смертельную зону, не в голову, не в сердце, повреждения все равно будут. Святая вода и ртуть с серебром разлетаются по телу вампира, вызывая страшные ожоги. Святая вода проедает тело, как кислота. Этой дрянью можно ранить вампира в руку или в ногу, и он сразу потеряет всякое желание тебя убивать и будет хотеть только одного — прекратить боль.

Я долго смотрела на две коробки патронов и наконец зарядила "хорнади ХТР", оставив специальные боеприпасы Эдуарда в коробке. Если мне сегодня придется стрелять в вампиров, то это будет без ордера, а самодельные патроны свидетельствуют о преднамеренности действий. А умысел определяет разницу между убийством первой степени и убийством второй степени и даже непредумышленным убийством, если попадется хороший адвокат и сочувственные присяжные. Где-то сейчас в какой-нибудь тюрьме сидят люди за убийство вампира, и я не хочу пополнять их компанию. И вообще мы хотим только задать несколько вопросов, ничего больше. Так я сказала себе и закрыла чемодан, оставив дома патроны Эдуарда.

Но я лучше многих знала, что простое всегда становится сложным, если среди слагаемых есть вампир. А если это Принц города, любого города, то тогда ты просто не знаешь, во что лезешь. Я убила трех Принцев города: одну мечом, другую огнем, третьего — убив его слугу. Но чтобы так прямо стрелять, такого не было. Вообще-то я сегодня ни в кого стрелять не собиралась, но... Я зарядила патронами еще одну обойму. Они пойдут в ход, если я потрачу первую. Но если я разряжу тринадцать патронов ХТР, а тот, в кого я стреляю, не свалится, то дальше ловить нечего. Насчет обвинений в убийстве я подумаю потом, когда останусь в живых. Выжить — в первую очередь, не попасть за решетку — во вторую.

Разобравшись с приоритетами, я засунула запасную обойму в правый карман пиджака и вышла искать Эдуарда. В конце концов, это он научил меня отличать главное от второстепенного.

 

 

Глава 22

Я ждала в гостиной, когда из дальних комнат вышли Бернардо и Олаф. Они оба переоделись.

Бернардо оделся в белые брюки с отутюженной складкой и с отворотами. Мускулистые темные руки торчали из пройм белого жилета. Бицепсы посередине были охвачены серебряными браслетами, и точно такие же украшали каждое из запястий. На смуглой груди блестел серебряный медальон. Волосы, словно черный сон, спадали на эту белизну, но только с одной стороны они были собраны в косу, довольно толстую, потому что волос у Бернардо было много. А вплетенные в шевелюру серебряные цепочки с колокольчиками мелодичным звоном сопровождали передвижения Бернардо по комнате. Он глядел на меня сквозь упавшую на лицо черную вуаль. Зрелище, мягко говоря, привлекало внимание.

С некоторым трудом оторвав взгляд от Бернардо, я посмотрела на Олафа. На нем была черная рубашка без всяких выкрутасов. Чтобы спрятать наплечную кобуру, он надел кожаный пиджак, в котором было, пожалуй, слишком жарко. Хотя надо признать, что при его наголо бритой голове, черных джинсах и черных сапогах с серебряными подковками кожаный пиджак смотрелся как влитой.

— Чего так шикарно оделись, ребята? — спросила я.

— Мы же в клуб едем, — сказал Бернардо, будто это все объясняло.

— Это я знаю, — сказала я.

Он нахмурился:

— Тебе бы надо переодеться.

Я сбросила ноги с дивана:

Это зачем?

Он подошел ко мне. Темная кожа мелькала над белыми кожаными туфлями, пониже манжет брюк. Носков на нем не было. Бернардо остановился у края дивана, будто я от него отодвинулась или как-то дала понять, что мне это неприятно.

— Я знаю, что ты можешь выглядеть не хуже нас. — Он тут же улыбнулся так, будто сморозил глупость. — Не хуже Олафа. Конечно, не так хорошо, как я.

Казалось, от его приятной улыбки у меня что-то пониже сердца должно было растаять. Но я приготовилась, продумала заранее, как реагировать. Я не раба своего либидо — Ричард и Жан-Клод могут подтвердить.

Я посмотрела на него, стоящего во всем блеске света и тьмы.

— Если мне все равно с тобой не сравняться, чего тогда и трудиться?

Он широко улыбнулся, отчего лицо его стало каким-то реальным и не столь красивым. Менее симпатичным и более непринужденным, но так мне больше нравилось. Он шагнул ко мне, и этот дразнящий, вышколенный взгляд вернулся к нему. Бернардо умел флиртовать. Но если меня что-то и может отвратить, так это вымуштрованные приемы ухаживания — будто они уже применялись много раз и со многими женщинами. Подразумевалось, что я ничем не отличаюсь от других, и это не слишком мне льстило.

— Но ты могла бы приблизиться к моему сиянию, если бы постаралась.

Понимая, что это игра, я все равно не могла не улыбнуться:

— Мне просто не хочется так сильно стараться, Бернардо.

— Уж если меня заставили одеться, то все оденутся, — заявил Олаф.

Я глянула на него. Был ли он красив? На самом деле нет, но он был эффектен. Если бы он не так старался изображать злодея, то мог бы снять в клубе кучу девчонок, а может, и так мог бы. Меня всегда поражало, как женщины любят опасных мужчин. Таких, что с первого взгляда ясно: хорошего от них не жди. Я лично предпочитаю мужчин добрее, мягче, благовоспитаннее. Люди сильно недооценивают благовоспитанность.

— Что-то я не помню, чтобы тебе поручили командовать, Олаф. Когда Эдуард попросит меня переодеться, тогда я и переоденусь.

Он шагнул ко мне, но так и не произнес то, что собирался сказать, потому что вошел Эдуард. Под цвет красному топу он надел шелковую рубашку с короткими рукавами. Рубашка могла бы прикрыть кобуру. Джинсы на нем были новые и черные, а соломенные волосы достаточно отросли и закудрявились, так что Эдуард выглядел миловидно — каким он вообще никогда не был.

Я поняла, что потерпела фиаско. Подняв руки вверх в знак капитуляции, я направилась к спальням. Но остановилась и повернулась к Эдуарду.

— Я думала, весь смысл везти меня туда в том, что без копов монстры захотят говорить с Анитой Блейк, истребительницей вампиров. Так что эта фигня с легендой лишняя.

— А почему для тебя переодевание означает создание легенды? — спросил Бернардо.

Я поглядела на него, потом на Эдуарда:

— Если вам нужна моя служба, то насчет формальной одежды перетопчетесь. Я одеваюсь только в офис.

Эдуард ответил:

— Давай поедем туда с тобой не так открыто. Оглядишься в клубе, познакомишься с монстрами, пока они не знают, кто ты.

— Зачем?

— Ты знаешь ответ.

— Ты хочешь, чтобы я осмотрелась, хочешь воспользоваться моим опытом до того, как они узнают, что опыт у меня есть.

Он кивнул.

— Но ты хочешь, чтобы я была Анитой Блейк и произвела на монстров впечатление.

— Да.

— Трудно совместить одно с другим.

— Изображай туристку, пока они тебя не узнают, а потом будь собой.

— Лучшее из обоих миров, — сказала я.

— Вот именно.

Я посмотрела на него подозрительно:

— Это и есть твой план? И у тебя нет никаких задних мыслей?

Он расплылся в улыбке Теда — медленной, ленивой, простодушной.

— Да разве я мог бы?

Я только мотнула головой и пошла к спальням.

— Извини, что спросила. Я переоденусь во что-нибудь более... парадное, — произнесла я, не оборачиваясь.

Эдуард не окликнул меня, не сказал, что переодеваться не надо. Так что сегодня мы придем туда переодетыми. Не люблю работу под легендой. Просто совершенно этого не умею.

И еще я не собирала вещи с учетом похода в клуб.

Переоделась я в черные с иголочки джинсы, что у меня были. Кроссовки подойдут, потому что ничего другого у меня с собой все равно нет. Кроме других кроссовок. Все мои блузки были разного цвета и одного или двух стилей. Я привыкла, найдя что-нибудь подходящее, покупать сразу пару, если оно мне нравится, и несколько штук разных цветов, если уж очень, очень нравится. Поэтому на мне была одежда прошлогодней моды и отставала от современной, но меня это не очень-то трогало.

Была у меня ярко-синяя футболка с глубоким декольте. Таков был фасон почти всех блузок, что я положила в чемодан. Синий был чуть мягче остальных цветов. Я положила чуть-чуть теней на веки, подвила ресницы и нанесла на них тушь, слегка подрумянилась и использовала малость яркой помады — вполне достаточно для театрального эффекта.

Посмотреться как следует в небольшое зеркало спальни я не могла, но хотя бы косметика выглядела нормально. Черная кобура очень выделялась на фоне синей блузки, но для того у меня есть черный пиджак. Так как снять его, не ослепив публику оружием, я не могла, то надела заодно и наручные ножны с серебряными ножами. Если уж мне придется всю ночь париться в пиджаке, так можно и ножи прихватить. И вообще заранее не предугадаешь, когда пригодится хороший клинок. Пробежав по волосам щеткой, я решила, что одевание окончено.

Очевидно, вид у меня был что надо, так как Бернардо сказал:

— Беру свои слова обратно. Если бы ты прихватила платье, ты была бы даже красивее меня.

Я покачала головой:

— Не была бы, но спасибо на добром слове.

— Поехали, — сказал Эдуард.

— У нее слишком грудь открыта, — заметил Олаф.

Я глянула на его застегнутую на все пуговицы черную рубашку:

— А у тебя соски видны.

У него потемнело лицо. Наверное, это он покраснел.

— Стерва!

— Сам такой и лошадь твоя такая.

Эдуард встал между нами, успокаивая Олафа. А мне он сказал:

— Не дразни его, если не хочешь беды.

— Он начал, — огрызнулась я.

Он посмотрел на нас ледяным взглядом, который я у него видела, когда он убивал.

— Мне все равно, кто начнет, но закончу я. Это ясно?

Мы с Олафом посмотрели на него, потом друг на друга.

— Ясно, — сказал Олаф.

— Абсолютно ясно, — подтвердила я.

— И хорошо. — Лицо Эдуарда превратилось в улыбающуюся рожицу, и он стал на несколько лет моложе. Как это у него получается? — Тогда пошли.

И мы пошли.

 

 

Глава 23

Клуб "Обсидиановая бабочка" был расположен между Санта-Фе и Альбукерком, в стороне от дороги, и напоминал обыкновенное индейское казино. По всему облику он казался фешенебельной ловушкой для туристов. Нам пришлось сделать круг, пока нашлось место на парковке.

Здание было стилизовано под ацтекский храм. Или — не мне судить — являлось настоящим ацтекским храмом, но снаружи оно выглядело как декорация к фильму. Красный неон складывался в угловатые резные лица, и название тоже было написано красным неоном. Очередь огибала угол здания и уходила в жаркую ночь. Я в чужом городе, клубный менеджер мне не знаком, так что без очереди мне было не проскочить. Но стоять в ней тоже не хотелось.

Эдуард уверенно направился к голове очереди, будто знал что-то, недоступное нам, мы и последовали за ним, как послушные собачки. Мы не были единственной четверкой, желающей попасть в клуб, только наша четверка не состояла из пар. Чтобы не выделяться, нам нужна была хотя бы еще одна женщина. Но Эдуард, кажется, не стремился слиться с толпой. Он подошел к голове очереди, где стоял крупный широкоплечий мужчина очень индейского вида с голой грудью, одетый во что-то, очень похожее на юбку, но все же, наверное, не юбку, и широкий воротник с псевдозолотым шитьем закрывал его плечи, как мантия. На голове у него была корона с перьями попугая мако и еще какими-то поменьше, которых я не знала.

Уж если вышибала на дверях у них таков, то мне действительно интересно посмотреть. Только я надеялась, что у них полным-полно ручных попугаев, и птичек не убивали ради этих перьев.

— Мы к профессору Даллас, она нас ждет, — произнес Эдуард самым лучшим своим голосом компанейского и жизнерадостного парня.

— Фамилии, — произнес вышибала в золоте и перьях. Расцепив скрещенные на груди руки, он посмотрел на планшетку, которая все это время была у него в руке.

— Тед Форрестер, Бернардо Конь-в-Яблоках, Олаф Гундерссон и Анита Ли.

Это новое имя привлекло мое внимание. Очевидно, он всерьез хотел, чтобы я пришла инкогнито.

— Документы.

Я очень постаралась сохранить безразличное лицо, но это потребовало усилий. Фальшивых документов у меня не было. Я посмотрела на Эдуарда.

Он протянул швейцару водительские права, потом, все еще улыбаясь, сказал мне:

— Ну, видишь, я был прав, что не дал тебе оставить права в машине.

И он протянул швейцару вторые права.

Тот задержал на нас взгляд чуть дольше, чем, по-моему, следовало бы, будто что-то заподозрил. У меня действительно напряглись плечи в ожидании, что он сейчас повернется ко мне: "Ага, а документик-то фальшивый!" Но он этого не сделал. Отдав Эдуарду оба документа, он повернулся к Бернардо и Олафу. Они ждали, держа водительские права наготове, будто им было не впервой.

Эдуард шагнул назад, оказавшись рядом со мной, и отдал мне права. Я взяла их и глянула. Это были права, выданные в Нью-Мексико, с неизвестным мне адресом. Фотография оказалась моей, и написано было "Анита Ли". Рост, вес и все остальное указано точно, только имя и адрес не те.

— Лучше положи в карман, а то в другой раз снова без меня не найдешь, — сказал Эдуард.

Я сунула права в карман рядом с другими правами, помадой, мелочью и запасным крестом. Я не знала, должна я злиться или быть польщенной, что Эдуард состряпал для меня фальшивую личность. Конечно, может, все ограничилось водительскими правами, но, зная Эдуарда, я понимала, что есть еще что-то. Всегда бывало.

Широкие двойные двери отворил другой здоровенный детина в юбке, хотя у него не было ни шикарного воротника, ни короны с перьями. Очевидно, младший вышибала. Дверь вела в затемненное помещение, где стоял густой запах благовоний, которых я не могла определить. Стены были полностью закрыты тяжелой драпировкой, и только следующие двойные двери показывали, куда идти.

Еще один вышибала, на этот раз светловолосый и загорелый до цвета густого меда, открыл дверь. У него перья были вплетены в короткие волосы. Мне он подмигнул, когда я входила в дверь, но пристальнее всего смотрел на Бернардо. Может быть, высматривал, нет ли оружия, но я думаю, вышибала просто заинтересовался его задницей. Оружия сзади заметить было бы невозможно — Бернардо переместил пистолет вперед для выхватывания накрест, иначе он на спине выпирал бы. Можете сами судить, насколько облегающие были на нем штаны.

Мы вошли в просторный и очень слабо освещенный зал. Посетители сидели за квадратными каменными столами, по-моему, подозрительно похожими на алтари или на то, что всегда используют вместо алтарей в Голливуде. "Сцена" занимала почти всю дальнюю левую стену, но на самом деле это была не сцена. Использовали это как сцену, но это был храм, Будто кто-то срезал верхушку пирамидального храма и привез ее в этот ночной клуб, в город, такой далекий от пышных джунглей, где стояло когда-то это здание, что даже камням здесь должно было быть одиноко.

Перед Эдуардом появилась женщина. У нее был такой же индейский вид, как у первого привратника, — лепные широкие скулы и водопад блестящих черных волос до колен, колышущийся, когда женщина шла между столами. В руке она держала меню, и я поначалу приняла ее за официантку или метрдотеля, но платье у нее было красное с черным узором, а шелк я умею узнавать. Чем-то восточным веяло от этого платья, не подходящего к убранству зала, к виду официанток, спешащих между столами в развевающихся платьях из какой-то грубой материи. Они размашисто шагали в свободных сандалиях, а женщина-метрдотель скользила на высоких каблуках туфель того же алого цвета, что и ее наряд и лак безупречного маникюра.

В ее высокой, стройной, изящной красоте, как у модели, был какой-то диссонанс, будто женщина возникла из другой мелодии. Она провела нас к столу в первом ряду, с видом прямо на центр храма. Сидевшая за столом посетительница встала и протянула нам руку, пока мы рассаживались. Рукопожатие у нее было твердое, и рука размером примерно с мою. С такими маленькими ручками крепкое рукопожатие требует практики.

Профессор Даллас ("Называйте меня просто Даллас") была пониже меня и такая миниатюрная, что в подходящей одежде показалась бы подростком. На ней были коричневые штаны, белая тенниска, твидовый пиджак с кожаными заплатами на локтях, будто она прочла правила ношения одежды для преподавателей колледжа и пытается их соблюдать. Тонкие каштановые волосы падали до плеч. Небольшое треугольное лицо было бледным и совершенным, как задумал сам Господь Бог. Очки в золотой проволочной оправе казались огромными для такого маленького лица. Если таково ее представление о парадной одежде, то кому-либо придется сопровождать ее по магазинам. Но, по-моему, почтенной профессорше всякая мишура была до лампочки. А я это в женщинах люблю.

Из дверей странной формы вверху храма вышел мужчина. Как только он ступил на сцену, вокруг него постепенно воцарилась тишина, бормотание публики замерло, и стало слышно, как кровь колотится в ушах. Никогда я не видела, чтобы такая большая аудитория затихла так быстро. Я бы сослалась тут на магию, но это было не совсем так. Однако что-то в этом человеке походило на магию. Он мог бы выйти в рваных джинсах и футболке, и все равно ты бы стала на него смотреть. Ну конечно, сейчас он был одет получше.

Корона его состояла из массы тонких и длинных перьев, зеленоватых, синеватых, золотистых, и когда он двигался, они играли цветным веером у него над головой, как пойманная зеленоватая радуга. Пелерина свисала с плеч почти до колен и вроде была из таких же перьев, как головной убор, и двигался человек в волне радужных переливов. Тело (судя по тому, что удавалось увидеть) у него было сильное, угловатое и темное. Я сидела на таком расстоянии, что могла бы решить, красив он или нет, но я все-таки сомневалась. Очень трудно было говорить о его лице отдельно от всей его сущности, так что лицо значило немного. Его привлекательность определялась не длиной носа или формой подбородка, а просто существовала сама по себе.

Я заметила, что села чуть ровнее, будто сосредоточивалась. И тут же поняла, что это не магия, но что-то иное. Мне с трудом удалось оторвать от него взгляд и посмотреть на соседей по Столу.

Бернардо глазел на него, и доктор Даллас тоже. Эдуард оглядывал притихшую публику. Олаф рассматривал доктора. Он разглядывал ее не так, как мужчина разглядывает женщину, — так, как кошка разглядывает птицу в клетке. Если Даллас даже и замечала это (в чем я сомневаюсь), то, во всяком случае, держалась отлично. Хотя человек на сцене приковал к себе внимание зала, а его сочный голос играл в воздухе, однако от взгляда Олафа у меня по спине побежал холодок. И то, что Даллас этого не замечала, вызывало у меня некоторую тревогу: мне очень не хотелось, чтобы Олаф остался с ней наедине. У нее для этого слишком слабые инстинкты выживания.

Мужчина на сцене, царь или верховный жрец, говорил сочным баритоном. Частично я поняла — что-то насчет месяца Токскатала и кого-то избранного. Ни сосредоточиться на его голосе, ни смотреть на него я не могла, потому что от чрезмерного внимания к нему можно было подпасть под чары, которыми он оплетал публику. Настоящими чарами или заклинанием это нельзя было назвать, но чувствовалась какая-то сила, если не магия. Различие между магией и силой бывает очень невелико — мне за последние два года пришлось признать этот факт.

Верховный жрец был человеком, но в нем ощущались века. Не так уж много способов у человека продержаться столетия. Один из них — стать слугой мощного Мастера вампиров. Если только Обсидиановая Бабочка не щедрее делится силой, чем большинство Принцев городов, которых я знала, то верховный жрец принадлежит ей. Слишком сильно ощущалось эхо Мастера, чтобы этого жреца здесь терпели — если не она и есть его Мастер. Обычно Мастера либо уничтожают, либо присваивают все то, что обладает силой.

Верховный жрец при жизни был силен, был харизматическим лидером, и после столетий практики эта харизма превратилась во что-то вроде магии. На меня вполне сложившиеся вампиры особого действия не оказывали. Так если это всего лишь слуга, насколько страшен будет его хозяин? Я сгорбилась за каменным столом, согнула плечи, чтобы ощутить тяжесть кобуры. Хорошо, что взяла с собой запасную обойму. Пошевелила запястьями — чуть-чуть, чтобы почувствовать ножи на руках. И что ножи взяла, хорошо. Ими можно пырнуть вампира; он останется жив, но до него дойдут ваши... аргументы.

Наконец я смогла отделить силу его голоса от слов. Почти все вампиры, когда могут, играют голосом. Здесь главное — слова. Они говорят "красиво", и ты видишь красоту. Они говорят "ужас", и тебе страшно. Но этот голос почти не имел отношения к словам. Он просто являлся оглушающей аурой силы, как мощный белый шум. Публика могла считать, что западает на каждое слово, но этот человек мог бы читать бакалейный прейскурант, создавая такой же эффект.

А слова были такие:

— Вы его видели в роли бога Тезкатпока в нашем танце открытия. Сейчас вы увидите его в роли человека.

Свет стал меркнуть при этих словах жреца, и его фигура осталась в близкой тьме, только радужные переливы перьев обозначали его движение. А свет возник на другом конце сцены, выхватив из темноты мужчину, сверкающего бледной кожей от босых ног до голых плеч. Он стоял спиной к публике, и я подумала сперва, что он голый. Ничего не нарушало плавной кривизны контуров тела, от выпуклостей икр, бедер, закруглений ягодиц, узкой талии, расходящихся треугольником плеч. В свете прожекторов голова с черными, коротко подстриженными волосами выглядела как бритая. Он медленно повернулся, и показались чересчур узкие плавки телесного цвета, так что стало понятно: иллюзия обнаженности — задуманный эффект.

Ничем не украшенное лицо сияло, как звезда, красивое суровой красотой. Выглядел он невероятно чистым и совершенным. Ни один человек совершенным быть не может. Но он был красив. Линия черных волос сбегала посередине груди и живота и пропадала под повязкой. Наш стол стоял достаточно близко, и на белом теле у сосков виднелись кружочки волос, сходящиеся к этой тонкой линии, как ветви перекладины буквы "Т".

Мне пришлось встряхнуть головой, чтобы в ней прояснилось. Может, дело в долгом воздержании или в воздухе была еще какая-то магия, помимо голоса человека-слуги. Я посмотрела на сцену и поняла, что кожа сияет только из-за игры света. Посмотрела на профессора Даллас. Она нагнулась очень близко к Эдуарду, перешептываясь. Если она видит это представление почти каждый вечер, тогда понятно, но невнимание, с которым она отнеслась к танцору, заставило меня оглядеться вокруг, на стоящие в полумраке столы. Почти все глаза, особенно женские, были обращены на сцену. Но не все. Кто-то пил, кто-то держался за ручки, кто-то еще что-то. Я обернулась к сцене и просто посмотрела на него, впиваясь глазами в линии его тела. Черт, дело во мне. Или это просто нормальная человеческая реакция на красивое и почти голое мужское тело? Я бы предпочла, чтобы это были чары, тогда я хотя бы могла свалить вину на кого-то другого. Мои гормоны — моя вина. Мне надо завести себе побольше хобби, вот что, побольше хобби. Это все исправит.

Медленно зажегся свет, и жрец стал виден снова.

— По давней традиции за двадцать дней до великой церемонии для него выбирали невест.

Мелькнул мех, и я сначала подумала, что это вереница оборотней в получеловеческом-полузверином образе. Но это были мужчины в леопардовых шкурах. Не наброшенных, как плащи, но будто обшитых вокруг тела. Кое-кто из людей был слишком высок для этих шкур, так что из-под звериной лапы высовывались ноги, иногда выше щиколотки, или руки из-под когтистых лап. Они шли между столами странно-грациозной чередой, одетые в мех, и лица их смотрели сквозь раскрытые челюсти мертвых зверей.

Один прошел на расстоянии руки от нашего стола, и я увидела поближе черные розетки на золотистой шерсти, и это был не леопард. Я достаточно много провела времени с леопардами-оборотнями Сент-Луиса. Я убила их предводителя, потому что он, помимо всего прочего, пытался убить меня. Но леопарды остались без предводителя, а оборотни без предводителя — подстилка для каждого. Так что я оказалась предводителем де-факто, до тех пор, пока мы что-нибудь не придумаем. Я училась объединять их в единую стаю, прайд, а для этого, в частности, используется физическая близость. Нет, не секс, просто близость. Глядя на шкуру, я автоматически протянула руку. Человек, проходя, задел меня некогда, можно сказать, одушевленным мехом. Пятна были больше, и разметка не такая четкая. Я посмотрела на кошачьи головы на лицах людей, и они были более квадратными, не закругленными и почти женственными, как у леопардов. Ягуары, конечно же, ягуары, что вполне вписывалось в ацтекский орнамент, но у меня возник тот же вопрос, что и про перья: откуда их взяли? Надеюсь, что это было законно. Я не люблю убийства для украшения. Кожаные изделия я ношу, но потому что ем мясо. Просто используется животное целиком, и ничего не пропадает.

Мужчина, которого я тронула, обернулся и посмотрел на меня. У него были синие глаза, лицо, бледно-золотистое от загара, переходящее в постепенно белеющую кожу живота. От его взгляда у меня энергия заплясала по коже горячим дыханием. Оборотень, значит. Отлично. Было время, и не очень давно, когда столько силы сразу вызвало бы у меня ответную энергию, но не теперь. Я сидела и глядела на него и за поставленным мною щитом была в безопасности — щит слоем энергии отсекал меня от любой парапсихической мути. Я посмотрела невинными глазами, и он пошел дальше, будто я его совсем не заинтересовала. Меня это устроило.

Я не искала энергию, но она исходила от них и искала меня сама. Без щита пришлось бы куда хуже. Наверное, это все же ягуары-оборотни, иначе костюмы были бы вроде фальшивой рекламы. Почему-то мне не показалось, что это представление обещаем что-то, чего не сможет выполнить.

Оборотни стали выбирать женщин из публики, брали за руку и вели к сцене. Миниатюрная блондинка хихикала, когда ее вытащили из кресла. Низкорослая широкоплечая дама с лицом цвета дубленой кожи и торжественно-мрачным выражением ни на йоту не была так довольна, но позволила отвести себя к сцене. Латинка повыше и постройнее пошла следующей, и длинные эбеновые волосы раскачивались на ходу, как занавес. На ступенях она споткнулась, и только рука ягуара не дала ей упасть. Она засмеялась, когда он ее подхватил, и я поняла, что она пьяна.

Передо мной встал кто-то, заслонив сцену. Я подняла голову и увидела темное лицо в раме оскаленных челюстей. Золотистые стеклянные глаза ягуара нависли над лицом человека, будто мертвая тварь тоже на меня смотрела. Человек протянул мне квадратную темную ладонь.

Я покачала головой.

Ладонь по-прежнему была передо мной в ожидании.

Я снова покачала головой:

— Нет, спасибо.

Даллас отвернулась от Эдуарда, потянувшись через стол, поближе ко мне. От того, что она наклонилась, часть длинных волос рассыпалась до самого пола. Рука Олафа повисла над рассыпанными волосами, и выражение его лица было достаточно странным, чтобы отвлечь меня от чего угодно. Голос Даллас заставил меня отвести глаза от Олафа и посмотреть на нее.

— Им нужен кто-то с вашим ростом и волосами, чтобы завершить набор невест. С длинными волосами. — Она улыбалась. — Ничего плохого не случится.

Она жизнерадостно мне улыбнулась и стала на вид еще моложе.

Мужчина наклонился надо мной, и я учуяла запах меха и... его самого. Не пота, но аромат этого человека, и у меня свело живот судорогой, я заставила себя сосредоточиться на том, чтобы удержать щит, потому что та часть моего существа, что была связана с Ричардом и его зверем, хотела ответить, хотела вырваться и забарахтаться в этом аромате. Животные импульсы, в буквальном смысле животные, меня всегда смущали.

Человек заговорил с сильным акцентом, и интонации не вязались с шепотом. Таким голосом выкрикивают приказы.

— Не делайте ничего, что не хотите делать, но, пожалуйста, войдите в наш храм.

То ли "пожалуйста", то ли акцент, то ли абсолютная серьезность на лице этого человека, но я поверила. Я все равно, может, не пошла бы с ним, но Эдуард нагнулся ко мне и сказал:

— Туристка, думай как туристка.

Он не сказал: "Подыграй, Анита. Не забывай, мы под легендой", потому что на таком расстоянии оборотень услышал бы все, что говорится за столом. Но Эдуард сказал достаточно. Я туристка, а туристка пошла бы на сцену.

Я протянула своему кавалеру левую руку и позволила поднять меня со стула. Рука у него была очень теплая. Некоторые ликантропы, кажется, принимают температуру тела своего альтер эго. Даже у Ричарда кожа становилась теплее ближе к полнолунию, но сегодня его быть не могло. От новолуния прошло только два дня, и до сияющей полноты, вызывающей зверей наружу, дальше некуда. Просто человеку было жарко — меха в такую погоду.

Жрец в одеянии из перьев побудил публику аплодировать, когда последняя невеста, то есть я, неохотно присоединилась к кружку возле обнаженного мужчины. Ягуар поставил меня рядом с хихикающей блондинкой. Высокая, с пышным хвостом волос, она покачивалась на каблуках-шпильках. Юбка у нее была кожаная, а блузка красная и свободная. Другая была настолько упитанная, что можно было бы даже назвать ее жирной. Она была квадратная, в свободной черной рубашке поверх черных штанов. Когда она перехватила мой взгляд, мне стало на миг неуютно. Участие публики — это класс, но только если публика хочет участвовать.

— Вот твои невесты, — сказал жрец, — твоя награда. Насладись ими.

Мы с толстушкой шагнули назад, будто это было отрепетировано. Блондинка и высокая с пышными волосами растаяли у него в руках, смеясь и возясь. Мужчина им подыгрывал, но это их руки шарили по его телу. Он был очень осторожен, прикасаясь к ним. Сначала я подумала, что это из страха перед судебным преследованием, но в его теле была зажатость, напряженность, когда их руки скользили по его голым ягодицам, и видно было, что ему совсем не так хорошо, как можно подумать со стороны. Из публики ничего этого не было заметно.

Он высвободился из рук девиц, оставивших на его бледной коже след оранжевой помады, похожий на рану, и бледно-розовое пятно на щеке, как светящаяся заплатка.

Танцор потянулся к нам, и мы обе замотали головой и шагнули еще назад и поближе друг к другу. Солидарность, значит. Она протянула мне руку — не пожимать, а держаться, и я поняла, что она не просто нервничает — боится. Я — ни то и ни другое, просто мне это не было приятно.

— Я Рамона, — шепнула она.

Я назвала себя и, что казалось еще важнее, взяла ее за руку. Как мамочка в первый школьный день, когда там ждут большие плохие мальчишки.

Раздался голос жреца:

— Самое вкусное напоследок, прощальная ласка. Не отвергайте его.

У Рамоны изменилось лицо, оно стало мягче. Ее рука выпала из моей. Страх исчез. Я тихо позвала:

— Рамона!

Но она шагнула вперед, будто и не слышала. Пошла в объятия этого человека. Он поцеловал ее с большей нежностью, чем первых двух. Она ответила на поцелуй с такой страстью и силой, что все, что делали две предыдущие, показалось бледным и расплывчатым. Те две женщины встали на колени по обе стороны от группы, то ли потому, что больше не могли стоять, то ли чтобы лучше водить руками по мужчине и новой женщине. Похоже было на смягченную версию порнографических игр вчетвером.

Он отодвинулся от Рамоны, поцеловав ее в лоб, как ребенка. Она осталась стоять неподвижно, закрыв глаза, запрокинув лицо. Вынуждать человека делать магией что-либо против его воли запрещено законом. Я глядела в пустое лицо Рамоны, все ожидая, что будет дальше, и попытки самостоятельного решения, и собственные возможности куда-то делись. Будь я сегодня сама собой, а не кем-то, кого из себя изображаю, я бы их сгребла за шиворот. Я бы их отдала полиции. Но, честно говоря, если они не сделают ничего хуже, я не передам их копам, раз Принц города может нам помочь раскрыть убийства с увечьями. Чтобы прекратить убийства, можно посмотреть сквозь пальцы на небольшие игры с сознанием.

Было время, когда я бы этого не потерпела, ни по каким причинам не стала бы отворачиваться. Говорят, что каждого можно купить за свою цену. Когда-то я думала, что являюсь исключением из этого правила, но если вопрос стоит так, что или эта симпатичная дама будет вынуждена сделать какие-то мелочи, которых не хочет делать, или же мне придется осматривать еще одно место преступления и еще одного выжившего, то ладно — пусть имеют эту даму. Не в буквальном смысле слова имеют, но, насколько мне известно, игры с сознанием в исполнении человека-слуги не оставляют неизгладимых следов. Конечно, до сегодняшнего вечера я не знала, что человек-слуга способен изнасиловать чужой разум. Я на самом деле не знала, какой опасности подвергается эта женщина, и все же... и все же я готова была рискнуть ею, пока ничего больше не случилось. Если ей велят раздеться, тогда все, тогда дело другое. Есть у меня правила, границы. Они просто не те, которые были четыре, или два года назад, или год. Меня в какой-то мере беспокоило то, что я разрешила им насиловать ее сознание и не подняла шум.

Блондинка прильнула к мужчине и укусила его в зад, не сильно, но достаточно, чтобы он вздрогнул. Спина его была обращена к публике, так что, вероятно, только я видела, как на миг это красивое лицо исказилось злобой.

Жрец стоял на своем краю сцены, будто не хотел отвлекаться от зрелища, но я знала, что его внимание теперь направлено на меня. Он всей своей силой давил мне на кожу, как пресс.

И его голос:

— И самая неохотная невеста хочет покинуть его в час голода его тела.

Я ощущала его силу, и сейчас она слилась с силой его слов. Когда он сказал "голод тела", мое тело ощутило голод. Его свело, но я могла на это не обращать внимания. Я знала, что могу стоять и не шевелиться, он может давить изо всех сил, и я выдержу. Но ни один человек на это не был бы способен. Анита Блейк, истребительница вампиров, могла выдержать, но Анита Ли, ищущая развлечений туристка... В общем, если я останусь так стоять, игра кончена. Они поймут, что я как минимум не обычная туристка. Вот из-за таких моментов не люблю я работать под легендой.

Не обращая внимания на голос жреца, я просто направилась к танцору. Он в этот момент был занят тем, что не допускал руку блондинки к передней части своих плавок. Другая женщина, встав на колени посреди ковра своих волос, прильнула к его ноге, играя с завязкой плавок. Только Рамона с опустошенным лицом, опустив руки по швам, ожидала приказов. Но жрец всю свою энергию сосредоточил на мне. Ей ничего не грозит, пока он со мной не закончит.

Темноволосая сумела опустить завязку ниже гладкой подвздошной кости, и блондинка этим воспользовалась как шансом запустить руку под ткань. Мужчина закрыл глаза, откинул голову, и тело его среагировало автоматически, хотя рука схватила руку блондинки и постаралась отвести в сторону. Но она явно не отпускала, не делая больно, просто не разжимая руку.

Вряд ли клуб потерпел бы такой уровень насилия, если бы исполнителем была женщина, а человеком из публики — мужчина. Некоторые формы двойных стандартов сексизма действуют не в пользу мужчин. Будь это женщина, народ бросился бы на сцену выручать ее, но он — мужчина и пусть сам выкручивается.

Я взяла Рамону за плечи и отодвинула в сторону, как предмет мебели. Она перешла туда, куда я ее поставила, не открывая глаз. Мне стало еще неприятнее от того, что она такая покорная, но не все сразу. Взяв мужчину за руку, я отодвинула его руку от руки блондинки. Сначала его рука не двинулась, потом он посмотрел — действительно посмотрел на меня. Глаза у него были большие, серые, а вокруг радужек — черные кольца, будто нарисованные карандашом для бровей. Странные глаза. Но то, что он увидел в моих глазах, вроде бы убедило его, потому что он отпустил блондинку. В руке у человека есть один нерв примерно на три пальца ниже локтя. Если попасть точно, то это здорово больно. Я вдавила пальцы в кожу блондинки, будто ухватила нерв и вытащила его на поверхность. Я была зла и хотела сделать ей больно. Мне это удалось.

Она вскрикнула, разжала пальцы, и я смогла отодвинуть ее руку назад, не отпуская нерва. Она не сопротивлялась, только хныкала и глядела на меня раскосыми глазами, но боль прогоняет опьянение. Если бы я подержала ее достаточно долго, она бы протрезвела минут за пятнадцать — если бы не отключилась раньше.

Я заговорила тихо, но голос мой был слышен отлично. Великолепная была акустика на этой сцене.

— Моя очередь.

Высокая испанка поползла прочь, путаясь в тугой юбке, пока не хлопнулась плашмя лицом вниз. Чтобы упасть, ползя, надо хорошо набраться. Она приподнялась на локте и сказала хрипло, но со страхом:

— Он твой.

Я оттащила блондинку еще на пару шагов в сторону и медленно отпустила нерв.

— Сиди здесь, — сказала я ей.

Блондинка бросила на меня взгляд, который нельзя было назвать дружелюбным, но вслух она ничего не сказала. Наверное, боялась меня. Вряд ли этот вечер выдался для меня удачным. Во-первых, я допустила изнасилование разума милой женщины, потом навела страху на пьяных туристок. Что еще может случиться худшего, могла бы я подумать, но худшее было впереди. Оглянувшись на полуголого мужчину, я не могла понять, что мне с ним теперь делать.

И подошла к нему, потому что не видела более удачного способа покинуть сцену. Я, наверное, раскрыла свою легенду туристки, но Эдуард позволил мне принести в клуб пистолет и ножи. На самом деле все мы были снаряжены на медведя, или вампира, или на что угодно. Вышибалы, если они не совсем идиоты, не могли не видеть какого-то оружия. Просто во мне не признали истребительницу вампиров, но жертву я никогда не умела изображать. Вообще не надо было лезть на сцену, но теперь уже поздно.

Мы с этим мужчиной смотрели друга на друга, он все еще стоял спиной к публике. Наклонившись ко мне, он сказал, согревая мне кожу теплотой дыхания:

— Благодарю тебя, мой герой.

Я кивнула, и при этом легком движении мои волосы мазнули его по лицу. У меня пересохло во рту. Сердце вдруг забилось слишком сильно и учащенно, будто в беге. Смешная реакция на незнакомого мужчину. Я чертовски отлично чувствовала, как он близко от меня, как мало на нем одежды, как руки у меня висят по швам, потому что шевельнуть ими — значило бы коснуться его. Что со мной творится? Я столь остро не реагировала на мужчин дома, в Сент-Луисе. Есть ли что-то такое в воздухе Нью-Мексико или это просто кислородная недостаточность в горах?

Он потерся лицом о мои волосы и шепнул:

— Меня зовут Сезар.

При этом движении изгиб его подбородка, кожа шеи оказались рядом с моим лицом. От него все еще исходил парфюмерный аромат тех женщин и забивал чистый запах его кожи, но сквозь него просачивался аромат поострее. Это было благоухание плоти, более теплой, чем человеческая, слегка мускусное, такое густое и почти влажное, будто в нем можно искупаться, как в воде, но вода будет горячей, горячей, как кровь, еще горячее. Запах был настолько крепкий, что я покачнулась и кожей лица почувствовала на миг мех, как грубый бархат. Чувственная память хлынула наружу и смела мое мужественное самообладание. Сила жаркими струями растеклась по коже. Я еще раньше пресекла связь с ребятами, так что была здесь сама по себе в собственной коже, но метки никуда не делись и вылезали в неподходящие моменты, как вот сейчас. Оборотни всегда друг друга узнают. Их звери друг друга чуют, и своего зверя у меня не было, а только частичка от зверя Ричарда. И она-то среагировала на Сезара. Если бы я это предусмотрела, то могла бы предотвратить, но сейчас уже было поздно. Ничего опасного, просто прилив жара, танцующая по коже энергия, которая не была моей.

Сезар отдернулся, как обожженный, потом улыбнулся. Его понимающая улыбка будто намекала на нашу с ним общую тайну. Насколько было мне известно, в мире существовал только один человек, кроме меня, с такой тесной привязкой к оборотню, и именно к тигру, а не волку, но проблемы у него были те же. Мы оба состояли членами триумвирата вампира, и никто из нас не был особо этим счастлив.

Руки Сезара поднялись с обеих сторон к моему лицу и замерли вблизи от него. Я знала, что он ощупывает этот напор неотмирной энергии, как вуаль, которую надо отодвинуть для соприкосновения. Только Сезар этого не делал. Он влил в руки собственную силу и держал меня в пульсирующей оболочке теплоты. Мне пришлось закрыть глаза, а ведь он даже еще не коснулся меня — руками.

Я открыла рот, чтобы велеть ему меня не трогать, но не успела вдохнуть, как его руки коснулись моего лица. Он втолкнул свою силу в мою. Она ударила, как электрический разряд, волоски на теле встали дыбом, мурашки волной прокатились ко коже. Сила потекла к Сезару, как цветок, поворачивающийся к солнцу. Я не могла ее остановить, и лучшее, на что я была способна, — оседлать ее, пока она не оседлала меня.

Он наклонился ко мне, все еще держа мое лицо в ладонях. Я положила руки поверх его рук, будто стараясь удержать. Сила истекала из его губ, оказавшихся над моим ртом. Она играла в моем теле и вырывалась из полуоткрытых губ, подобно горячему ветру. Наши губы встретились, и сила хлынула в каждого из нас, покалывая и щекоча, как будто две гигантские кошки терлись о наши тела. Теплота переросла в жар, и прикосновение его губ почти обжигало, будто в любую секунду наша плоть могла соединиться, воспламенившись, проплавив кожу, мышцы, кости, и мы влились бы друг в друга, как расплавленный металл сквозь шелк.

Энергия перешла в энергию секса, как всегда бывало... у меня. Неудобно сознаваться, но это правда. Мы одновременно оторвались от поцелуя, моргая, как разбуженные лунатики. Он нервно засмеялся и потянулся ко мне, будто чтобы снова поцеловать, но я уперлась ладонью ему в грудь и удержала на расстоянии. Его сердце колотилось у меня под рукой. Вдруг я почувствовала бег крови в его теле и не могла оторвать глаз от пульсирующей на шее артерии. Глядела, как быстро бьется кожа шеи, вздымаясь и опускаясь, и это напоминало игру драгоценного камня в переливающемся свете. Вдруг у меня пересохло во рту, но секс тут был ни при чем. Я даже шагнула к нему, прильнула всем телом, приблизила лицо к шее, к этому скачущему пульсу жизни. Очень мне хотелось прижаться губами к мягкой коже, вонзить в нее зубы, ощутить вкус того, что глубоко под ней. И я знала, что кровь его будет горячей человеческой. Не теплой, а горячей, как обжигающий поток жизни, согревающий холодную плоть.

Мне пришлось закрыть глаза и отвернуться, отодвинуться, заслонив глаза рукой. У меня не было сейчас с ребятами прямой связи, но их сила была во мне. Горящая теплота Ричарда, холодный голод Жан-Клода. На миг мне захотелось припасть к Сезару и пить. И тогда я отгородилась от меток, заслонила их, посадила на цепь, заперла их из последних своих сил. Когда эти метки бывали открыты между всеми нами тремя, то пронизывающие меня желания и наплыв моих мыслей были слишком страшны — или, быть может, просто слишком чужды. Не раз я задумывалась, какая частица меня содержится в телах вервольфа и вампира. Какие темные желания и странные влечения оставила я им? Если когда-нибудь придется с кем-то из них поговорить, может быть, я расспрошу об этом. А может быть, и нет.

Что-то приблизилось ко мне, и я покачала головой:

— Не трогай меня.

— Отойдем в глубину сцены, и я принесу извинения.

Это был голос жреца.

Я опустила руки и увидела, что он стоит рядом, протянув одну руку ко мне. Я ее не взяла.

— Мы не хотели ничего плохого.

Тогда я вложила свою левую руку в его протянутую ладонь — кожа у него была спокойна. Ничего, кроме человеческого тепла и твердости на ощупь.

Он повел меня к дальнему левому углу сцены. Сезар с тремя женщинами уже был там.

Тут же стояли, как стража, ягуары-оборотни, и от их присутствия блондинка и та, длинноволосая, будто снова осмелели. Они лапали Сезара, а он целовал Рамону, которая отвечала на поцелуй со страстью.

Жрец подвел меня к ним, и я уперлась.

— Не могу, — шепнула я.

Имелось в виду, что я не могу сейчас снова дотронуться до Сезара. Я не доверяла себе, а говорить этого вслух не хотела. Кажется, жрец понял.

Он наклонился поближе:

— Пожалуйста, просто встаньте рядом с ними. Никто из них к вам не притронется.

Не знаю почему, но я ему поверила. Я стояла возле этой квазиоргии, пытаясь не выглядеть так смущенно, как себя чувствовала. Тут с потолка спустился большой белый экран, и прежде чем он успел достичь пола, жрец потянул меня в сторону. Женщина моей комплекции и с той же, что у меня, длиной волос появилась откуда-то, направляясь к мини-оргии. Она присоединилась к группе, и один ягуар оттащил блондинку. Ее заменила женщина, похожая на нее. Всех, даже Сезара, заменили актерами, которые устроили оргию теней на экране. Актрисы были похожи на выбранных из публики женщин, по крайней мере в театре теней сойдет. Вот что имела в виду Даллас, когда говорила, что им нужна женщина моей комплекции и с волосами, как у меня.

Актеры на самом деле ничего не делали, но со стороны публики это должно было смотреться ужасно. Полетела одежда, женщины остались с голой грудью. Интересно, так ли это заметно у теней.

Жрец отвел меня в сторону, в небольшой занавешенный уголок. Заговорил он тихо, но отчетливо, так что, наверное, на сцене нас не слышали.

— Вас бы ни за что не выбрали, если бы мы не приняли вас за человека. Примите наши глубочайшие извинения.

Я пожала плечами:

— Ничего же не случилось.

У него был умудренный взгляд видавшего виды человека, которому бессмысленно лгать.

— Ты боишься того, что живет в тебе, и ты не примирилась с этим.

Что правда, то правда.

— Да. Не примирилась.

— Ты должна принять себя такой, какая ты есть, или никогда не узнаешь своего истинного места в мире и своего предназначения.

— Извините меня за резкость, но сегодня мне лекции не нужны.

Он поморщился и даже чуть передернулся сердито — не привык он, чтобы ему так отвечали. Я готова была побиться об заклад, что его все боятся. Может, и мне стоило бы, но весь мой страх куда-то девался, когда я поняла, что хочу вцепиться Сезару в шею. Это меня перепугало больше, чем все, что они сегодня могут мне сделать. Ладно, чем почти все, что они сегодня могут мне сделать. Не надо недооценивать изобретательность существа, которому уже несколько сотен лет. Они знают о боли и страданиях больше, чем мы, бедняжки люди, когда-нибудь можем узнать. Разве что нам очень, очень не повезет. А я, значит, считала себя везучей. Или просто была дурой.

Он сделал едва заметный жест в сторону ягуара, который меня выбрал, и тот подошел, упал на колено и склонил голову.

— Ты выбрал эту женщину, — сказал жрец.

— Да, Пинотль.

— Ты не почувствовал ее зверя?

Голова ягуара склонилась еще ниже:

— Нет, мой господин.

— Выбирай, — сказал жрец.

Коленопреклоненный вытащил из-за пояса нож. Бирюзовая рукоять была вырезана в виде фигурки ягуара. Лезвие — дюймов шесть, из черного обсидиана. Оборотень протянул клинок жрецу, и тот принял его с такой же почтительностью, с какой ему предложили. Человек расстегнул какую-то невидимую застежку на ягуаровой шкуре и скинул с головы капюшон. Волосы у него оказались густые и длинные, завязанные на затылке в узел. Он поднял к свету темное лицо, такое квадратное и выточенное, будто этот человек позировал резчикам, украшавшим ацтекские храмы. Совершеннейший профиль, если вам нравится мезоамериканский тип.

На поднятом лице не выражалось ничего, кроме спокойного ожидания.

Из публики донесся рев, который заставил меня оглянуться на актеров, но я тут же снова повернулась к жрецу и оборотню, не успев ничего разглядеть. Только тень промелькнувших полуобнаженных тел и что-то массивное и фаллическое, обернутое вокруг мужчины. В нормальной ситуации я бы глянула еще раз, хотя бы убедиться, что мне не мерещится, но не важно, что там сейчас, — настоящее шоу разыгрывается здесь. Это было ясно по безмятежному, поднятому вверх лицу оборотня, по серьезным глазам жреца, по тусклому блеску черного лезвия. Пусть там, на сцене, вытаскивают любую бутафорию, но им не создать ничего подобного напряжению, которое легло сейчас между этими двумя.

Что именно должно произойти, я не знала, но догадывалась. Этот мужчина будет наказан за то, что выбрал из публики ликантропа, а не человека. Но я — человек, уж по крайней мере не ликантроп. И я не могу допустить, чтобы его искромсали, даже если я тем самым выдам себя. В самом деле не могу?

Я слегка тронула жреца за руку.

— Что ты собираешься с ним делать?

Он глянул на меня — от игры теней его глаза показались глубокими гротами.

— Наказать.

Я чуть сильнее сжала пальцы, пытаясь сквозь податливую мягкость перьев ощутить плоть.

— Я только хочу знать, что ему не перережут горло и вообще ничего такого не сделают.

— Что делаю я с нашими людьми, это мое дело, а не твое.

Он сделал свой выговор с такой убедительной интонацией, что я убрала руку. Но теперь меня беспокоило, как же он все-таки поступит. Черт бы побрал Эдуарда с его идеей инкогнито. Никогда я этого не умела — притворяться. Всегда реальность разоблачала мою легенду.

Жрец приставил острие к щеке ягуара. В лице коленопреклоненного не было страха, ничего, только жутковатая безмятежность, от которой у меня перехватило горло, и холодок страха побежал по спине. Черт побери, на дух ненавижу фанатиков-изуверов, и вот тебе, пожалуйста.

— Постой, — сказала я.

— Не вмешивайся, — ответил жрец.

— Я не ликантроп!

— Ложь во спасение незнакомца.

Чистейшее презрение слышалось в этом голосе.

— Я не лгу.

— Сезар! — позвал жрец.

Он появился, как отлично вышколенный пес на зов хозяина. Может, я к нему несправедлива, но у меня не слишком благодушное было настроение. Если я разоблачу нашу легенду, скажу, кто я, то, возможно, и подорву какие-то планы Эдуарда. Не исключено, что, раскрыв себя, я поставлю нас в опасное положение, не знаю. Эдуард скупо делился со мною планами, и я это ему сегодня припомню, когда вечер кончится, но сейчас главное — безопасность. Стоит ли ценой наших жизней спасать чужого человека от порезов? Нет. А спасение незнакомца от смерти стоит того, чтобы рисковать жизнью? Может быть. Столько у меня было вопросов без ответов, а настоящей информации — с гулькин нос, так что уже, наверное, мозговые клетки начинали перегорать от постоянных раздумий над всем тем, что мне неизвестно.

Сезар появился рядом со мной, подальше от жреца. По-моему, он заметил лезвие.

— Что он сделал?

— Он ее выбрал из публики и не учуял ее зверя, — объяснил жрец.

— У меня нет зверя, — возразила я.

Сезар засмеялся, и засмеялся слишком громко. Он тут же прикрыл рот рукой, будто напоминая самому себе, что надо тише.

— Я видел в твоем лице голод.

Это слово он произнес так, будто надо было писать прописными буквами. Отлично, еще одно слово из сленга оборотней.

Я прикинула, как рассказать покороче, не потеряв смысла. Пришлось начинать два раза, пока я наконец сказала:

— Слишком много. Изложу коротко.

Я даже попыталась изобразить испанский акцент. Лицо жреца выражало скуку и недовольство. Он не понял ссылки на фильм. А Сезар подавил еще один смешок — он, наверное, видел "Принцессу-невесту".

Жрец повернулся к коленопреклоненному, будто выбросив меня из головы. И взрезал ему щеку. Тонкий порез разошелся, струйками по темной коже потекла кровь.

— Черт побери! — сказала я.

Он приложил нож к другой щеке оборотня. Я поймала его за запястье.

— Пожалуйста, выслушан!

Темные глаза жреца обратились ко мне.

— Сезар, — позвал он.

— Я тебе не кот, которых ты зовешь.

Темный взгляд жреца перешел с меня на стоящего рядом Сезара:

— Смотри, Сезар, как бы спектакль не стал реальностью.

Это была угроза, хотя я не до конца поняла ее значение, но в интонации сомневаться не приходилось.

— Она только просит права говорить, господин. Разве это слишком много?

— Она еще и трогает меня.

Они оба уставились на мои пальцы у него на запястье.

— Я отпущу, если ты пообещаешь, что не будешь его резать, пока не выслушаешь меня.

Его взгляд задержался на мне, и я ощутила, как грохочет его сила, извергаясь на меня. Почти физически я чувствовала, как вибрирует его рука у меня под пальцами.

— Я не могу допустить, чтобы его исполосовали за то, в чем он не виноват.

Жрец не произнес ни слова, но я почуяла движение позади — это был не Сезар, потому что он повернулся туда. Я оглянулась и увидела двух оборотней-ягуаров, идущих к нам. Вряд ли они хотели причинить мне вред — просто не дать вмешиваться. Я обернулась к жрецу, посмотрела ему в глаза и отпустила его руку. За доли секунды мне надо было решить, вытаскивать нож или пистолет. Они не собирались меня убивать, и я как минимум могла ответить аналогичной любезностью. Я вытащила нож, держа его у ноги, стараясь не особенно бросаться в глаза. Значит, нож, а не пистолет. Дай Бог, чтобы я не ошиблась.

Один из ягуаров был загорелый и синеглазый, другой — афроамериканец, которого я первым заметила в клубе, и лицо его резко контрастировало с бледным пятнистым мехом. Они шли ко мне в клубах энергии и чуть-чуть порыкивали, слабо намекая на угрозу. От этого звука у меня волосы на затылке встали дыбом. Я попятилась, оставив между собой и ягуарами коленопреклоненного.

Жрец приставил обсидиановое лезвие к правой щеке оборотня, но резать еще не начал.

— Ты только собираешься разрезать ему щеки, и все? Больше ничего не будет?

Острие вонзилось в щеку. Даже в темноте засверкали первые капли и, как темные драгоценности, покатились на пол.

— Если ты собираешься лишь слегка его порезать, то ничего страшного. Мне только не хотелось, чтобы его изувечили или убили за то, чего он не мог знать.

Жрец на сей раз повел лезвие медленнее. Кажется, я только хуже сделала. И я сказала об этом вслух:

— Я что, только хуже делаю?

Ближайшая ко мне щека начала заживать, кожа затягивалась на глазах. У меня мелькнула мысль. Я шагнула к жрецу и коленопреклоненному ягуару, приглядывая за теми двумя, что шли к нам, но они остановились и только наблюдали. Они меня заставили отступить, может, только это им и полагалось сделать.

Взяв человека за подбородок, я повернула его лицом к себе. Вторая щека уже полностью зажила. Никогда не видела обсидианового лезвия в работе и не знала, действует ли оно как серебро. Лезвие оказалось безвредным — оборотень залечил раны. Жрец все еще держал нож в поднятой руке.

Публика разразилась громовыми аплодисментами. Актеры уходили с белого экрана, представление почти закончилось, и все повернулись туда на шум, даже жрец.

Я приложила палец к острию обсидианового клинка и нажала. Острие было как стекло, боль — резкой и мгновенной. Зашипев, я отдернула руку.

— Что ты сделала? — вопросил жрец, и голос его был слишком громким — наверняка донесся до публики.

Я ответила потише:

— Я не заживлю рану — или не так быстро, как он. Это доказывает, что я — не ликантроп.

От гнева жреца воздух наполнился чем-то душным и жарким.

— Ты не понимаешь!

— Если бы мне кто-то объяснил, вместо того чтобы темнить, я бы и не путалась под ногами.

Жрец отдал лезвие коленопреклоненному. Тот принял его и склонился к нему лбом. Потом вылизал клинок, у острых краев — очень осторожно, пока не дошел до острия и до моей крови. Тут он вложил лезвие между губ, в рот, всосал, как женщина, делающая минет. Рот его задвигался вокруг лезвия. Я знала, что клинок его режет, а он сглатывает, напарывается нежными тканями на нож, а вид у него такой, будто происходит что-то чудесное, оргиастическое, донельзя приятное.

Он одновременно глядел на меня — лицо его больше не было безмятежным. Во взгляде пылал жар, который обычно появляется в глазах любого мужчины, когда он думает о сексе. Но ведь сейчас же он сосет острое стеклянное лезвие, разрезая себе рот, язык, горло, сглатывая собственную кровь, возбужденный моей кровью.

Кто-то схватил меня за руку, и я вздрогнула. Это был Сезар.

— Мы должны быть на сцене, чтобы ты потом вернулась на место.

Он смотрел на коленопреклоненного, на всех остальных очень внимательно. Обвел меня вокруг них, и все глаза следили за мной, как за раненой газелью.

Остальные три женщины были уже на месте, стояли за потускневшим теперь белым экраном. Они раздевались. Хихикающая блондинка осталась в синем лифчике и трусиках, по-прежнему хохоча до упаду. Испанка сняла только юбку и оставила на себе красные трусы и под цвет им красную блузку и красные туфли на каблуках. Они с блондинкой прислонились друг к другу, покачиваясь и смеясь. Рамона не смеялась, стояла, не шелохнувшись.

Сзади прозвучал голос жреца:

— Разоблачись для нашей публики.

Голос был тих, но Рамона ухватилась за подол блузки и задрала его вверх. Лифчик у нее был обыкновенный, белый и простой. Белье — не для всеобщего обозрения, и вряд ли она собиралась сегодня перед кем-то выставлять себя. Блузку она сбросила на пол, руки взялись за верхнюю пуговицу штанов. Я высвободилась из руки Сезара и взяла Рамону за обе руки:

— Нет, не надо!

Ее руки обмякли в моих руках, будто даже такое мелкое вмешательство разбило чары, но она на меня не смотрела. То, что перед ней, она не видела. Она разглядывала какие-то внутренние пейзажи, невидимые мне.

Я подняла блузку с пола, вложила ей в руки. Рамона машинально прижала блузку к себе, почти закрыв себя спереди.

Сезар взял меня за рукав:

— Занавес поднимается, времени нет.

Экран медленно пошел вверх.

— Нельзя, чтобы ты одна стояла одетая, — сказал он и попытался стянуть с плеч пиджак. Показалась кобура.

— Публику напугаем, — сказала я.

Экран доходил уже до колен. Он схватил меня спереди за блузку, выдернул из штанов, обнажив живот. Потом упал на колени и стал лизать мне живот, и тут экран поднялся совсем. Я попыталась схватить его за волосы, но они были слишком короткие и мягкие. Куда мягче, чем были бы мои, если бы их так остричь коротко. Зубы Сезара чуть прикусили мне кожу, и я сунула руку ему под подбородок, поднимая вверх, так что ему надо было либо разжать зубы, либо прикусить сильнее. Он отпустил меня и поднял на меня глаза. В его взгляде было что-то, но я не могла этого прочесть, — что-то больше и сложнее, чем можно увидеть в глазах незнакомого мужчины. Сложности сегодня меня совсем не устраивали.

Он поднялся, и у него было такое плавное и грациозное телодвижение, что я не сомневалась: Эдуард поймет, кто он такой. Не человек.

Сначала он подошел к длинноволосой и поцеловал ее так, будто вползал в нее через рот. Потом повернул ее, как в танце, и ягуары сразу же оказались рядом, чтобы отвести ее с охапкой одежды к ее столику. Следующей была блондинка. Она поцеловала его, вцепившись бледными ногтями в спину. Чуть подпрыгнув, она обвила его ногами, заставив либо подхватить ее, либо самому упасть. Поцелуй был продолжительный, но она его контролировала. Сезар отвел ее к краю сцены, а она цеплялась за него, как прилипала.

Ягуары отодрали ее от тела Сезара и понесли над головами, а она сначала отбивалась, потом обмякла, смеясь.

Рамона вроде бы проснулась. Она заморгала, будто не понимая, где находится и где должна быть. Уставилась на блузку, которую прижимала к себе, и вскрикнула. Сезар попытался помочь ей одеться, и она влепила ему пощечину. Я попыталась ей помочь, но теперь она уже боялась и меня, боялась всех.

Ягуары хотели помочь ей спуститься, и она упала, чтобы они ее не трогали. Наконец мужчина, сидевший с ней за столом, подошел и увел ее из света, из круга чужих.

Она плакала и что-то тихо бормотала по-испански. Надо будет с кем-нибудь о ней поговорить. Не могу я уехать из города, зная, что такие штуки будут продолжаться. Если бы это был вампир, который один раз призвал ее так, то он мог и потом призвать ее в любой момент, в любую ночь, и она бы ответила. У нее бы не было выбора.

Сезар стоял передо мной. Он поднял мою руку — наверное, поцеловать, но это была рука, которую я порезала, чтобы показать, что не исцелюсь. Хотя на это вроде бы всем было наплевать. Сезар поднял мою руку и уставился на ранку. Маленький порез, и крови немного, но он не затягивался. Будь я ликантропом, ранка уже зажила бы.

Сезар уставился на кровоточащий палец.

— Кто ты? — шепнул он.

— Долго рассказывать, — шепнула я в ответ.

Он поцеловал ранку, как мать целует пальчик ребенку, потом его губы скользнули вдоль пальца, к руке. Свежая кровь показалась из пальца, яркая и блестящая под прожекторами. Высунулся язык Сезара, подхватив капельку. Он наклонился ближе, будто для поцелуя, но я мотнула головой и пошла к лестнице, ведущей со сцены, прочь от него.

Ягуары хотели мне помочь, но я глянула на них, и они попятились, давая мне дорогу. Эдуард придвинул мне стул, и я ему это позволила. Пока я была на сцене, нам подали еду. Эдуард протянул мне льняную салфетку. Я ее обернула вокруг пальца, потуже.

Даллас встала и подошла ко мне, перегнувшись через спинку моего стула.

— Что там случилось? Я один раз выходила добровольцем, и ни с кем ничего не случалось.

Я посмотрела на нее. Лицо ее было серьезно и озабоченно.

— Если ты думаешь, что ни с кем ничего не случалось, то ты плохо смотрела.

Она озадаченно нахмурилась.

Я покачала головой. Все равно уже поздно, и вдруг на меня навалилась усталость, и не хотелось ничего объяснять.

— Это я при бритье порезалась.

Она нахмурилась сильнее, но поняла, что я не хочу рассказывать, и вернулась на место, оставив меня объясняться с Эдуардом. Он наклонился ко мне, прямо к уху, и шепнул тихо-тихо:

— Они знают, кто ты?

Я обернулась, приложила рот к его уху, хотя пришлось встать на стуле на колено и прижаться к Эдуарду. Очень интимно выглядело, зато я могла шепнуть так тихо, что даже не была уверена, расслышал ли он.

— Нет, но они знают, что я не человек и не туристка. — Обняв его за плечи, я придержала его, потому что хотела сказать еще кое-что. — Что ты задумал?

Он повернулся ко мне с очень интимным, очень поддразнивающим выражением лица. И прижался ко мне, так приблизив губы к уху, что со стороны должно было казаться, будто он туда язык засунул.

— Ничего. Я просто думал, как бы ты не отпугнула монстров от разговора.

Настал мой черед шептать:

— Обещаешь, что ничего не задумал?

— Стал бы я тебе врать?

Я отдернулась, толкнув его в плечо. Не сильно, но он понял. Стал бы Эдуард мне врать? А стало бы солнце завтра всходить? Ответ на оба вопроса положительный.

Актеры, которые нас изображали, снова оказались на сцене, в мантиях. Жрец представил их, и они получили заслуженные аплодисменты. Я была рада, что они испортили себе эффект и не оставили бедную Рамону в заблуждении, будто она делала ужасные вещи. Даже несколько удивилась этому — как если бы фокусник показал секрет трюка.

— А теперь поешьте перед следующим и последним нашим действием.

Зажегся свет, и мы вернулись к еде. Я думала, что мясо — говядина, но, попробовав первый кусок, убедилась, что ошиблась. Официантка принесла мне салфетку, и я смогла выплюнуть.

— В чем дело? — спросил Бернардо, с удовольствием уплетая мясо.

— Я телятины не ем, — ответила я и набрала на вилку неизвестных овощей, а потом поняла, что это сладкий картофель. Пряности я не распознала. Ну, кулинария вообще не мой конек.

Все ели мясо, кроме меня и, как ни странно, Эдуарда. Он откусил кусок, но потом переключился на хлеб и овощи.

— И ты телятины не ешь, Тед? — спросил Олаф. Он откусил кусок и медленно жевал, будто высасывая каждый грамм вкуса.

— Не ем, — ответил Эдуард.

— Я думаю, что это не в знак протеста против убийства бедных маленьких теляток, — сказала я.

— А ты страдаешь из-за маленьких теляток? — спросил Эдуард, глядя на меня долгим взглядом. Я не могла понять выражение его глаз. Пустыми их нельзя было назвать, просто я не понимала, о чем они говорят. Какие еще сюрпризы нас ожидают?

— Такого обращения с животными я не одобряю, но если честно, мне не нравится волокнистое мясо.

Даллас смотрела на нас так, будто мы обсуждали нечто крайне интересное, а не сорта мяса.

— Тебе не нравится волокнистость... телятины?

— Не нравится, — кивнула я.

Олаф повернулся к женщине, взял последний кусок мяса и протянул ей на вилке.

— А ты телятину любишь?

Она как-то странно улыбнулась.

— Я ее здесь ем почти каждый вечер.

С его вилки она мяса не взяла, а продолжала есть со своей тарелки.

У меня было такое чувство, будто я чего-то не поняла, но я не успела спросить, как свет погас снова. Надвигалось последнее действие. Если я останусь голодной, найдем наверняка какую-нибудь забегаловку по пути домой. Всегда что-нибудь бывает открыто.

 

 

Глава 24

Свет тускнел, пока зал не погрузился в темноту. И ее прорезал тусклый узкий прожектор. Это было едва заметное белое сияние, когда прожектор высветил дальний, самый дальний угол затемненного зала.

И в это световое пятно вошла фигура. Корона из блестящих красных и желтых перьев склонилась к свету. Плащ из перьев поменьше покрывал эту фигуру от шеи и до края светового круга. Корона поднялась, открыв бледное лицо. Это был Сезар. Он повернулся в профиль, показав серьги от мочки до середины уха. Золото сверкнуло в полуобороте головы, и свет стал ярче. Сезар что-то взял в руки, и музыкальная нота наполнила ближнюю тьму. Тонкая, вибрирующая нота, как звук флейты, но это была не флейта. Красивая песня, но жутковатая, будто плачет какое-то прекрасное существо. Человек-ягуар снял с него мантию и исчез в темноте. На плечах и груди Сезара лежал тяжелый золотой воротник. Если он настоящий, то это целое состояние. Из темноты со всех сторон к свету потянулись руки и, прикрываемые полумраком, сняли корону.

Сезар медленно двинулся по залу, и на полдороге я увидела, что он играет. Это было что-то похожее на свирель. Песня прорезала темноту, ползла сквозь нее, то радостная, то траурная. Кажется, действительно играл он, и у него потрясающе получалось. Ягуары сняли с него все, что на нем было: небольшой щит, странную палку, похожую на лук, но не лук, колчан с короткими стрелами или нечто подобное. Он уже был близко, и уже стали различимы нефритовые украшения у него на килте, хотя это был не килт, но и не юбка тоже. Спереди этот предмет укрывали перья, а сзади была какая-то дорогая материя. Еще несколько рук высунулись из света и сняли эту одежду вместе с нефритовым убором. Сейчас действие происходило достаточно близко, и видно было, что руки принадлежат ягуарам. Они раздели его до плавок телесного цвета, таких же, какие были на нем раньше.

Песня взлетела в полумрак, когда он приблизился к последнему ряду столов. Казалось, видно, как ноты взлетают подобно птицам. У меня обычно музыка не "вызывает поэтических ассоциаций, но сейчас происходило что-то другое. Почему-то ясно было, что это не просто песня, которую можно послушать и забыть или напевать потом. Думая о ритуальной музыке, люди представляют себе барабаны, у них возникают ассоциации с ритмом сердца, приливами и отливами крови. Но не все ритуалы должны напоминать нам о теле. Некоторые создаются для того, чтобы намекнуть, зачем выполняется ритуал. Всякий ритуал сотворен сердцем во имя божества. Ну, пусть не всякий, а почти всякий. Мы кричим: эй, Бог, посмотри на меня, на нас, мы хотим, чтобы тебе понравилось. Все мы в душе дети и надеемся, что папочке или мамочке понравятся наши подарки.

Ну, бывает, правда, что у мамочки с папочкой характер тот еще.

Сезар выронил свирель, и она повисла на шнурке у него на шее. Он опустился на колени и снял сандалии, потом отдал их женщине за ближайшим столом. Она как-то завозилась в полумраке, будто не знала, хочет ли их брать. Наверное, опасалась после предыдущего представления. Честно говоря, трудно ее в этом упрекнуть.

Сезар остановился у следующего стола и тихо заговорил с другой женщиной. Она встала и сняла с него золотые серьги. Тогда он пошел от стола к столу, позволяя иногда мужчинам, а чаще всего женщинам снимать с себя украшения. Наверное, поэтому серьги и были самые дешевые, самые поддельные из всего его наряда. Кроме последних серег. Приличных размеров нефритовые шарики в каждой мочке, но отличали их фигурки, которые висели ниже, и они танцевали при каждом шаге, двигались при каждом повороте головы. Каждая из них была почти в три дюйма высотой, и они задевали плечи, как пряди волос, которых не было. Когда он подошел ближе, стал виден зеленый камешек, искусно врезанный в одно из этих неуклюжих божеств, которых так почитали ацтеки.

Он остановился возле нашего стола, и это меня удивило, потому что всех остальных "невест" он на этом маршруте тщательно обходил стороной. Взяв меня за руку, он поднял меня из-за стола, потом повернул голову, чтобы я могла достать серьгу. Мне не хотелось срывать представление, но слишком дорогой это был подарок, разве что камни фальшивые. Однако, тронув холодную поверхность, я поняла, что это настоящий нефрит. Слишком он был гладкий, слишком тяжелый для фальшивки.

Серег я не ношу, у меня даже уши не проколоты, так что мне пришлось возиться в темноте, соображая, как снимаются серьги. Он наконец поднял руку и мне помог, быстро и почти грациозно, пока я все еще возилась. Глядя на его движения, я поняла, что серьги отвинчиваются, и когда он повернулся другим боком, я смогла снять серьгу самостоятельно. В драгоценностях я достаточно понимаю, чтобы знать, насколько современно винтовое крепление. Настоящий нефрит и настоящее золото, но это не был антиквариат или по крайней мере зажимы к нему приделаны современные.

Камни, плотные и тяжелые, лежали у меня в ладонях. Сезар наклонился и шепнул, обдав щеку теплым дыханием:

— После представления я их у тебя возьму. Только не мешай.

Он осторожно поцеловал меня в щеку и отошел к нижней ступеньке. Взяв висевшую на шее свирель, он стал отламывать от нее камышинки и рассыпать по ступеням.

Я села, зажимая нефрит в руке, и прильнула к Эдуарду:

— И что должно быть дальше?

Он покачал головой:

— Именно этого спектакля я никогда не видел.

Я посмотрела на профессора Даллас на той стороне стола. Мне хотелось спросить ее, что происходит, но все ее внимание было обращено на сцену. Сезар давил кусочки свирели на каждой ступени, проходя по ним. Четверо ягуаров-людей ждали его наверху, сгрудившись у небольшого закругленного камня. С ними стоял и жрец, но без пелерины. Он был даже шире в плечах, чем это казалось, и хотя невысок, но производил впечатление голой силы, голой физической силы. Больше он был похож на воина, чем на жреца.

Сезар добрался до вершины храма. Четыре ягуара взяли его за руки и за ноги и подняли над головами. Потом, держа его над собой, взошли на сцену, обошли ее, показав Сезара на все четыре стороны, даже на противоположную публике. Затем тело поднесли к закругленному камню и уложили его поперек — голова и плечи Сезара откинулись назад, а нижняя часть груди и живот выгнулись над камнем.

Я вскочила еще раньше, чем увидела обсидиановый нож в руке жреца. Эдуард поймал меня за руку.

— Глянь налево, — сказал он.

Я посмотрела и увидела, что двое ягуаров-оборотней глядят и ждут. Сомневаться не приходилось: если я брошусь на сцену, они попытаются меня остановить. Сезар сказал, что придет за серьгами после представления. Отсюда следует, что он собирался остаться в живых. Но черт меня побери, они же хотят его изрезать! Теперь я это знала, только понятия не имела, насколько сильно его будут полосовать.

Даллас встала со стула и подошла ко мне.

— Это входит в спектакль, — прошептала она. — Сезар играет жертву два раза в месяц. Не всегда именно такую жертву, но в этом состоит его работа.

Она говорила тихо и рассудительно, как говорят с психом на карнизе. Я позволила им с Эдуардом посадить меня обратно. Серьги я стиснула так, что они врезались в руки.

Даллас присела рядом со мной, положив ладонь на мою руку между плечом и локтем, но смотрела она на сцену. Люди-ягуары держали Сезара, и видно было, как напряглась их хватка, как они синхронно делают вдох. На лице Сезара не отразилось ничего — ни страха, ни воодушевления. Просто выжидание.

Жрец вогнал нож в тело прямо под ребра. Тело Сезара дернулось, но он не вскрикнул. Лезвие резануло поперек, вгрызаясь в мясо, расширяя дыру. Тело задергалось вокруг раны и вместе с ней, но Сезар не проронил ни звука. Бледную кожу залила кровь, будто искусственно яркая в свете прожекторов. Жрец сунул руку в рану почти по локоть, и тут Сезар крикнул.

Я схватила Даллас за руку:

— Без сердца он не выживет. Даже оборотень без сердца не выживет.

— У него не будут вынимать сердце, я тебе клянусь.

Она потрепала меня по руке, вцепившейся в нее, как успокаивают нервную собаку.

Я наклонилась поближе и прошептала:

— Если у него вырежут сердце, а я могла бы этому помешать, то до отъезда из Нью-Мексико я вырежу сердце тебе. Ты все еще хочешь поклясться?

У нее глаза расширились. Кажется, дыхание у нее тоже перехватило, но она кивнула.

— Я клянусь.

Самое смешное, что она поверила в мою угрозу моментально. Почти всякий, если ему скажешь, что вырежешь у него сердце, тебе не поверит. Он может поверить, что ты его убьешь, но если высказаться слишком натуралистично, это примут за шутку или гиперболу. Профессор Даллас мне поверила, хотя большинство преподавателей колледжа приняли бы мои слова за образное выражение. Это и заставило меня заинтересоваться Даллас еще сильнее.

Среди глубокого молчания зала раздался голос жреца:

— Я держу его сердце в руке своей. В былые времена мы вырвали бы его сердце из груди, но дни те давно миновали. — В его словах явственно слышалось сожаление. — И мы почитаем богов как можем, а не как хотели бы.

Он медленно вытащил руку, а я сидела так близко, что слышала мокрый мясистый звук, когда она вылезла из раны.

Жрец поднял окровавленную руку над головой, и толпа разразилась приветственными воплями.

Гадом буду, разразилась. Приветственными воплями.

Ягуары подняли Сезара с алтаря и сбросили вниз по ступеням. Он закувыркался, как мешок без костей, и остановился на полу перед лестницей. Лежал он на спине, ловя ртом воздух, и я подумала, не повредил ли ему жрец легкие, когда искал сердце.

Я просто сидела и смотрела. Это он делает два раза в месяц и выполняет тем самым должностные обязанности. Блин, я не только этого не понимала, я и не хотела понимать. Если он заводится от боли и близости смерти, то я ничего больше о нем знать не хочу. Мне вот так хватает садомазохистских леопардов дома, в Сент-Луисе. Еще один мне и на фиг не нужен.

Жрец что-то говорил, но я его не слышала. Ничего я не слышала, только оглушительный шум в ушах. Я видела, как дергается всем телом на полу ягуар-оборотень. Кровь лилась по бокам, заливала пол, но прямо у меня на глазах ее поток стал ослабевать. Этого не было видно из-за пелены крови и разорванных ошметков тканей, но я знала, что он исцеляется.

Двое вышибал, оба люди, подошли, подняли его за руки и за ноги и понесли между столами, мимо нас. Я встала, останавливая их. Даллас встала вместе со мной, будто испугавшись, как бы я чего не сделала.

Я заглянула в глаза Сезара. В них была настоящая боль. Он явно не наслаждался ситуацией. Но такие вещи никто не будет делать регулярно, если они не доставляют ему хоть какого-то удовольствия. Руки его лежали на груди, будто он пытался не дать себе рассыпаться. Я тронула одну — кожа была скользкой от крови. Я всунула ему в руку серьги и сжала его пальцы на них.

Он что-то шепнул еле слышно, но мне не надо было наклоняться, чтобы услышать:

— Никогда больше ко мне не подходи.

Я села, и его унесли. Потянувшись к салфетке, я хотела вытереть руки от крови, но Даллас взяла меня за руку:

— Теперь она готова тебя видеть.

Я не заметила, чтобы Даллас с кем-нибудь говорила, но не стала спрашивать. Раз она говорит, что пора, пусть будет пора. Поговорим с Принцем города и свалим отсюда ко всем чертям.

Я снова потянулась за салфеткой, и на этот раз Даллас просто ее отодвинула.

— Будет хорошо, если на встрече с ней у тебя будет жертвенная кровь на руках.

Я глянула на Даллас и выхватила салфетку у нее из рук. Она всерьез попыталась ее не выпустить, и мы немного поиграли в перетягивание каната, а когда я все-таки выдернула салфетку, рядом со мной стояла женщина. Она была в плаще с красным капюшоном и ростом всего мне по плечо, но еще раньше, чем она повернула голову и стало видно лицо под капюшоном, я уже знала, кто она. Итцпапалотль, Обсидиановая Бабочка, Принцесса города и самозваная богиня. Я не ощутила ее приближения, не услышала ее и не почувствовала. Она просто появилась рядом, как по волшебству. Давно прошли времена, когда вампиры могли со мной такое проделывать. Кажется, я на секунду перестала дышать, встретившись с ней глазами.

Лицо ее было изящно, как и все остальное, кожа коричневая с оттенком молочной бледности. Глаза черные, не какие-нибудь там темно-карие, но по-настоящему черные, как обсидиановый клинок, имя которого она носит. Обычно у Мастеров вампиров глаза как затягивающие озера, куда попадаешь и тонешь, но эти были сплошными черными зеркалами, не такими, куда можно провалиться, но показывающими истину. Я увидела в этих глазах себя, миниатюрные отражения, как в совершенных черных камеях, во всех подробностях. Потом образ разделился, раздвоился, растроился. В середине осталось мое лицо, а по сторонам появились волчья голова и череп. На моих глазах они стали сближаться, волчья голова и человеческий череп закрыли мое лицо, и на долю секунды невозможно стало понять, где кончается одно изображение и начинается другое.

Потом один образ воспарил над остальными — череп поднялся вверх сквозь черноту, заполняя ее глаза, занимая все мое поле зрения, и я отшатнулась, чуть не упав. Эдуард меня подхватил. Даллас вышла и встала возле вампира.

Бернардо и Олаф стояли за Эдуардом, и я знала, что достаточно ему сказать только слово, как они откроют стрельбу. Успокоительная была мысль, хотя и самоубийственная, поскольку сейчас я ощутила ее народ, а это значит, что раньше она перекрывала его от меня. Я чувствовала вампиров под зданием, вокруг, внутри. Сотни их было, и почти все старые. По нескольку сотен лет. А сама Обсидиановая Бабочка? Я посмотрела на нее повнимательней, стараясь больше не встречаться с ее взглядом. Уже несколько лет мне не приходилось прятать глаза от вампира, и я забыла, как это трудно — глядеть на кого-то, кто хочет посмотреть тебе в глаза, и избегать его взгляда; довольно сложная игра. Они хотят поймать твой взгляд и зачаровать, а ты хочешь этого не допустить.

У нее была прямая челка, но остальные волосы убраны с лица, открывая изящные уши с нефритовыми кольцами. Миловидное создание, миниатюрная даже по сравнению со мной и профессором Даллас, но внешность меня не обманывала. Под ней скрывался не особо старый вампир. Вряд ли ей хотя бы тысяча лет. Я встречала вампиров постарше, и намного постарше, но ни один вампир моложе тысячи лет не мог так греметь силой у меня в голове, как она. Сила исходила от нее почти зримым облаком, и я достаточно знала о вампирах, чтобы понимать, насколько это у нее неосознанно. Некоторые Мастера с особыми способностями, например, умеющие вызывать страх или похоть, просто выдают наружу силу этого рода постоянно, как поднимается от кастрюли пар. Это бывает непроизвольно — по крайней мере отчасти. Но я никогда не видела, чтобы из кого просто текла сила, сила в чистом виде.

Эдуард что-то мне говорил, наверное, уже повторял, но я просто не слышала.

— Анита, Анита, как ты?

Я почувствовала твердость пистолета — не направленного мне в спину, а извлеченного из кобуры, а мое тело скрывало его от зала. Все могло обернуться очень плохо и очень быстро.

— Нормально, — ответила я, но голос мой никак не звучал нормально. Он был далекий и гулкий, будто я была оглушена, а теперь приходила в себя. Может быть, немножко так и было. Она не подчинила себе мой разум, но при первом контакте узнала обо мне такое, чего ординарный вампир никогда бы не мог выведать. Я вдруг поняла, что она догадалась, какого рода силу я представляю. Значит, у нее дар определять силу.

Прозвучал голос Обсидиановой Бабочки, с сильным акцентом и очень глубокий, не соответствующий ее комплекции, будто в голосе сосредоточилась ее неимоверная сила:

— Чья ты слуга?

Она знала, что я — человек-слуга вампира, но не знала чей. Это мне понравилось. Она читает только силу, а не вдается в подробности, хотя, возможно, что и симулирует незнание. Но почему-то я сомневалась, что она прикидывается несведущей. Нет, она из тех, кто любит демонстрировать знание. От нее надменность исходила так же, как и сила. А почему бы ей и не возгордиться? В конце концов, она богиня, по крайней мере в собственных глазах. Чтобы объявить себя божеством, надо обладать исключительным высокомерием или быть психом.

— Жан-Клода, Принца города Сент-Луиса.

Она склонила голову набок, будто прислушиваясь к чему-то.

— Значит, ты истребительница. Ты не назвала при входе своего настоящего имени.

— Не все вампиры согласились бы говорить со мной, зная, кто я.

— И какой же вопрос ты желаешь со мной обсудить?

— Серию убийств с увечьем.

И снова она чуть повернула голову, будто прислушиваясь.

— Ах да. — Она моргнула и подняла на меня глаза. — Цена аудиенции — то, что лежит на твоих руках.

Наверное, вид у меня был достаточно недоуменный, потому что она пояснила:

— Кровь, кровь Сезара: Я желаю взять ее от тебя.

— Каким образом? — спросила я. Ладно, пусть меня сочтут подозрительной.

Она просто повернулась и пошла прочь. И голос ее донесся, как в плохо озвученном фильме: со значительным опозданием, чем следовало бы.

— Ступай за мной и не очищай руки.

Я повернулась к Эдуарду:

— Ты ей доверяешь?

Он покачал головой.

— И я тоже нет, — сказала я.

— Так мы идем или остаемся? — спросил Олаф.

— Лично я за то, чтобы идти, — сказал Бернардо.

Я на него не обращала внимания с той минуты, когда началось жертвоприношение. Бернардо несколько побледнел, а Олаф — нет, у него был свежий вид, глаза сверкали, будто вечер ему очень понравился.

— Мы нанесем смертельное оскорбление, если отвергнем приглашение, — сказала Даллас. — Она редко когда удостаивает кого-нибудь личной беседы. Наверное, ты произвела на нее впечатление.

— Не в этом дело. Я ее привлекаю.

— Привлекаешь? — Даллас наморщила брови. Она же любит мужчин!

Я покачала головой:

— Может быть, спит она с мужчинами, но привлекает ее сила.

Она посмотрела на меня. Внимательно.

— И у тебя эта сила есть?

Я вздохнула:

— Вот заодно и узнаем, правда?

И я направилась туда, куда удалилась фигура в плаще. Она не стала ждать нашего решения — просто ушла. Надменная, как я уже сказала. Высокомерная. И конечно, мы тоже пойдем за ней в ее логово. Проявление своего рода самоуверенности, если не глупости. Иногда между ними очень мало разницы.

 

 

Глава 25

Я не знала, куда идти. Но Даллас была в курсе и подвела нас к скрытой занавесами двери рядом со ступенями храма. Дверь все еще была открыта, как черная пасть, и ступени вели вниз. А куда ж еще? Только раз в жизни я видела вампира, у которого главное укрытие было вверху, а не внизу.

Даллас пошла вниз пружинистой походкой и с песней в сердце. Собранные в хвост волосы болтались сзади, когда она сбегала по лестнице, перепрыгивая ступеньки. Если она и испытывала неприятные ощущения, углубляясь в темноту, то никак не подавала виду. Даллас вообще сбивала меня с толку. С одной стороны, она не видела, насколько опасен Олаф, и не боялась ни одного из монстров в клубе. С другой стороны, она мне поверила, когда я сказала, что вырежу ей сердце. Я по глазам видела. Как она поверила такой угрозе незнакомого человека, а не замечала других опасностей? Я не могла понять, а я очень не люблю, когда чего-нибудь не понимаю. Она казалась абсолютно безобидной, но реакции у нее были очень странные, и я поставила на ней знак вопроса. А это значит, что я не стану поворачиваться к ней спиной или относиться как к мирной жительнице города, пока не буду точно знать, что она действительно таковой является.

Мой медленный темп не устраивал Олафа. Он протиснулся мимо меня И побежал вниз за подпрыгивающим хвостом волос Даллас. Ему приходилось нагибаться, чтобы не стукаться о потолок, но это ему явно не мешало. Ладно, я не против, пусть он схватит первую пулю. Я продолжала идти за ними в потемках. Никто не проявлял ко мне насилия... по-настоящему... пока что. Поэтому идти с пистолетом в руке было несколько вызывающе, но... но извиняться я буду потом. Если вампир не знаком мне лично, то при первом визите я предпочитаю держать в руке заряженный пистолет. А может, дело было в узкой лестнице и давящем эффекте камня, будто готового на меня рухнуть и раздавить, как в кулаке. Я говорила, что у меня клаустрофобия?

Лестница оказалась короткой, и двери внизу не было. Убежище Жан-Клода в Сент-Луисе было чем-то вроде подземной крепости. А здесь — кое-как замаскированная дверь, короткая лестница, второй двери нет, и это опять из-за той же самоуверенности.

Олаф закрывал от меня Даллас, но я видела, что он уже добрался до тускло освещенного проема внизу. Ему пришлось нагнуться еще больше, чтобы пройти в него, и, осмотревшись уже на той стороне, он выпрямился. Вроде бы какое-то движение началось там вокруг него. Мимолетное, такое, как иногда видишь уголком глаза. Мне вспомнились руки, которые раздевали Сезара, когда он шел между светом и темнотой.

Олаф стоял в проеме, почти заполняя его собой, перекрывая даже то тусклое освещение, что там было. Еле заметно мелькнула Даллас. Она уводила его дальше, от дверей, в темноту, освещенную отблеском огня.

— Олаф, как ты там? — позвала я.

Ответа не было.

— Олаф? — попробовал позвать Эдуард.

— Все в порядке.

Я оглянулась на Эдуарда. Мы посмотрели друг другу в глаза, думая об одном и том же. Это может быть западня. Может, она-то и стоит за всеми убийствами и хочет прикончить истребительницу. А может, просто многовековой вампир вздумал нас помучить и убить ради самого процесса.

— Она могла заставить Олафа солгать?

— Ты имеешь в виду, подчинить его разум? — спросила я.

Он кивнул.

— Не так быстро. Пусть он мне не нравится, но он крепче для такой процедуры. — Я посмотрела на Эдуарда, пытаясь прочесть в полумраке выражение его лица. — А не могли они вынудить его солгать?

— Ты имеешь в виду нож у горла? — спросил Эдуард.

— Ага.

Он чуть улыбнулся:

— Не так быстро. И вообще нет.

— Ты уверен?

— Жизнью готов поручиться.

— Мы, собственно, это и делаем.

Он кивнул.

Я верю Эдуарду, раз он говорит, что Олаф не предаст нас из страха смерти или боли. Он не всегда понимает, почему люди поступают так, а не иначе, но обычно не ошибается в том, как они поступят. Мотивы от него ускользают, но не сами поступки. Так что... Я пошла дальше вниз.

Проходя в двери, я напрягла периферийное зрение, стараясь видеть все вокруг. Мне не пришлось нагибаться. Комната, где мы оказались, была маленькой и квадратной, футов шестнадцать на шестнадцать. И почти под завязку она была забита вампирами.

Я прислонилась спиной к стене справа от двери, сжимая двумя руками направленный в потолок пистолет. Мне очень хотелось наставить его на кого-нибудь — на любого. Аж плечи свело. Но мне никто не угрожал. Никто ни черта не делал — только стояли, смотрели, передвигались по комнате, как обычные люди. И откуда у меня взялось чувство, будто сюда надо было врываться со стрельбой?

Вампиры высокие и низенькие, толстые и тощие, всех размеров, форм, почти всех рас бродили по тесной каменной комнате. После того что было наверху с их Мастером, я старалась не встречаться глазами ни с кем из них, а оглядывала комнату, пытаясь быстро пересчитать, сколько их. Когда я добралась до шестидесятого, мне стало ясно, что комната как минимум в два раза больше, чем мне сперва показалось. Иллюзия тесноты возникла от того, что комната была битком набита. Обман зрения усиливался от света факелов — дрожащего, танцующего, неверного.

Эдуард остановился в проходе, прислонившись к косяку, чуть задевая меня плечами. Пистолет он, как и я, держал кверху, обводя взглядом вампиров.

— В чем дело?

— В чем дело? Да ты посмотри на них.

Голос у меня был приглушенный, но я вовсе не пыталась шептать — бессмысленное занятие, — просто у меня в горле сильно пересохло.

Он снова осмотрел толпу:

— И что?

Я мельком глянула на него и тут же снова уставилась на выжидающие позы вампиров.

— Да черт побери, Эду... Тед!

Дело было не в их численности. Проблему создавала моя способность их чувствовать. Мне случалось быть в окружении сотни вампиров, но те не действовали на меня так, как эти. Не знаю, то ли то моя отгороженность от Жан-Клода делала меня для них уязвимее, то ли у меня с тех пор усилились некромантические способности. Или просто Итцпапалотль была куда сильнее, чем тот Мастер, и ее сила превращала их во что-то намного большее, чем обычные вампы. В комнате их было около сотни, и я получала впечатление от каждого в отдельности и от всех одновременно или почти от всех. У меня сейчас щиты были отличные, и я могла отгородиться от противоестественных явлений, но не в таких масштабах. Если бы меня спросили, я бы сказала, что в этой комнате нет вампира моложе ста лет. От некоторых исходили вспышки при долгом взгляде на них, вроде как резкий удар силы, возраста. Каждой из четырех женщин в правом углу было больше пятисот лет. На меня были устремлены их черные глаза, кожа казалась темной, но не настолько, а как бы с легким загаром. У тех четырех был терпеливый, пустой взгляд.

Голос Обсидиановой Бабочки прозвучал из середины комнаты, но ее не было видно за вампирами.

— Я не проявила к вам насилия, и все же вы вытащили оружие. Вы ищете моей помощи, но грозите мне.

— Здесь ничего личного, Итц... — Я запнулась на ее имени.

— Можете называть меня Обсидиановая Бабочка.

Странно было говорить с ней, не видя ее за фигурами вампиров.

— Здесь ничего личного, Обсидиановая Бабочка. Просто я знаю, что если убрать оружие, то потом у меня будет чертовски мало шансов снова вытащить его раньше, чем кто-нибудь из твоих питомцев перервет мне горло.

— Ты не доверяешь нам, — сказала она.

— А ты нам, — ответила я.

Тогда она рассмеялась. Это был обычный смех молодой женщины, но к нему, словно напряженное эхо, присоединился смех других вампиров, и их голоса были чем хотите, но только не нормальными. В этом смехе была дикая нотка, отчаяние, будто они боялись не смеяться. Интересно, а какое наказание их ожидало за это?

Смех затих, если не считать высокого мужского голоса. Остальные вампиры затихли, и в наступившей тишине они казались отлично выполненными статуями — каменными и крашеными, — вовсе не живыми. Они замерли, как груда предметов, и будто чего-то ждали. И только звучал этот высокий, нездоровый смех, забирая все выше и выше, как в фильмах, где показывают сумасшедший дом или лабораторию чокнутого ученого. От этого голоса у меня волоски поднялись на руках, и магия тут была ни при чем. Просто становилось жутко.

— Если вы уберете оружие, я отошлю почти всех своих прочь. Так ведь честно?

Может, и честно, только мне это не нравилось. Меня больше устраивало держать пистолет наготове. Конечно, толк от него был бы лишь в том случае, если, убив нескольких из них, я остановила бы тем самым остальных, но этого не случится. Если она пошлет их в ад, они примутся рыть дыру. Если она им скажет броситься на нас, они так и сделают. Пистолеты — лишь страховочный прием, тактика затяжки времени. Всего несколько секунд мне понадобилось, чтобы все это продумать, но ужасный смех никак не прекращался, будто голосила одна из тех жутких кукол, в которые вставлен закольцованный ролик со смехом.

Я почувствовала, как плечо Эдуарда прижалось к моему. Он ждал моих действий, надеясь на мой опыт и знания. Ладно, может, нас и не убьют по моей вине. Вложив пистолет в кобуру, я потерла руку о бедро. Слишком долго я крепко держала в руке оружие. Нервничаю, оказывается?

Эдуард убрал пистолет. Бернардо остался на лестнице, и я поняла, что он следит, чтобы никто не появился сверху и не отрезал нам отход. Приятно было, конечно, работать не только вдвоем, но еще и знать, что и все остальные твои сторонники готовы стрелять в любой движущийся объект. Никаких моральных переживаний, никаких рефлексий — дело прежде всего.

Конечно, Олаф уже был рядом с Даллас. Пистолет он и не думал вынимать. Он пер в самую гущу вампиров, следуя за подпрыгивающим хвостом волос к гибели. Ладно, пусть к возможной гибели.

Вампиры сделали вдох, синхронно, как будто сотня тел с единым разумом. Жизнь — за отсутствием лучшего слова — вернулась к ним. Некоторые были совсем похожи на людей, но многие выглядели бледными, изголодавшимися и слабыми. Лица чересчур стянуты, будто кости черепа хотят пробиться сквозь иссохшую кожу. Естественный ее цвет был не совсем белый, а посмуглее, поэтому я не заметила у них привычной бледности привидений. Я почти удивилась, обнаружив вдруг, что в основном мои знакомые вампиры — белые. А здесь такие были в меньшинстве.

Вампиры поплыли к двери, по крайней мере некоторые из них. Другие еле плелись, не в силах поднять ноги, будто на самом деле были больны. Насколько мне известно, вампиры подхватить болезнь не могут. Но у этих вид был нездоровый.

Один споткнулся и рухнул возле меня, тяжело плюхнувшись на четвереньки. И так и остался лежать, низко склонив голову. Кожа у него была грязно-белая, как снег, слишком долго пролежавший возле оживленного шоссе. Другие вампиры его просто обходили, как пень на дороге. Костлявые, как у скелета, руки едва обтягивались кожей. Светлые, почти белые волосы свисали, обрамляя лицо. Оно напоминало череп. Глаза ушли так глубоко в орбиты, что казались огоньками в конце длинных черных туннелей. Этому я не боялась смотреть в глаза. Ему явно не под силу было подчинить меня глазами. Скулы у вампира выпирали так, что казалось, вот-вот пробьют кожу.

Между едва заметными губами высунулся бледный язык. Бледно-бледно-зеленые глаза смахивали на больные изумруды. Тонкие крылья носа раздулись, будто он принюхивался к воздуху. Наверное, так оно и было. Вампиры не полагаются на обоняние, как оборотни, но оно у них куда лучше, чем у людей. Вампир стал втягивать в себя воздух, закрыв глаза, задрожал, будто собирался упасть в обморок. Никогда не видела такого у вампиров. Это застало меня врасплох — тут я и оплошала.

Я увидела, как он напрягся, и рука моя метнулась к браунингу, но времени не хватило — он уже был всего в футе от меня. Даже не успела я взяться за рукоять, как он налетел на меня так, что дыхание у меня сперло. Рука вампира схватила меня за лицо, отворачивая голову в сторону, обнажая шею, прежде чем я успела хотя бы вздохнуть. Вампира я уже не видела, но ощутила движение и поняла, что он выпустил клыки для удара. Руки он мне не блокировал, и я продолжала тянуться к пистолету, хотя знала, что не успею его вытащить и навести. Он сейчас всадит клыки мне в шею, и я не могу ему помешать — эта мысль только мелькнула в голове, и я даже испугаться толком не успела.

Что-то дернуло вампира назад. Рука его вцепилась мне в пиджак и не выпускала. Эта отчаянная хватка чуть не сбила меня с ног, но пистолет вытащить я успела, а удержаться на ногах — уже дело десятое.

Отощавшего вампира сгреб в охапку здоровенный ацтекского телосложения вампир, который упустил и оставил на свободе только его костлявую руку.

Эдуард уже держал вампиров под прицелом. Он первый вытащил пистолет, но ведь его не вдавил в стену вампир и не ухватил за лицо.

Большой вампир дернул тощего так сильно, что тот чуть не свалил меня, ухватившись за мой пиджак и за блузку. Мой браунинг уже смотрел ему в грудь, хотя я и не была уверена, что патроном "хорнади" можно безопасно стрелять на расстоянии вытянутой руки по цели, которую прижимает к груди кто-то другой. Понятия не имела, пробьет ли пуля вампира насквозь, не поразив при этом второго. Очень было бы некрасиво делать дыру тому, кто меня спас.

Остальные вампиры торопливо покидали комнату, проходя мимо нас вверх по лестнице, от греха подальше. Трусы они. Зато их становилось меньше, что окажется очень на руку. Я потом буду радоваться, что чертовых вампиров в комнате поубавилось, а пока мир сузился до того вампира, который за меня цеплялся. Надо придерживаться приоритетов.

Большой вампир стал отступать, пытаясь заставить тощего выпустить меня. Мы отходили в глубь комнаты. Эдуард шел за нами, двумя руками наведя пистолет на голову вампира. Я наконец сумела сунуть ствол вампиру в подбородок. Сейчас можно вышибить ему мозги, не задев второго.

Как плеть, резанул по комнате голос Обсидиановой Бабочки. Я даже вздрогнула, и плечи напряглись, словно от удара.

— Это мои гости. Как посмел ты на них напасть!

Скелет заплакал, и слезы его были прозрачными, человеческими. Обычно у вампиров слезы красноватые, они плачут кровью.

— Пожалуйста, позволь мне поесть, пожалуйста!

— Ты будешь есть, как едим все мы, как приличествует богу.

— Пожалуйста, госпожа, молю, пожалуйста!

— Ты позоришь меня перед нашими гостями.

И тут она заговорила тихо и быстро, похоже, по-испански. Сама я по-испански не говорю, но слышала достаточно часто, поэтому разобрала, что это был все-таки другой язык. Но о чем бы она ни говорила, это расстроило обоих вампиров.

Большой дернул с такой силой, что все же свалил меня с ног, поскольку тощий меня так и не выпустил. Я упала на колени, пиджак и блузка повисли у вампира на руке, которая неловко поднялась вверх. Пистолет оказался на уровне живота вампира, и снова я заколебалась, а не убьет ли выстрел в упор обоих вампиров? Было вообще чудом, что я до сих пор случайно не отстрелила ему голову. Эдуард все еще держал пистолет у головы вампира. И тут произошло новое осложнение, потому что появилось тусклое сияние. Оно тут же разгорелось до лучистой белизны. Это мой крест выпал из-под блузки.

Вампир меня не выпустил, но стал вопить высоким и жалобным голосом. Крест разгорался все сильнее, так что мне пришлось отвернуться и прикрыть глаза рукой. Будто магний горел вокруг всей шеи. Так ярко крест разгорается, лишь если рядом с тобой что-то очень плохое. Я и не думала, что вцепившийся в меня скелет так рьяно пышет злобой. Нет, я готова была спорить, что крест светится из-за нее. Убить меня в этой комнате могли многие, но вряд ли кто их них сумел бы вызвать такую световую феерию.

— Да постигнет этого несчастного его судьба, — произнесла она.

Я почувствовала, как обмякла отчаянная хватка скелета. Почувствовала, как он встал на колени, ощутила это прижатым к нему стволом.

— Анита? — Это спрашивал Эдуард, но мне пока еще нечего было ответить.

Я заморгала, пытаясь разглядеть что-то в ослепительном свете. Вампир положил руки мне на плечи, зажмурился от света, лицо его исказилось болью. Белый свет заиграл на клыках, когда он двинулся вперед.

— Остановись или погибнешь, — сказала я.

Вряд ли он меня вообще услышал. Его рука гладила мне щеку, и это было как прикосновение обтянутых кожей палочек. Пальцы даже не казались настоящими.

— Я его убью! — крикнула я.

— Убей. Это его выбор.

Голос Обсидиановой Бабочки был таким деловым, спокойным, таким нестрашным, что мне расхотелось это делать.

Его рука схватила меня за волосы, попыталась отвернуть голову в сторону. Он занес голову для удара, но не мог пробиться сквозь сияние креста. Однако он сможет справиться. Такой слабый — он должен был бы с воплем убежать от такого количества священного света.

— Анита!

Сейчас в голосе Эдуарда звучал не вопрос, а предупреждение.

Вампир испустил такой вопль, что я ахнула. Он закинул голову вверх, обрушил ее вниз, и лицо его метнулось ко мне. Пистолет выстрелил раньше, чем я сообразила, что спустила курок рефлекторно. Второй пистолет рявкнул в ответ так близко, что выстрелы слились в один. Вампир дернулся, и голова его взорвалась. Кровь и что-то еще погуще плеснули мне в лицо.

Я осталась стоять на коленях в оглушительной тишине. Ни звука, только тонкий далекий звон в ушах, как оловянные колокольчики. Я повернулась, как в замедленной съемке, и увидела лежащее на боку тело вампира. Тогда я поднялась на ноги, все еще ничего не слыша. Иногда это бывает от шока, иногда — от пистолетного выстрела над ухом.

Когда я стала стирать с лица кровь и сгустки, Эдуард протянул мне платок, наверное, такой, какой полагается носить с собой Теду, но я его взяла и стала дальше стирать с себя грязь.

Крест все еще горел, как пленная звезда. Я все еще была глуха. Если бы я не щурилась на свет, то была бы еще и слепа.

Я огляделась. Почти все вампиры уже сбежали по лестнице от сияния креста, но оставшиеся столпились подле своей богини, прикрывая ее — от нас, я думаю. Проморгавшись, я вроде бы как заметила на некоторых лицах страх. Это выражение не часто бывает на лице вампира, возраст которого насчитывает несколько сотен лет. Может, это из-за креста, но я так не думала. Я его засунула обратно под блузку — он по-прежнему был холодным серебром. Чтобы он раскалился, его должна коснуться плоть вампира. Тогда он действительно воспламеняется и обжигает вампира и любого человека, который в это время к нему притронется. Обычно вампир отдергивается раньше, чем ожоги перейдут вторую степень, так что шрамов от собственных крестов у меня нет.

Вампиры стояли перед своей госпожой, и по-прежнему их лица выражали страх. Крест мог их сдерживать, но боялись они явно не его. Я посмотрела на тело. Входное отверстие было маленькой красной дырочкой, но выходное имело в диаметре почти фут. На теле не было головы — только нижняя челюсть и тоненький ободок продолговатого мозга. Остальное рассыпалось дождем по полу.

Губы Эдуарда шевелились, и звук получился запоздавшим, как при эффекте Допплера, и я услышала только конец:

— ...у тебя патроны?

Я ответила.

Он склонился над телом и осмотрел рану в груди.

— Я думал, что патроны "хорнади ХТР" столько грязи не дают при выходе.

Голос все еще звучал откуда-то издалека, с оловянными интонациями, но я снова слышала. Это значит, что в конце концов ко мне вернется нормальный слух.

— Вряд ли их испытывали на стрельбу в упор.

— При стрельбе в упор получается симпатичная дырочка.

— Входное — пенни, выходное — пицца, — сказала я.

У вас были вопросы об убийствах? — спросила Обсидиановая Бабочка. — Задавайте.

Она стояла посреди своих подданных, но уже не скрываясь за ними. То ли она решила, что мы не собираемся в нее стрелять, то ли сочла трусостью прятаться за чужими спинами, то ли мы выдержали какое-то испытание. Но если она желает ответить на мои вопросы, то мне это в любом случае годится.

Я увидела Даллас и Олафа сбоку от вампиров. Даллас спрятала лицо у него на груди, и он держал ее, утешал, помогая не видеть грязи на полу. Олаф глядел на нее как на какую-то драгоценность. Это не была любовь, скорее так глядит мужчина на по-настоящему хороший автомобиль, которым хочет владеть. Как на красивую вещь, которую он хотел иметь, но не рассчитывал получить. Он гладил ей волосы, перебирал их пальцами, играл ими, глядя, как они рассыпаются у нее по спине.

И не только я смотрела на них.

— Крус, отведи профессора наверх. Пожалуй, она сегодня достаточно насмотрелась.

Приземистый вампир с яркой испанской внешностью направился к ним, но Олаф сказал:

— Я ее отведу.

— Нет, — ответил Эдуард.

— В самом деле, — сказала я.

— В этом нет необходимости, — произнесла Итцпапалотль.

Мы трое переглянулись, хотя я не стала смотреть ей прямо в глаза. Но мы, кажется, друг друга поняли. Надо держать Олафа подальше от Даллас. Может, за пару штатов от нее.

Крус вытащил Даллас из неохотно отпустивших ее рук Олафа и повел наверх по лестнице, подальше от той жути, что растеклась на полу. Хотя не мы сделали вампира ужасным, мы его только убили. Итцпапалотль заморила его голодом так, что он готов был переть против пылающего креста ради крови. Заморила так, что он не попытался уйти, когда два человека наставили на него оружие. Ему больше хотелось всадить клыки в человеческую плоть, чем остаться в живых. Обычно я не слишком жалею вампиров, которые хотели меня поесть, тем более без разрешения, но на этот раз я сделала исключение. Он был жалок. Теперь он мертв. Я могла смотреть на его останки и думать: "бедняга", но по поводу его смерти у меня никаких чувств не было. Не только сожаления — вообще никаких чувств. Совсем никаких.

 

 

Глава 26

Может, я бы и испугалась этого открытия, но вампиры начали двигаться к нам. Сначала выживание, а потом уж моральные вопросы. Ричард сказал бы, что это одна из моих самых больших проблем. Жан-Клод так бы не сказал. Такой разный подход ко мне не есть единственная причина того, что мы с Ричардом не стали жить-поживать и добра наживать, а также и того, что я не дала отставку Жан-Клоду.

Итцпапалотль грациозно прошествовала вперед все в том же алом плаще. Он был настолько длинен, что полностью прикрывал ее ноги, а двигалась она так плавно, как на колесах. Что-то в ней было искусственное.

Четыре безмолвные женщины шагали слева от нее, и что-то странное было в их движении. Я не сразу поняла, в чем дело. У них была совершенно одинаковая походка и синхронные движения. Одна поднимала руку отвести прядь волос со лба, и тот же самый, жест повторяли остальные три, как марионетки, хотя у них прядь на лоб не падала. При дыхании у них дружно вздымалась грудь, и они до самых мелочей имитировали друг друга. Даже "имитировали" — слишком слабо сказано. Они олицетворяли одно существо о четырех телах. И представляли собой жутковатое зрелище, потому что они не были разными. Одна — приземистая и широкоплечая, другая — высокая и худая. Остальные две были хрупкие и чем-то похожие. Кожа у них отличалась большей бледностью, чем у Итцпапалотль, будто в жизни они были куда смуглее, чем сейчас.

Высокий вампир, который пытался оторвать от меня оголодавшего, шел справа от госпожи. Он выделялся высоким ростом среди вампиров с подчеркнуто ацтекской внешностью: футов шесть, не меньше, и плечи с бицепсами под стать росту. Волосы спадали ему на спину густой волной, а с лица их отводила корона из перьев и золота. Проколотое в носу украшение было не чем иным, как трехдюймовой толстой золотой палкой, делившей его лицо пополам. Кожа приобрела цвет многолетней слоновой кости, не бледно-золотой, а светло-медный, близкий к почти прозрачному бронзовому оттенку. Он шел на два шага позади повелительницы и держался так, словно это место неизменно принадлежало только ему.

Чуть поодаль от него шествовали трое вампиров. Сияюще бледную белизну их лиц мне доводилось чаще видеть у вампиров. Одеты они были так же, как вышибалы, в какое-то подобие юбочек от купальных костюмов, но без украшений. Руки и ноги — бледные и голые, а ноги еще и босые. Они либо слуги, либо даже пленники.

Один из них был среднего роста, с коротко остриженными вьющимися каштановыми волосами, коричневатой бородкой и усами, оттенявшими безупречную бледность кожи. Глаза — светло-синие. Второй пониже, с короткими волосами, цвета соли с перцем, будто крашеная седина. Лицо худощавое, но волевое, а тело все еще мускулистое, так что трудно было определить, в каком возрасте он умер. Видимо, старше других, ему где-то за сорок, хотя я плохо определяю время смерти вампира. Глаза темно-серые, как штормовые тучи, и гармонировали с цветом волос. Он держал на поводке третьего мужчину, который полз не на четвереньках, а на руках и на ступнях, приседая, как обезьяна или как выпоротая собака. Волосы у него были короткие и на удивление желтые, с мягкими завитками — это единственное, что казалось в нем живым. Его кожа была словно старая пожелтевшая бумага, которая прилипала к костям. Глаза ввалились так глубоко, что цвет определить было невозможно.

И завершали свиту пять телохранителей с ярко выраженной ацтекской, латиноамериканской внешностью. Охранник есть охранник в любой культуре, в любом веке и при любом уровне жизни — а может, смерти? В общем, силовика я умею определять на взгляд, и эти пятеро такими и были. Вооруженные обсидиановыми клинками и палками с обсидиановыми краями, они почему-то все выглядели несерьезно из-за одежды с перьями и камнями. Это как-то умаляло ауру мрачной крутости.

Олаф подошел к нам, и мы вместе смотрели на всю эту компанию. Бернардо остался у лестницы следить, чтобы нам не отрезали отход. Приятно работать с профессионалами. Олаф тоже вытащил пистолет и разглядывал вампиров не с безразличным видом — с враждебным. Почему-то он выглядел рассерженным. Попробуйте догадайтесь.

Вампиры остановились футах в восьми от нас. Мертвый вампир остался лежать между нами на полу. Кровь уже перестала течь. Когда вампиру снесешь голову, кровь хлещет, как у человека, вытекают кварты красной жидкости. Но этот потерял крови столько, что она едва залила каменный пол на фут вокруг головы и чуть меньше вокруг груди. При том что с ним сделали — крови оказалось очень мало.

Сгустившееся молчание нарушил Олаф:

— Можете проверить ему пульс, если хотите.

— Олаф, не надо, — сказал Эдуард.

Олаф пошевелился, то ли от неудобства, то ли сдерживая себя, чтобы не выкинуть чего-нибудь этакого.

— Ты начальник, — ответил он так, будто это было не совсем ему по нутру.

— Вряд ли у него есть пульс, — сказала я, глядя на вампиров. — Чтобы заставить сердце вампира биться, нужна энергия, а у него ее нет ни капли.

— Тебе его жалко, — сказала Итцпапалотль.

— Да, наверное, — ответила я.

— А твоему другу — нет.

Я посмотрела на Эдуарда. На его лице ничего не выражалось. Приятно узнать, что между нами все-таки есть разница. Мне было жалко, а ему нет.

— Да, наверное.

— Но в тебе нет ни сожаления, ни вины.

— А почему мне чувствовать себя виноватой? Мы его только убили, не мы превратили его в ползучую голодающую тварь.

Хотя она и была облачена в плащ, но в ней чувствовалось то напряженное оцепенение, которое доступно только очень старым вампирам. Ее голос потеплел от первых импульсов гнева.

— Ты берешься нас судить.

— Нет, просто констатирую факт. Не дойди он до такого голода, какого я вообще не видела ни у одного вампира, кроме как в запечатанных гробах, он бы никогда на меня не напал.

Я еще подумала, что они могли бы сильнее постараться его удержать, но не сказала вслух. Мне не хотелось ее злить по-настоящему, когда между нами и дверью на лестнице торчит штук восемьдесят вампиров. Это еще не считая оборотней-ягуаров.

— А если бы я велела своим голодным пить вашу кровь, всем сразу, что бы они сделали? — спросила она.

Голодающий вампир на цепи поднял глаза. Он не смотрел ни на кого долго, только переводил глаза с одного лица на другое, но он ее услышал.

У меня в животе свернулся до боли тугой узел. Мне пришлось с силой выдохнуть, чтобы заговорить, преодолевая вдруг зачастивший пульс.

— Они бы на нас напали.

— Они бы бросились на вас, как бешеные псы, — уточнила она.

Я кивнула, положив руку потверже на рукояти пистолета.

— Ага.

Если она отдаст приказ, первая пуля угодит ей между глаз. Погибая, я хотела прихватить ее с собой. В отместку ей? Да, ну и что?

— Эта мысль тебя пугает, — сказала она.

Я попыталась увидеть ее лицо под капюшоном, но какая-то игра теней освещала только маленький рот.

— Если ты ощущаешь все эти эмоции, то ты можешь отличить правду от лжи.

Она вызывающе резко подняла голову. Какое-то едва уловимое выражение на лице нарушило его невозмутимое спокойствие. На самом деле она не умела отличать правду от лжи. И все же она могла ощущать чужие раскаяние, жалость, страх. Правда и ложь тоже должны были бы входить в этот перечень.

— Мои голодные вампиры бывают мне иногда полезны.

— Значит, ты нарочно заставляешь их голодать?

— Нет, — ответила она. — Великий создатель бог видит их слабость и не поддерживает их, как поддерживает нас.

— Не поняла.

— Им дозволено питаться подобно богам, а не зверям.

Я нахмурилась:

— Прошу прощения, все равно не доперла.

— Мы тебе покажем, как питается бог, Анита.

Она произнесла мое имя, тщательно смакуя его по слогам, придав обыкновенному имени экзотическое звучание.

— Спускается оборотень, — предупредил Бернардо, наводя пистолет.

— Я призвала жреца кормить богов.

— Пропусти его, — сказала я.

Его лицо, как я в него ни вглядывалась, ничего мне не подсказывало.

— Мне не хотелось бы говорить непочтительно, но если этого избежать не удается, то заранее приношу свои извинения. Мы ведь пришли сюда говорить насчет убийств, и я бы хотела задать тебе несколько вопросов.

— Твои обширные познания тайных материй и наследия ацтеков и привели нас к тебе, — добавил Эдуард.

Я сумела удержаться и не вскинуть брови, а только кивнула:

— Да, он правильно сказал.

Она по-настоящему улыбнулась.

— Вы все еще думаете, что я и мои подданные — всего лишь вампиры. Вы не верите, что мы боги.

Тут она попала в точку, но ведь она не чует лжи.

— Я христианка. Ты видела, что крест сиял. Это значит, что я монотеистка, так что если вы все — боги, для меня это некоторая проблема.

Как дипломатично у меня получилось, я осталась собой довольна.

— Мы вам это докажем, потом предложим вам наше гостеприимство, а после поговорим о делах.

За многие годы я усвоила, что если кто-то объявляет себя богом, то с ним лучше не спорить, если ты не вооружен. Так что я и не пыталась сразу завести деловой разговор. Она псих и располагает солидными силами, чтобы ее сумасшествие заразило все здание и даже стало фатальным. Давайте пока займемся вампирской мистикой, а когда самозваная богиня удовлетворит свое тщеславие, тогда я и задам вопросы. А насколько вообще приемлемо лицезреть доказательства этой самой божественности — лучше и не задумываться.

Спустившийся по лестнице оборотень был тем голубоглазым блондином с золотистым загаром, который сегодня прошел мимо нашего стола так близко, что я потрогала его шерсть. Он вошел с непроницаемым лицом и с пустыми глазами, будто не был уверен, хочется ли ему сюда.

Оборотень оглядел комнату, замешкался, увидев мертвого вампира. Но тут же опустился перед Итцпапалотль на колени, встав спиной к нам и нашим пистолетам, и склонил мохнатую голову.

— Что желаешь ты от меня, небесная владычица?

Я изо всех сил постаралась сохранить невозмутимое выражение на лице. Небесная владычица? Ну и ну.

— Я хочу показать нашим гостям, как питается бог.

Тут он поднял глаза и посмотрел ей в лицо:

— Кому я должен поклониться, небесная владычица?

— Диего, — ответила она.

Услышав это имя, шатен-вампир вздрогнул, и, хотя на лице его ничего не отразилось, я знала, что он не рад.

— О темная богиня моя, что ты желаешь?

— Сет предложит тебе жертву. — Она тонкой рукой погладила мех на его капюшоне.

— Как повелишь, моя темная богиня, — сказал Диего, и в голосе была та же невозмутимость, что и на его лице.

Оборотень по имени Сет пошел на четвереньках, подражая животному, шкуру которого он носил. Прижавшись лбом к рукам, он почти вытянулся ниц у ног Диего.

— Восстань, жрец темной богини нашей, и принеси нам жертвы.

Оборотень встал и оказался на полфута выше вампира. Он что-то сделал спереди у шкуры ягуара, и она распахнулась, так что можно было откинуть головной убор в виде морды ягуара, и невидящие стеклянные глаза зверя уставились на нас поверх плеч жреца. Сама голова повисла, как у зверя с поломанной шеей. Волосы жреца были цвета густого меда, выгоревшие на солнце, и со всех сторон были схвачены длинным гибким прутом; собранная таким образом шевелюра прилегала плотно к голове, чтобы на нее легко можно было натянуть шкуру ягуара. Как прическа у того, кого резал жрец за сценой в наказание.

— Повернитесь так, чтобы наши гости видели все, — велела Итцпапалотль.

Вампир и оборотень встали к нам в профиль. Мочки ягуара были покрыты толстыми белыми шрамами. Он вытащил из-за пояса небольшой серебряный нож с резной нефритовой рукояткой, приставил его к мочке уха, придержав ее другой рукой, и провел разрез. Кровь алыми струйками потекла у него между пальцев, по лезвию закапала на плечо ягуаровой шкуры.

Диего подошел к нему, взял его одной рукой сзади за шею, другой за поясницу. Это чем-то напоминало поцелуй, когда он потянул голову ягуара вниз, на себя. Рот вампира сомкнулся на мочке оборотня, горло зашевелилось в глотательных движениях. Светло-голубой огонек в глазах разгорелся, как бледный сапфир, искрящийся на солнце. И кожа его засветилась, будто внутри нее зажгли белый огонь. Каштановые волосы стали темнеть, но, возможно, это только мерещилось из-за контраста с белизной кожи.

Оборотень-ягуар закрыл глаза, откинул назад голову и задышал прерывисто, будто от удовольствия. Одна рука его лежала на голом плече вампира, и видно было, как вдавились пальцы в эту бледную сияющую кожу.

Диего оторвался от уха, блеснув клыками.

— Рана закрывается.

— Предложи еще раз жертву, кот мой, — сказала Итцпапалотль.

Вампир отодвинулся, давая оборотню свободно резануть серебряным ножом другое ухо. И тут же припал к нему снова, как любовник после долгого воздержания. Потом оторвался, сверкая в синем свете глазами.

— Рана закрывается.

Действительно интересно, как это рана так быстро могла зарубцеваться. У вампиров есть антикоагулянты в слюне, которые должны были бы поддерживать кровотечение, да и серебро обязано было заставить оборотня залечивать раны с нормальной скоростью, но эти раны заживали слишком быстро, не настолько, чтобы меня это утешило, но куда быстрее, чем следовало бы. Я могла предположить только одно: Итцпапалотль добавила своим оборотням способности исцеляться, превосходящие даже возможности обычного оборотня. Может, и серебряные пули на них не подействуют, уж во всяком случае, не убьют. Стоило об этом задуматься — на всякий пожарный случай.

— Я хочу показать им, что значит быть богом, Диего. Пусть они увидят, кот мой.

Ягуар открыл на шкуре шов, будто он был на липучках. Распахнув ее спереди, он должен был остановиться и снять ремень, на котором были ножи и небольшой кошель. Пояс упал на пол, и мех соскользнул вдоль тела. Золотистый загар был повсюду, даже... ну, вы меня поняли. Солнечные ванны в обнаженном виде. Как это нездорово!

Ягуар остался стоять обнаженным, а в руке у него по-прежнему был серебряный нож. Я понятия не имела, что он собирается с ним делать, но то, что он разделся, было явно не к добру. Он взял в ладони собственный пенис, и тот выскочил из меха гладкий, возбужденный, стоячий. Жрец приложил острие ножа к прозрачной кожице и провел тонкую алую линию. Резким шорохом донесся его вдох.

И эхом точно так же вдохнули мы с Олафом. Бернардо сказал: "Блин!" Ага. Вряд ли я могла так же сопереживать, как ребята, но все равно — это должно было быть больно. И только Эдуард не издал ни звука. То ли он знал заранее, то ли его вообще ничем не удивить.

— Диего! — сказала Итцпапалотль. — Покажи им, что значит быть богом.

В ее голосе послышалась угроза, как предупреждение не увиливать от своей работы. Я не очень понимала почему, поскольку Диего явно очень нравилось сосать ухо. Так почему ему не сделать и этого?

Диего встал на колени, и лицо его оказалось очень близко от предложенной крови — все, что оставалось, это дотянуться и принять ее. Но он остался на коленях, глядя на разрезанную плоть глазами, где все еще бушевал синий огонь. Стоял, пока порез не начал заживать и наконец исчез под новой кожей. Никогда я не видала оборотня, который так умел бы залечивать раны от серебра. Никогда.

Сет оглянулся через плечо, одной рукой все еще держа обнаженный член, хотя тот начал слегка опадать.

— Небесная владычица, что ты повелишь мне сделать?

— Жертвуй, — сказала она, и от одного этого слова у меня по спине пробежал холодок.

Сет снова поднес острие к коже. Без полной эрекции ему, кажется, труднее было провести точный разрез, но он смог. Кровь потекла по коже ручейками, забрызгав пальцы.

Диего остался стоять на коленях, но не тянулся к еде. Огонь из его глаз ушел, сияние покинуло кожу. По-прежнему красивый от контрастного сочетания бледной кожи, темных волос и синих глаз, он, казалось, был побежден, и руки его бессильно лежали на коленях.

Четыре женщины вышли из-за спины Итцпапалотль и, двигаясь в унисон друг другу, окружили его полукругом.

— Ты снова огорчил меня, Диего, — сказала богиня.

Он покачал головой и склонился в поклоне, закрыв глаза.

— Я весьма сожалею об этом, моя темная богиня. Я не стал бы огорчать тебя даже ради солнца и луны в руках.

Но в голосе его звучала усталость, будто он заучил реплику, но искренности в нее не вложил.

Все четыре окружившие его женщины достали из-за пояса обитые кожей палки и сняли с их концов кожаные чехлы. Из них выпали десятки тонких кожаных шнуров, как будто палки расцвели мерзкими цветами. В шнуры были вплетены серебряные шарики, сверкнувшие в свете факелов. Пресловутые "кошки о девяти хвостах", только у этих хвостов было куда побольше.

— Зачем ты опять отказываешься от чести, Диего? Зачем заставляешь нас наказывать себя?

— Я не любовник мужчин, темная моя богиня, и этого я не стану делать. Мне жаль, что огорчаю тебя своим отказом, но этого я не буду делать.

И снова тот же усталый голос, будто он говорил это уже много, очень много раз.

Было ему лет пятьсот, как и окружившим его женщинам. Неужели он уже пятьсот лет отвергает эту "честь"?

Четыре женщины не сводили глаз со своей богини, не обращая никакого внимания на вампира у своих ног. Итцпапалотль слегка кивнула. Четыре руки взметнулись, девятихвостки вспыхнули от блеска кожи и серебра, будто женщины отлично знали эту работу. Удары посыпались на Диего последовательно, справа налево, каждая плеть поочередно наносила удар. Удары сыпались так часто, что казалось, будто шумит ливень, который, однако, хлестал по чувствующей плоти. Диего били, пока не показалась кровь, и тут же все четыре женщины застыли в ожидании.

— Ты все еще отказываешься?

— Да, темная моя богиня, я отказываюсь.

— Когда ты насиловал этих женщин, давным-давно, думал ли ты, какую цену придется за это платить?

— Нет, темная моя богиня, не думал.

— Ты думал, что твой белый Христос тебя спасет?

— Да, темная моя богиня, думал.

— Ты ошибся.

Он сгорбился, спрятал голову между плеч, как черепаха, пытающаяся уйти в панцирь. Сравнение было забавным, сам жест — нет.

— Да, темная моя богиня, я ошибся.

Она кивнула еще раз, и женщины стали полосовать его так быстро, что плети слились в сплошной блестящий серебром веер. Кровь потекла ручьями по спине вампира, но он не вскрикнул, не попросил пощады.

Наверное, я как-то шевельнулась, потому что Эдуард шагнул поближе, не взял меня за руку — просто коснулся. Я посмотрела ему в глаза, и он чуть заметно качнул головой. Нет, я не стала бы рисковать жизнью нас всех ради вампира, которого вижу впервые, но все равно не по душе мне все это.

Олаф издал какой-то тихий звук. Он смотрел сияющими глазами, как ребенок на Рождество, который получил в подарок именно то, чего он хотел. Он убрал пистолет, сцепил перед собой огромные руки, так что они побледнели и чуть подрагивали. Мне это не нравилось, зато нравилось Олафу.

Я посмотрела на Эдуарда, вроде как кивнув в сторону огромного германца. Эдуард тоже слегка кивнул. У него все было схвачено, только не волновало его. Я тоже постаралась не обращать внимания. И перехватила взгляд Бернардо. Он уставился на Олафа и, похоже, был встревожен. Тут же он отвернулся и стал наблюдать за лестницей. Я бы тоже последовала его примеру, но не могла. Не то чтобы какой-нибудь мачизм, а просто — раз Эдуард терпит это зрелище, то я тоже так смогу. Хотя даже не в этом дело. Если Диего может это выдержать, то я могу смотреть. Бездействовать и никак не помогать ему, да еще и отвернуться — для меня это великая трусость. Я бы ею подавилась. На что я была больше всего способна, так это наблюдать происходящее вокруг Диего. А там поднимались и опускались женские руки, как машины, будто им неведома усталость.

Пятеро охранников держались невозмутимо, но вампир, который шел справа от Итцпапалотль, глядел, полуоткрыв рот, с таким напряжением, будто боялся пропустить хоть малейшее движение. Он был почти так же стар, как сама богиня, семьсот, если не восемьсот лет, и пятьсот лет из них он видел именно это представление и все еще ему радовался. Я в этот момент поняла, что не хотела бы иметь своим врагом кого-либо из этой комнаты. Никогда не хотела бы быть предоставлена на их милость, поскольку таковой у них и в помине не было.

Двое других латиноамериканского типа вампиров отступили к дальней стене, как можно дальше от действия. Тот, что с волосами цвета соли с перцем, уставился в землю, будто там было невесть что интересное. Оголодавший на цепи свернулся в позе эмбриона, будто стараясь исчезнуть совсем.

Женщины превратили спину Диего в кровавые ленты. У его ног натекла красная лужа. Он скорчился, подобрав под себя ноги, превратившись в сплошной комок страданий. Кровь закапала с плеч, образуя вторую лужу — перед ним. Он, хотя и скорчился прямо на полу, все же покачивался, будто вот-вот потеряет сознание и упадет. Я надеялась, что это скоро произойдет.

Наконец я все-таки шагнула вперед, и Эдуард поймал меня за руку.

— Нет, — сказал он.

— Тебе его жалко, — сказала Итцпапалотль.

— Да, — ответила я.

Диего был среди чужаков, которые пришли в наши земли. Для него мы были варварами. Нас надлежало покорять, грабить, насиловать, истреблять. Диего не считал нас людьми. Правда, Диего?

На сей раз ответа не последовало. Он еще не потерял сознание, но, говорить уже не мог.

— И ты нас не считал людьми, правда, Кристобаль?

Я не знала, кто из них Кристобаль, но раздался высокий жалобный звук. Это выл вампир на цепи. Он развернулся, и стон закончился тем же ужасным смехом, что уже слышался раньше. Смех нарастал, пока вампир, держащий конец цепи, не дернул его как следует, точно дрессировал собаку. Я поняла, что на конце цепи — строгий ошейник. Ни фига себе.

— Отвечай, Кристобаль!

Вампир отпустил цепь, чтобы оголодавший мог судорожно вздохнуть. Голос его прозвучал неожиданно интеллигентно, плавно и вполне рассудительно.

— Да, мы не считали вас за людей, моя темная богиня.

И тут с его губ снова сорвался тот же прерывистый смех, и он опять скрючился.

— Они вломились в наш храм и изнасиловали наших жриц, наших девственниц-жриц, наших монахинь. Этих четырех жриц изнасиловали двенадцать человек. Язык не поворачивается сказать, какие ужасные гнусности они совершали с ними, заставляли под угрозой смерти и пытки делать все, что вздумается этим мужчинам.

Лица женщин не изменились во время этой речи, будто говорили о ком-то другом. Они перестали хлестать вампира, просто стояли и смотрели, как он истекает кровью.

— Я нашла их в храме, где они умирали после всего, что с ними сделали. Я предложила им жизнь. Я предложила им отмщение. Я сделала их богами, и мы выловили тех чужаков, которые их насиловали, и бросили подыхать. Каждого из них мы сделали такими же, как мы, чтобы они вечно подвергались каре. Но мои соплеменницы оказались слишком сильны для них, и теперь из двенадцати человек осталось только двое.

Итцпапалотль вызывающе посмотрела на меня в ожидании ответа.

— Ты и теперь его жалеешь?

Я кивнула.

— Да. Но я знаю, что такое ненависть, а мстительность — одна из главных моих черт.

— Тогда ты понимаешь, что здесь творится справедливость.

Я открыла рот, Эдуард сильнее сжал мне руку, так что стало больно: дескать, подумай, прежде чем отвечать. Я собиралась ответить осторожно, но он этого не знал.

— Он совершил вещи ужасные и непростительные. И они должны быть отомщены.

Про себя я добавила: "Хотя пятьсот лет пыток, пожалуй, слишком". Я убивала тех, кто этого заслуживал, а все сверх моих возможностей я оставляла Богу. Не готова я была принимать решения на пятьсот лет.

Эдуард ослабил хватку и начал отпускать мою руку, когда она сказала:

Значит, ты согласна с нашей карой?

Пальцы Эдуарда снова сжались, и даже сильнее, чем раньше.

Я бросила на него злобный взгляд, прошипев себе под нос:

— Ты мне синяк оставишь!

Он отпустил меня, медленно, неохотно, но взгляд его был достаточным предупреждением. Смотри, чтобы нас из-за тебя не убили. Что ж, я постараюсь.

— Я никогда не стала бы сомневаться в решении бога.

И это было правдой. Если бы я встретила бога, то не стала бы сомневаться в его решениях. Тот факт, что я не верю ни в каких богов с маленькой буквы, к делу не относится. Это не было ложью, а в данной ситуации казалось идеальным ответом. Когда приходится сочинять на ходу, лучше все равно не получится.

Она улыбнулась и вдруг стала такой же молодой и красивой, какой она была когда-то. Это меня потрясло, пожалуй, сильнее, чем все остальное. Много чего я могла ожидать от Итцпапалотль, только не такого умения сохранять обрывки своей человеческой сути.

— Мне это очень по сердцу, — сказала она, и, кажется, искренне. Что ж, я угодила богине, заставила ее улыбнуться. Стой, сердце. Сердце, стой.

Она, наверное, подала какой-то знак, потому что порка возобновилась. Его били до тех пор, пока позвоночник не забелел там, где мясо было полностью содрано. Человек умер бы куда раньше, даже оборотень не выдержал бы, но этот вампир был так же жив, как в начале наказания. Он свернулся в шарик, уткнувшись лбом в пол, поджав руки под тело. Сознание он уже потерял, но не падал, поддерживаемый собственным весом.

Олаф еле слышно прерывисто шипел, причем все учащеннее. При других обстоятельствах я бы сказала, что он приближался к оргазму. Если сейчас так оно и было, то я не хотела об этом знать. Я старалась его не замечать — изо всех сил старалась.

Ягуар-оборотень так и стоял неподвижно, тело его обмякло, порез давно зажил. Он смотрел, как рвут на части плоть вампира. Смотрел с безразличным видом, но иногда, когда удар оказывался особенно злобным или показывалась кость, он вздрагивал и отводил глаза, будто не хотел смотреть, а отвернуться боялся.

— Хватит.

Прозвучало одно слово, и плети остановились, повисли, как увядшие цветы. Серебряные шарики стали алыми, и медленно капала кровь с концов плетей. Лица у женщин оставались бесстрастными, будто маски, а под ними — ничего человеческого или такие эмоции, которые эти маски передать не в состоянии. Будто заключенная в них чудовищность была более человеческой, чем ее человеческие оболочки.

Они гуськом отошли к небольшому каменному умывальнику в дальнем углу, по очереди обмакнули туда плети и с каким-то заботливым старанием их отжали.

Олаф дважды попытался заговорить, прокашлялся и наконец спросил:

— Вы плети смазываете седельной мазью или норковым маслом?

Женщины обернулись к нему, потом все вместе к Итцпапалотль. Она ответила за них.

— Ты говоришь так, будто в этом разбираешься.

— Не так, как они, — ответил Олаф, и чувствовалось, что он потрясен. Как виолончелист, впервые услышавший исполнение Йо-Йо Ма.

— У них было время овладеть этим искусством.

— И они применяют его только к мужчинам, которые их обидели? — спросил он.

— Не всегда, — ответила она.

— Они умеют говорить? — спросил Олаф, глядя на них, как на что-то очень драгоценное и прекрасное.

— Они дали обет молчания до тех пор, пока не простится с жизнью последний их мучитель.

Я не могла не спросить:

— Их время от времени казнят?

Нет.

Я нахмурилась, и, наверное, мой вопрос отразился у меня на лице.

— Мы не казним их. Мы только наносим им раны, и если они умирают от ран, так тому и быть. Если они выживают, то видят следующую ночь.

— Значит, Диего не получит медицинской помощи? — спросила я.

Эдуард так и не выпустил мою руку во все время пытки, будто действительно боялся, что я могу выкинуть что-нибудь самоубийственно-героическое. Он снова стиснул мне руку, и тут я на него взъелась.

— Отпусти на фиг, блин, или сейчас у нас с тобой... начнутся разногласия, Тед.

Мне не слишком приятно было смотреть, как Диего истекает кровью. Но не настолько, как следовало, — а это еще хуже. Однако помочь ему означало бы самоубийство. Он был чужак, он был вампир. Я не стану рисковать ради него нашей жизнью, и этим все сказано. А было ли время, когда я рискнула бы всеми нами, даже ради незнакомого вампира? Уже и не знаю.

— Диего переживал еще и не такое. Он из них всех самый сильный. Остальных мы перед смертью смогли сломать. Они делали все, что мы им говорили. А Диего до сих пор сопротивляется. — Она мотнула головой, будто отгоняя прочь воспоминания. — Но мы должны тебе показать, как это делается должным образом. Чолталокаль, покажи, как следует принимать жертву.

Вампир, стоявший справа от нее, шагнул вперед. Он обошел лежащего Диего брезгливо, как кучу мусора, которую кто-то должен убрать, и встал перед оборотнем, как стоял Диего, но обстоятельства переменились. Сет был тогда заведен сосанием ушей, и обнажился, твердый и готовый получать и доставлять удовольствие. Сейчас он просто стоял голый и не мог оторвать глаз от кровавого месива, в которое превратился Диего, будто боялся, что придет и его черед.

— Предлагай свою жертву, мой кот, — сказала она.

Сет оторвал взгляд от тела Диего, посмотрел на стоящего перед ним вампира.

— Моя небесная владычица, я желаю, ты знаешь это, но... но я, кажется... — Он сглотнул слюну, так что слышно было, хотя у меня еще чуть звенело в ушах. — Я, кажется...

— Предлагай свою жертву, Сет, или гнев мой обрушится на тебя.

Четыре жуткие сестры повесили плети на крючки — вроде как садомазохистский вариант семи гномов с одинаковыми инструментами. Они поплыли обратно к нам, как акулы, почуявшие в воде кровь.

Сет вроде бы знал, что они здесь. Он схватил себя двумя руками и попытался чего-то добиться, но глаза его бегали по комнате, будто искали, куда сбежать. Он старался, но ничего не получалось.

Эдуард уже не держал меня за руку. Может быть, Сет на него так подействовал, а может, решил, что на эту ночь я свои запасы терпения исчерпала.

— Ты же его напугала до полусмерти. В таком состоянии поднять эту штуку трудно.

Богиня и Чолталокаль повернулись ко мне, и у них было почти одинаковое выражение лица. Не очень-то долго я всматривалась им в глаза, но взгляд их был пронизан презрением. Как это я посмела вмешаться?

Эдуард сделал движение, чтобы снова меня взять за руку, но я остановила его:

— Не трогай меня.

Его рука опустилась, но он бросил на меня недовольный взгляд. Ладно, мне тоже сейчас многое не нравится.

— Ты предлагаешь помочь ему преодолеть страх? — спросила Итцпапалотль, всем своим видом показывая, что ничего подобного от меня не ожидает.

— Конечно, — ответила я.

Не знаю, у кого был более удивленный вид, но думаю, что у Эдуарда, хотя Бернардо у дверей мог бы наравне с ним претендовать на первое место. Олаф только наблюдал, как лиса за кроликом через большую дыру в изгороди, чтобы пролезть. Нечего уделять ему внимание. Лучше всего игнорировать. Иначе надо убить — так я решила.

Я протянула руку к ягуару. Он замешкался, глядя на меня, на стоящего перед ним вампира, и обернулся к богине. Я пошевелила пальцами:

— Давай, Сет. Не возиться же нам всю ночь.

— Иди к ней и делай, что она скажет, если ты хочешь предложить приемлемую жертву.

Он осторожно взял мою руку. В этом голом мужчине шести с лишним футов ростом что-то было от маленького ребенка. Может быть, почти панический страх в голубых по-детски глазах. Он боялся, боялся, что тоже окажется на полу, как кусок мяса для четырех плетей. Его можно понять. Если бы я не вмешалась, можно не сомневаться, что так бы и кончилось.

Но я больше не собиралась терпеть эти пытки. Во мне заговорило не моральное отвращение, а просто отвращение. Я хотела получить ответы на свои вопросы и убраться отсюда ко всем чертям. Вампиры могут жить очень долго, теоретически — вечно, а это значит, что к делу они переходят более чем лениво. Но пусть у них есть в запасе вечность, у меня ее нет.

Я отвела Сета в сторону. Проще всего было бы помочь ему рукой, но мне почему-то не хотелось. Я выбрала способ более сложный, но который мне был больше по душе — вызвать ту часть меня, которая была меткой Ричарда. Не связью с ним — она была надежно отгорожена. Я ее так хорошо пережала, что не знала, могу ли вообще по собственной воле открыть. Но часть этой связи была внутри меня. Та часть, которая узнала Сезара и которая позволяла мне дома управляться с леопардами. Подобный электрический прилив энергии действует на оборотней возбуждающе. Это я открыла случайно, а сейчас собиралась применить осознанно.

Но этот процесс не то же самое, что перебросить выключатель. Может, когда-нибудь так и будет происходить, но сейчас требовалась некоторая подготовка. Меня бесило, что это иногда возникало в неподходящие моменты, когда мне не хотелось, или же куда-то затаивалось, хотя я и была к сеансу готова, но ведь парапсихические явления такие непредсказуемые. Вот почему их трудно изучать в лабораторных условиях. Икс не всегда равен игреку.

Я положила руки себе на бедра и оглядела его с головы до ног, не зная, с чего начать. Моя жизнь была бы и легче, и сложнее, если бы я вступала в случайные связи, но не лучше или хуже — не такова моя участь.

— Можешь распустить волосы? — спросила я.

— Зачем? — спросил он с подозрением, и я его понимала.

— Слушай, я могла бы отдать тебя ее ручным палачам, но я же этого не сделала? Так что давай работай со мной.

Руки его поднялись к узлу на затылке. Он вытащил длинные заколки из волос, потом костяной гребень. Волосы медленно развернулись, будто просыпаясь, медленно соскользнули по спине. Я обошла его сзади, он стал поворачиваться, следя за мной. Я взяла его за плечо и повернула обратно.

— Я тебе больно не сделаю, Сет. И я, наверное, единственная в этой комнате, кто может так сказать.

Он продолжал смотреть перед собой, но напряжение его плеч, спины говорило, что ему это не нравится. Мне было все равно. Надо действовать порасторопнее. Как подсказывала мне интуиция, богиня не отличалась терпеливостью.

Я расправила, разбросала волосы по спине. Они были необычно разноцветные: ярко-желтые, сочно-золотые, бледные, почти белые, и все это переплеталось и переливалось, как оттенки морской воды, которые отличаются и вместе с тем образуют целое. Я провела руками по теплой густоте волос, распрямила их по спине, и они выровнялись, спустившись чуть ниже талии. Потом, захватив две горсти волос, я прижалась к ним щекой. Послышался близкий запах пота и меха, в который был одет Сет. Чуть-чуть слышался запах одеколона, сладковатый, похожий на карамельки. Разведя волосы так, чтобы видна была его кожа, я прижалась лицом к телу. От него пахло теплом, будто сейчас можно вонзить зубы во что-то свежее, прямо из печи. Я обошла вокруг, чуть касаясь руками кожи, в основном трогая водопад волос с выгоревшими на солнце прядями.

И встала перед ним, посмотрела в широко раскрытые, все еще наполовину испуганные глаза, но, когда я глянула вниз, то увидела, что чего-то уже добилась — не до конца, но чего-то.

Я не смотрела ни на вампиров, ни на Эдуарда, ни на кого — сосредоточилась только на нем. Взяла ягуара за руку, его бледно-золотистый загар рядом с моей белой кожей казался темнее. Склонившись, я поцеловала его руку, то есть даже не поцеловала, а еле-еле провела губами по коже, вверх по руке, вдыхая его аромат. Приоткрыв рот, я стала согревать кожу дыханием. Рука покрылась гусиной кожей.

Он согнул пальцы руки, которую я держала, повернул и прижал меня спиной к себе. Второй рукой он обнял меня и погрузил в свое горячее тело. Лицо Сета опустилось к моим волосам, и водопад его гривы упал передо мной теплым занавесом со сладким ароматом. Отблески факелов плясали в его золотистых волосах, превращая их в янтарную клетку, вырезанную из света. Он поцеловал меня в макушку, потом еще нежнее — в висок, в скулу, в щеку. При его росте ему пришлось нагнуться, обволакивая меня своим телом и исходящими от него импульсами. Его кожа дышала карамельным запахом одеколона, и мое тело сжалось от томной судороги. Аромат — вот где ключ. Сила брызнула теплой струёй кверху, от чего я приподнялась на цыпочки и принялась блаженно тереться об него, как кошка, понюхавшая кошачьей мяты, желая укутаться в этом аромате. Тело мое извивалось, терлось, и сила накатывала почти болезненными волнами, настолько горячая, что почти обжигала, поднимая все тело будто в невидимом потоке пара.

Одна его рука осталась у меня на талии, другой он коснулся подбородка, повернув меня лицом к себе, потом поцеловал. На секунду я напряглась, но знала по опыту, что, если вызываешь силу, ей нельзя сопротивляться, ее надо принять. Если сопротивляешься, то теряешь над ней контроль. Я ответила на поцелуй, ожидая, что сила изольется изо рта, как было с Сезаром, но этого не произошло. Поцелуй был приятен, но он вызывал всего лишь ощущение прикосновения губ. Тепло Сета сталкивалось с моим, его сила дрожащей тенью лилась по моей. Мы стояли, скрытые завесой его волос, в кольце собственных рук и под оболочкой танцующей по коже силы, которая полностью принадлежала оборотню.

Он содрогнулся и сильнее прижал меня к себе. Я и не глядя могла сказать, что он готов к жертвоприношению, но надо было все-таки посмотреть. Да, он был готов. Я осторожно высвободилась.

— Ты можешь вернуться к вампирам, Сет. Кажется, ты готов к жертве. — Я заставила себя глядеть ему в глаза.

Он наклонился и нежно поцеловал меня в лоб:

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

Мы вернулись к вампирам, держась за руки. Но не вампиры меня смущали, когда мы шли через комнату, а люди. Бернардо смотрел так, будто собирался пересмотреть мой статус как неприкосновенной Мадонны. На лице у Олафа было почти злобное выражение. Он смерил меня скорее взглядом вервольфа накануне полнолуния, а не мужчины, глазеющего на женщину. Эдуард чуть-чуть нахмурился — значит, чем-то был озабочен. Вампиры выглядели примерно так, как я и ожидала. Итцпапалотль смотрела серьезно, будто не знала раньше, что я умею вызывать силу по своей воле. Вот почему они сегодня извинялись, когда вытащили меня на сцену.

Я подвела Сета к Чолталокалю, как отец подводит невесту к жениху, а потом отошла и встала рядом с Эдуардом. Он поглядел на меня, будто попытался увидеть какую-то перемену, но не смог. Раз мне удалось смутить Эдуарда, то дело того почти стоило.

— Тебе понравилось, мой кот? — спросила богиня.

— Да, небесная владычица.

— Ты готов принести жертву?

— Да, небесная владычица.

— Тогда принеси ее.

Она посмотрела мимо него, на меня, с таким видом, будто ей не нравится то, что она видит. Ее почему-то встревожило то, что я сделала с Сетом. Может, она ждала, что я отведу его в уголок и просто рукой сделаю то, что надо, как второстепенный женский персонаж в порнофильме? Взволновало ли ее то, что я использовала не только легкий секс, но и силу? Или она видит и понимает что-то такое, чего не вижу и не понимаю я? Тут никак не узнаешь, пока не спросишь, а признаться перед Мастером вампиров в подобном невежестве — отличный путь к смерти. Так что насчет магии — никаких вопросов. Только о деле — будем надеяться, что все-таки и до этого дойдет.

Сет снова достал серебряный ножик, взял в руку собственную плоть и приставил к ней острие. Я увидела, как Бернардо отвернулся к двери. Острие вонзилось в тело, и я тоже отвернулась. Думаю, все мы отвернулись, кроме Олафа. В первый раз его это могло поразить, но сейчас он уже справился с потрясением. Льется кровь, режут плоть — такого Олаф пропустить не может.

Он смотрел, как режут плоть, но потом я уголком глаза заметила, что и он отвернулся, а значит, стоит еще раз посмотреть. Я должна была знать, на что у Олафа не хватит духу выдержать.

Вампир опустился на колени. Я, наверное, ожидала, что он просто слижет кровь, но он этого не сделал. Он присосался так же, как и Диего к уху Сета. Он почти до последнего дюйма втянул Сета в себя. Ягуар закрыл глаза, и лицо его было сосредоточенным.

Я снова отвернулась и встретилась взглядом с мертвыми глазами четырех поверженных монахинь.

В эти пустые и злобные лица смотреть было даже труднее, чем на обрабатывающего кого-то вампира. Я повернулась к ним спиной в буквальном смысле и увидела, что так же поступил Олаф. Он обнял себя руками и никуда не смотрел. От неудобной позы по нему проходила какая-то волнообразная судорога. До него все же доносились звуки. Мне хотелось, чтобы стоявший у меня в ушах звон стал хотя бы поглуше.

Тихие сосущие звуки, хлюпающее чмоканье плоти, резкие вдохи — наверное, Сета. После нескольких быстрых вздохов он заговорил:

— Умоляю, небесная владычица, я боюсь потерять контроль.

— Наказание тебе известно, — ответила она. — Я уверена, что оно достаточный стимул владеть собой.

Я глянула назад и увидела, что Сет таращится через плечо на четырех женщин в углу. Когда он повернулся, на лице его был страх. Вампир все еще жрал, сосал, двигая горлом. Конечно, рана уже должна была закрыться, если только не нанесли еще одну, когда я смущалась и не смотрела.

Сет всадил ногти себе в ладони. Кожа побледнела на пальцах. Он дышал все быстрее, голову откинул назад, и тут вампир оторвался от него, оставив его стоячим и нетронутым.

— Рана закрылась.

Чолталокаль встал и отошел к госпоже. Как только освободилось место, Сет рухнул на колени, медленно разжав руки, будто это было больно. Кровавые полумесяцы остались на ладони, но это помогло. Чем угодно надо было отвлечься, чтобы не попасть в когти ручных ведьм богини.

— Я предлагаю гостеприимство тебе и твоим друзьям. Можешь взять Сета, если хочешь, и закончить с ним то, что так нужно его телу, судя по его виду.

Я вдруг поняла, что она имеет в виду под гостеприимством. Я почему-то не думала, что в ацтекской культуре такое было, хотя, если я правильно помню, ацтеки вроде посылали Кортесу не только еду и золото, но и женщин для его людей. Может, и здесь такие же порядки. Только я не хотела с этим иметь дело.

— Приближается рассвет. Я чувствую, как он давит на темноту, и эта тяжесть готова разорвать ночь.

Она чуть повернула голову и вроде бы то ли задумалась, то ли пыталась ощутить ночь, ветер либо что-то еще.

— Да, — сказала она. — Я тоже чувствую.

— Тогда не сочтите за оскорбление, но нельзя ли нам сегодня отложить гостеприимство и поговорить об убийствах?

— Только если ты дашь мне слово, что ты придешь и воспользуешься нашим гостеприимством до возвращения в Сент-Луис.

Я глянула на Эдуарда, он пожал плечами. Значит, решать мне.

— Я не согласна заниматься сексом с твоими подданными, но я согласна нанести визит.

— Тебе понравился Сет. Я бы предложила тебе и Сезара, ведь твоя сила, кажется, полюбила его даже больше, но он не приносит жертвы и не участвует в гостеприимстве. За это он расплачивается тем, что дважды в месяц позволяет нам подводить его так близко к смерти.

— Ты хочешь сказать, что, раз он позволяет вам почти вырывать у него сердце дважды в месяц, вы освобождаете его от жертвы и прочего?

— Именно так.

Это улучшило мое мнение о старине Сезаре. Я видела представление на сцене, а теперь познакомилась и с фрагментом из закулисной жизни, и, признаться, трудно было бы решить, что хуже. То ли подставлять грудь под нож, чтобы касались твоего еще бьющегося сердца, или давать вампиру сосать кровь из интимных мест и насильно предаваться сексу с кем попало. Конечно, прикинув, я бы предпочла, чтобы мне вспарывали грудь — если буду точно знать, что каждый раз все полностью заживет.

— Не в том дело, что Сет недостаточно красив. Наверняка с ним быть — это наслаждение, но я не вступаю в случайные связи. Все равно спасибо за заботу. Я знаю, что полиция с тобой говорила.

— Они сюда приходили. Вряд ли им удалось узнать от меня хоть что-нибудь полезное.

— Может быть, они задавали не те вопросы?

— А какие вопросы надо задавать?

Я надумала пойти на такое, чего полиция вовсе не одобрила бы. Я собиралась рассказать тем монстрам, которых в какой-то момент подозревали в совершении убийства, детали преступления. Но если ей не раскрыть подробностей, как она сможет узнать почерк какого-нибудь ацтекского пугала? Я знаю, что копы говорили очень общие фразы, от которых никакой пользы. Я понимала, почему они так поступили: как только я выложу Итцпапалотль детали, ее больше нельзя будет подловить на допросе, потому что благодаря мне она получит секретную информацию.

Но в отличие от полиции я знала, что никогда на допросе от нее не добьются правды. Она из тех вампиров, что может сидеть в темной комнате, любоваться переливами цветов у себя под веками и тем самым оставаться довольной. Они могли бы только пригрозить ей смертной казнью, но если за убийствами стоит она сама, то смертная казнь ей и так гарантирована. Ущербность быстрой и верной кары заключается также и в том, что она очень сильно ограничивает шансы поторговаться на допросах. Если обвиняемый знает, что ему все равно светит вышка, то договариваться с ним трудно.

— Могли бы мы немного очистить комнату?

— Что ты имеешь в виду?

— Нельзя ли уменьшить число твоих подданных здесь? Я собираюсь поделиться с тобой конфиденциальными сведениями полиции и не хочу, чтобы они просочились наружу.

— Все, что ты скажешь в этих стенах, за их пределы не выйдет. Никто никому ничего не скажет. Это я могу тебе обещать.

Она была очень в этом уверена. И действительно, почему бы и нет? Все ее подданные тряслись перед ней от страха. Если то, что произошло с Диего, было обычным делом, то представить себе трудно, что такое выдающееся наказание. Если она велит, чтобы тайну сохранили, ее сохранят.

Эдуард подступил ближе и понизил голос, хотя не старался шептать.

— Ты твердо решила?

— Твердо, Эдуард. Без достаточной информации она не сможет нам помочь.

Мы переглянулись долгим взглядом, и он слегка кивнул. Я повернулась к ожидающей Итцпапалотль.

— О'кей. — И я рассказала ей о выживших и об убитых.

Не знаю, чего я ожидала. Может быть, какого-то оживления от нее или что-то вроде "ага", и дальше она скажет, что узнает почерк. Но было только серьезное внимание, правильные вопросы в нужных местах, проблески очень мощного ума за всем этим выпендрежем. Не будь она сумасшедшей садисткой с манией величия и самозваной богиней, с ней было бы приятно иметь дело.

— Кожи мужчин ценятся у Ксипе Тотеков и Тлацолтеотлей. Жрецы сдирают кожу с жертвы и носят ее как одежду. Сердце для богов имеет много применений. Даже плоть используется, по крайней мере частично. Иногда внутренности жертвы содержат что-нибудь необычное, и это считается знамением. Поэтому иногда органы на время сохраняют и изучают, но это бывает редко.

— Ты можешь предположить, зачем вырезали языки?

— Чтобы не выдали тайну, которую видели.

Она это сказала как нечто само собой разумеющееся. Очевидно, это имело ритуальный смысл.

— А зачем срезать веки?

— Чтобы не могли больше не видеть правды, пусть даже не сумеют ее высказать. Но я не знаю, потому ли с ними проделывали все эти мерзости.

— Зачем надо было уничтожать наружные половые признаки?

— Не поняла? — переспросила она и запахнула вокруг себя плащ, как от холода. Мы говорили достаточно долго, и мне пришлось напомнить себе, что не надо смотреть ей в глаза.

— Половые органы у мужчин, груди у женщин.

Она поежилась, и я поняла то, чего до сих пор не заметила. Итцпапалотль, богиня обсидианового клинка, боялась.

— Похоже на то, что делали испанцы с нашим народом.

— Но снятие кожи и извлечение органов — это больше в духе ацтеков, чем европейцев?

Она кивнула:

— Да. Но наши жертвы были посланцами к богам. Мы причиняли боль лишь в священных целях, не из жестокости или каприза. Всякая кровь была священной. Если ты умирал в руках жреца, ты знал, что это для великой цели. В буквальном смысле: твоя смерть способствовала выпадению дождя, росту маиса, восходу солнца. И я не знаю ни одного бога, который мог бы снимать с людей кожу и оставлять их живыми. Смерть необходима, чтобы посланец достиг богов. Смерть — часть почитания божества. Испанцы научили нас убивать ради убийства. Не ради священной истины, а ради бойни. — Она посмотрела мимо меня на четырех женщин, которые терпеливо ждали, чтобы она их заметила, дала бы им указания. — Мы хорошо усвоили урок, но я бы предпочла остаться в мире, где этого не было.

По лицу Итцпапалотль я видела: она еще помнит о собственных лишениях, а также потерях вампиров, когда те решили стать такими же жестокими, как их враги.

— Испанцы столько убили наших людей по дороге в Акачинанго, что завязывали себе носы, спасаясь от вони гниющих тел.

Она глянула на меня, и ненависть в ее взгляде обожгла мне кожу. В течение пятисот лет она все еще помнила зло. Нельзя не восхититься такой способностью ненавидеть. Я думала, будто знаю, что такое злопамятность, но сейчас поняла, что ошибалась. Во мне еще сохранилось чувство прощения. На лице Итцпапалотль была написана только ненависть. Ею владел гнев на то, что произошло больше пятисот лет назад. Она пять веков подряд продолжает наказывать виновных в одном и том же преступлении. Такой психотип производил впечатление.

Мало что нового мне удалось узнать здесь об убийствах. И знание в основном было отрицательным. Она, природный ацтек, не признала в этих убийствах участия какого-нибудь бога или культа ацтекского пантеона. Полезное было сведение, чтобы сократить список. Полицейская работа главным образом заключается в негативной информации. Выясни, чего ты не знаешь, тогда, может быть, поймешь, что ты знаешь. Я ничего положительного об этих убийствах не знала, но одно поняла твердо по возмущенным интонациям в ее голосе: эти мерзости старше, чем сама страна, где мы находились. Ни за что на свете я бы не хотела, чтобы эта женщина разозлилась на меня. Мне случалось говорить людям, что даже в аду их будет преследовать моя месть, но я все же этого не подразумевала. Такие слова в устах Итцпапалотль могли бы прозвучать в самом буквальном смысле.

 

 

Глава 27

Все еще было темно, когда Эдуард повез нас домой. Действительно, ночь выдалась мрачная, вампиры еще бродили, но в воздухе чувствовалось приближение рассвета. Если поспешим, то еще успеем лечь спать до восхода. Никому из нас неохота было сейчас развлекаться. В машине стояла тишина, которую никто не хотел нарушать.

Оставив позади клуб, мы выехали к холмам по дороге, ведущей к Санта-Фе. Холодное свечение звезд мерцало на черном шелке небосвода. Всевышняя безбрежность превосходила саму жизнь, объемля водные пространства и пустыни.

В темноте раздался голос Олафа, тихий и вкрадчиво-доверительный, как обычно звучат слова в ночном автомобиле.

— Как ты думаешь, если бы мы приняли их гостеприимство, я бы мог получить вампира, которого они пороли?

Я приподняла бровь:

— В каком смысле — получить?

— Получить и делать с ним все, что я захочу.

— И что бы ты с ним делал, если бы получил? — спросил Бернардо.

— Тебе этого знать не надо, а мне не хочется слышать, — ответил Эдуард. Голос его звучал устало.

— А я думал, ты любишь женщин, Олаф, — сказал Бернардо. Честное слово, это он сказал, а не я.

— Для секса — да, но здесь было столько крови... жалко, если бы она пропала.

Олаф говорил задумчиво.

Я повернулась на сиденье и попыталась рассмотреть в темноте его лицо.

— Так не только женщинам надо тебя остерегаться? Достаточно кровоточить, чтобы ты завелся?

— Анита, не лезь к нему. Оставь его, на хрен, в покое.

Я повернулась к Эдуарду. Он редко ругался, и редко у него был такой усталый и почти подавленный голос.

— Ладно. То есть конечно.

Эдуард глянул в зеркало заднего вида. На много миль в обе стороны ни одной машины не было — наверное, он смотрел на Олафа. И смотрел долго. Думаю, они оба разглядывали друг друга.

Наконец он мигнул и снова сосредоточился на дороге, но вид у него был не слишком довольный.

— Чего ты мне не сказал?

— Нам, — поправил меня Бернардо. — Чего он нам не сказал.

— Ладно, так что ты нам не сказал?

— Это не моя тайна, — ответил Эдуард и больше ничего добавлять не стал. У них с Олафом была общая тайна, и делиться ею они не собирались.

Остаток поездки прошел в молчании. Небо было все таким же черным, но уже начинало бледнеть, и звезды потускнели. Рассвет уже забрезжил, когда мы вошли в дом. Я так устала, что в глазах жгло. Но Эдуард взял меня под руку, отвел в коридорчик поодаль от спален и сказал, понизив голос:

— Будь с Олафом как можно осторожнее.

— Он большой и плохой. Я поняла.

Эдуард отпустил мою руку и покачал головой:

— Боюсь, что ты не поняла.

— Послушай, я знаю, что он — убежденный насильник. Я видела, как он сегодня смотрел на Даллас, и видела его реакцию на кровь и мучения. Не знаю, о чем ты умалчиваешь, но знаю, что Олаф меня изуродует, если представится случай. Уж это точно.

— Ты его боишься?

Я вдохнула, выдохнула.

— Да, я его боюсь.

— Это хорошо, — сказал Эдуард. Поколебавшись, он добавил: — Ты подходишь под его профиль жертв.

— Извини?

— Его излюбленные жертвы — миниатюрные женщины, обычно белые, но всегда с длинными темными волосами. Я тебе говорил, что никогда бы не привлек его к этому делу, если бы знал, что ты тоже будешь участвовать. Это не только потому, что ты женщина. Ты еще и его идеал жертвы.

Я уставилась на него, разинув рот, потом закрыла варежку и попыталась как-то ему ответить.

— Спасибо, что сообщил, Эдуард. Черт, но ты должен был меня предупредить!

— Я надеялся, что он сможет с собой совладать, но сегодня я его видел. И боюсь, как бы он не сорвался. Я только не хочу, чтобы ты оказалась у него на дороге, когда это случится.

— Отправь его туда, откуда он приехал, Эдуард. Если он создает лишние проблемы, то обойдемся без него.

Эдуард покачал головой:

— Нет, у него есть специальность, идеальная для этого случая.

— И это?.. — спросила я.

Эдуард чуть улыбнулся:

— Иди спать, Анита. Уже рассвет.

— Еще нет, — возразила я. — Почти, но не совсем.

Он посмотрел на меня внимательно:

— Ты действительно ощущаешь восход вслепую?

— Ага.

Пристальным взглядом он будто пытался прочесть мои мысли. Впервые я ощутила, что Эдуард, быть может — только быть может, — так же озадачен мной, как иногда я им. Он проводил меня до моей двери, как галантнейший кавалер.

Очень я была рада, что подготовила комнату перед уходом. Если кто-нибудь влезет в окно, то сшибет кукол или наступит на зеркало с оленьими рогами. Перед дверью будут стоять чемодан и стул. Комната настолько защищена, насколько это возможно.

Я разделась, положив на кровать ножи и пистолеты — потом решу, что из них оставлю при себе на ночь. Из сумки я извлекла мужскую футболку, доходящую мне до колен. Я стала возить с собой в сумке смену одежды, дневной и ночной, вместе с туалетными принадлежностями, после того как однажды авиакомпания потеряла мой багаж. И еще я вытащила из сумки игрушечного пингвина Зигмунда. Раньше я спала с ним только иногда, но последнее время он стал моим неразлучным компаньоном под простынями. Должна же девушка кого-то прижать к себе ночью.

У меня был еще один постоянный спутник — браунинг. Дома он оставался в кобуре, которую я закрепляла на спинке кровати в изголовье. Здесь я сунула его под подушку, проверив, что он на предохранителе. Всегда немного нервничаю, кладя под подушку заряженный пистолет. Это не слишком безопасно, но гораздо надежнее, чем оказаться безоружной, если в дверь войдет Олаф.

Ножей я привезла с собой четыре. Один я сунула между матрацами, "файрстар" отправился обратно в чемодан. Мне хотелось взять что-то посерьезнее пистолета. Был у меня с собой обрез ружья и "мини-узи". Обычно я беру с собой больше серьезных стволов, но я знала, что у Эдуарда есть стволы побольше и получше и он со мной поделится. В конце концов я остановилась на "мини-узи" с модифицированной обоймой на тридцать патронов, которой хватило бы, чтобы разрезать пополам вампира. Это был подарок Эдуарда, так что патроны наверняка запрещенные законом, но ведь и сам автомат тоже. Сначала мне даже почти неловко было его носить, но в августе прошлого года он пригодился мне на практике. Я наставила ствол на вампира, спустила курок и разрезала его пополам. Похоже было на то, будто его разорвали чьи-то гигантские руки. Торс медленно сполз в сторону, а то, что осталось, рухнуло на колени. У меня все еще стоит перед глазами эта картина, как в замедленной съемке. Не ужас и не раскаяние меня мучили, просто оживали воспоминания. Вампир прибыл с сотней своих друзей разделаться с нами. Я постаралась убить одного из них как можно более жестоко, чтобы остальные отстали. Это не помогло, но только потому, что вампиры больше боялись своего Принца города, чем меня.

Может, "узи" для человека слишком сильное оружие, но если случится так, что я разряжу браунинг в грудь Олафа и он не свалится, то мне нужна гарантия, что он до меня не доберется. Я его разрежу пополам и посмотрю, будут ли куски ползти.

 

 

Глава 28

Только после пяти я наконец закрыла глаза. Сон затянул и уволок меня в черный глубокий водоворот — прямо в сновидение.

Вокруг меня было темно. Повсюду стояли косые деревца, но мертвые. Все они были мертвые — я ощущала это.

Что-то затрещало, справа — что-то большое, прущее сквозь деревья, и повеяло ужасом. Я побежала, вскинув руки, чтобы прикрыть лицо от сухих сучьев, зацепилась ногой за корень и растянулась. Руку пронзило острой болью. Шла кровь. Она лилась вниз по руке, но я не могла найти рану.

Эта тварь приближалась. Я слышала, как от выстрелов ломаются сухие ветви. Она не отступала, она преследовала меня. Я побежала и бежала, бежала, а мертвые деревья тянулись во все стороны, и спасения не было.

Типичный сон погони, подумала я и в этот самый момент поняла, что я во сне, и тогда сон преобразился в новый сон. Ричард стоял, завернутый в одну простыню, и протягивал мне загорелую мускулистую руку. Я подалась к нему навстречу, и наши пальцы сплелись, его губ коснулась улыбка, и сон разлетелся. Я проснулась.

Я проснулась и замигала от солнечного пятна, упавшего на кровать. Но разбудил меня не свет — кто-то легонько стучал в мою дверь.

— Эдуард велел вставать.

Я не сразу узнала голос Бернардо. И без Фрейда понятно значение последнего сна — Ричард в простыне. Надо мне быть поосторожнее с Бернардо. Стыдно, но это так.

Я села в кровати и крикнула в сторону двери:

— Который час?

— Уже десять.

— Ладно, иду.

Но что-то я не расслышала удаляющихся шагов. Либо дверь надежнее, чем кажется, либо Бернардо движется тихо. Если бы здесь был только Эдуард, я бы натянула джинсы и просторную футболку и пошла бы пить кофе. Но в доме был народ, и все мужчины.

Я сумела проникнуть в ванную и одеться, никого в коридоре не встретив. Оделась я в темно-синие джинсы, синюю тенниску, белые носки и мои любимые черные кроссовки. Обычно я не беру пистолетов, пока не выхожу в большой страшный мир, но в доме Эдуарда большой страшный мир жил в соседней комнате, и потому я сунула "файрстар" во внутреннюю кобуру штанов под правой рукой. Причесанная, умытая и вооруженная, я пошла на запах бекона.

В маленькой, тесной и белой кухне все приборы были черные, и контраст, пожалуй, ощущался слишком резко, особенно при первом утреннем впечатлении. А на белом деревянном столике стоял еще один букет полевых цветов. Снова Донна постаралась, но, честно говоря, тут я была с ней согласна. Хоть как-то нужно было создать уют на кухне.

Во всяком случае, присутствие двоих мужчин за столом не придавало комфорта обстановке. Олаф побрился так, что от всего волосяного покрова оставил одну только черную линию бровей. Вырядился он в черную майку и черные брюки. Туфель не было видно, но я могла поспорить, что они цветовой гаммы не нарушают. Еще он прихватил с собой черную наплечную кобуру с большим автоматическим пистолетом какой-то системы — я не узнала марку — и нож с черной рукоятью в черных ножнах под левой рукой.

Наплечная кобура колется, если надевать ее поверх майки, ну и пусть — не мои проблемы.

Бернардо был одет в белую футболку с короткими рукавами и черные джинсы. Верхний слой волос он стянул с боков на макушку под большой пестрый берет. Вся остальная часть черной шевелюры спадала на плечи и резко оттеняла на фоне белой рубашки. Сзади на правом бедре у него висела десятимиллиметровая "беретта". Ножа я на нем не видела, но он точно был.

Эдуард стоял у плиты, раскладывая омлет со сковородки на две тарелки. Он тоже был в черных джинсах и ковбойских сапогах, в такой же белой рубашке, как и вчера.

— Ух ты, ребята, мне что, идти переодеваться?

Они все посмотрели на меня, даже Олаф.

— Вполне приличная на тебе одежда, — ответил Эдуард.

Он отнес тарелки к столу и поставил перед пустыми стульями. В центре стола, возле цветов, стояла тарелка с беконом.

— Но несоответствующая, — сказала я.

Эдуард и Бернардо улыбнулись, Олаф — нет. Вот удивительно-то.

— Вы все вроде как в униформе.

— Пожалуй, — сказал Эдуард и сел на один из свободных стульев. Я заняла второй.

— Надо было меня предупредить насчет формы одежды.

— Мы не нарочно так оделись, — сказал Бернардо.

Я кивнула:

— И потому так забавно и вышло.

— Я не пойду переодеваться, — заявил Олаф.

— Никто и не предлагал, — ответила я. — Я просто поделилась своими впечатлениями. — В яичнице были какие-то зеленые и красные кусочки. — А это что такое?

— Зеленый перец, чили и кубики ветчины, — ответил Эдуард.

— Господи, Эдуард, зачем?

Я люблю яйца в таком виде, как их создал Бог, — без ничего.

Повернув омлет вилкой, я потянулась за беконом. Половина его была еле обжарена, другая половина — до хруста. Я взяла зажаренный кусок.

И у Олафа на тарелке бекон был с корочкой. Ну-ну.

Я произнесла над едой молитву. Эдуард продолжал есть, но остальные замялись, чувствуя себя неуютно с полным ртом. Всегда забавно произносить молитву в компании людей, которые этого не делают. Такое сконфуженное молчание и лихорадочная мысль: то ли жевать, то ли перестать. Я договорила слова молитвы и взяла кусок бекона. Вкусно.

— Каков план игры на сегодня? — спросила я.

— Вы еще дела не дочитали, — сказал Эдуард.

Бернардо застонал.

— Я думаю, это напрасная трата времени, — сказал Олаф. — Мы их прочли. Не верю, что она найдет что-нибудь новое.

— Она уже нашла, — ответил Эдуард.

Олаф повернулся к нему, задержав вилку с беконом на полпути ко рту:

— Ты о чем?

Эдуард рассказал.

— Это пустяк, — заявил Олаф.

— Это больше, чем ты сделал, — спокойно ответил Эдуард.

— Если я такая обуза в этой работе, то, может, мне уехать?

— Если не сработаешься с Анитой, то, наверное, придется.

Олаф уставился на него.

— Ты предпочитаешь для поддержки ее, а не меня? — удивленно спросил он.

— Да.

— Я ее могу сломать о колено, — произнес Олаф.

Удивление сменялось гневом. Боюсь, что у Олафа почти все эмоции переходят в гнев.

— Может быть, — согласился Эдуард. — Но не думаю, что она тебе предоставит шанс.

Я подняла руку:

— Эдуард, не превращай это в состязание.

Олаф неторопливо повернулся ко мне и медленно и очень отчетливо произнес:

— Я с бабами не состязаюсь.

— Боишься проиграть? — спросила я и тут же пожалела. Минута удовлетворения не стоила выражения на его лице, когда он поднялся со стула. Я пригнулась к столу и вытащила "файрстар", направив его под столом в сторону Олафа.

Он стоял, нависая надо мной, как древесный ствол из мышц.

— Эдуард все утро рассказывал мне о тебе. Пытался убедить, что тебя стоит слушать. — Он мотнул головой. — Ты ведьма, а я нет. Тварь, за которой мы охотимся, может обладать магией, и нам нужен твой опыт. Пусть это все и правда, но терпеть от тебя оскорблений я не стану.

— Ты прав, — сказала я. — Прошу прощения. Это была глупая шутка.

Он заморгал:

— Ты извиняешься?

— Да. В тех редких, редчайших случаях, когда я не права, я могу извиниться.

Эдуард пристально глядел на меня через стол.

— В чем дело? — спросила я.

Он только покачал головой:

— Ни в чем.

— Ненависть Олафа к женщинам ослабляет его, а я стараюсь не смеяться над слабостями других людей.

Эдуард закрыл глаза и покачал головой:

— Никак ты не можешь оставить это без ответа.

— Я не инвалид! — вспыхнул Олаф.

— Твоя бессознательная и непримиримая ненависть ослепляет тебя, когда дело касается причины ненависти. Копы вышибли меня с осмотра места преступления, потому что вчерашний главный коп оказался христианским правым экстремистом и счел меня дьявольским отродьем. Он предпочитает, чтобы больше погибло людей, чем воспользоваться моей помощью в раскрытии дела и обойтись меньшими жертвами. Его ненависть ко мне берет верх над желанием расправиться с монстрами.

Олаф все еще стоял, но напряжение в нем ослабло. Вроде бы он действительно меня слушал.

— У тебя ненависть к женщинам сильнее желания поймать монстра?

Он посмотрел на меня, и впервые его взгляд не был злобен. Он был задумчив.

— Эдуард позвал меня, потому что я в своем деле лучший. И я никогда не бросал работы, пока дичь не была убита.

— А если нужен мой опыт в противоестественном, чтобы убить этого монстра, ты сможешь с этим смириться?

— Мне это не нравится.

— Это я знаю, но я спросила не о том. Можешь ли ты согласиться с тем, что мои знания помогут тебе убить монстра? Можешь принять мою помощь, если так будет лучше для дела?

— Не знаю, — ответил он.

По крайней мере он был честен, даже рассудителен. Начало положено.

— Вопрос в том, Олаф, что тебе дороже: успешное убийство дичи — или ненависть к женщинам?

Слышно было, как застыли Эдуард и Бернардо. Комната будто затаила дыхание.

— Дороже всего — убить.

Я кивнула.

— Отлично. И спасибо.

Он покачал головой:

— Если я принимаю твою помощь, это еще не значит, что я считаю, будто ты мне ровня.

— Вполне согласна.

Кто-то пнул меня ногой под столом. Наверное, Эдуард. Но мы с Олафом кивнули друг другу, правда, без улыбок, но заключив перемирие. Если он сможет справиться со своей ненавистью, а я — со своими приколами, перемирие может продлиться достаточно долго, чтобы мы раскрыли дело. Я сумела вложить "файрстар" в кобуру незаметно для Олафа, что подтвердило невысокое мнение о нем. Эдуард заметил, и Бернардо, по-моему, тоже. Так какая же у него специальность? Что толку в нем, если он не знает, где находятся пистолеты?

 

 

Глава 29

После завтрака мы снова вернулись в столовую. Бернардо вызвался мыть посуду — видно, искал любой повод увильнуть от бумажной работы. Хотя я начинала подумывать, не был ли и Бернардо так сильно испуган этими увечьями, как Эдуард. Даже монстры боялись этой твари.

Вчера вечером я собиралась повременить пока с чтением отчетов патологоанатомов, но сейчас, при свете дня, призналась себе, что просто струсила. Читать об этом было не так страшно, как все видеть, и мне очень не хотелось браться за фотографии, я их боялась, и как только я себе в этом призналась, то определила для себя эту работу как первоочередную.

Эдуард предложил мне развесить все фотографии по стенам столовой.

— И продырявить булавками твои чистенькие стены?

— Какое варварство! — возмутился Эдуард. — Нет, мы пластилином прилепим.

Он достал желтый прямоугольник, отломил кусок и протянул Олафу и мне.

Я зажала пластилин между пальцами, свернув в шарик. Это вызвало у меня улыбку.

— С начальной школы не видела пластилина.

Следующий час мы втроем лепили фотографии на стены. Возня с пластилином напомнила мне четвертый класс и как мы помогали мисс Купер лепить на стену рождественские картинки.

Мы развешивали таким образом веселых Санта Клаусов, большие карамельные трости и яркие шары. Сейчас я развешивала расчлененные тела, лица со снятой кожей крупным планом, снимки комнат, набитых фрагментами тел. Когда мы закрыли одну стену, я уже была несколько угнетена. Наконец фотографии заняли почти все пустое пространство на стенах.

Встав посреди комнаты, я оглядела стены.

— Боже мой!

— Что, слишком сурово? — спросил Олаф.

— Отвали, Олаф.

Он что-то начал говорить, но Эдуард произнес:

— Олаф.

Поразительно, сколько зловещего смысла он смог вложить в одно короткое слово.

Олаф задумался на секунду и решил не напирать. Либо он умнел на глазах, либо и он боялся Эдуарда. Угадайте, что казалось мне вероятнее?

Мы группировали фотографии по местам преступлений. Здесь я впервые глянула на растерзанные тела.

Доктор Эванс их описал как разрезанные острым предметом неизвестной природы, а в дальнейшем разорванные в суставах руками. Но его формулировки бледнели перед реальным положением дел.

Сперва я разглядела только кровь и куски. Даже зная, на что я смотрю, я не могла сосредоточиться — разум отказывался воспринимать. Эффект был такой же, как при рассматривании стереоскопической картинки, когда видишь только цвета и точки, а потом вдруг весь предмет. А потом уже не можешь не видеть. И мой разум пытался пощадить меня, просто не позволяя сложиться целостному изображению. Мой разум меня защищал, а он это делает, только когда дело слишком плохо.

Если я прямо сейчас уйду, пока зрение не различает всей картины, я Как-то отгорожусь от этого ужаса. Я могла бы повернуться и уйти. Хватит. Еще одного кошмара мой мозг не выдержит. Так, наверное, можно сохранить здравый рассудок, но спасется ли следующая семья, на которую эта тварь наложит лапы или что там у нее есть? А прекратятся ли увечья и смерти? Поэтому я осталась, заставляя себя разглядывать первую фотографию, ожидая, пока увижу на ней четкое изображение.

Кровь была ярче, чем в кино, — вишневая. Полиция с фотографом приехали раньше, чем кровь начала высыхать.

Я спросила, не оборачиваясь:

— Почему полиция так быстро нашла тела? Кровь еще свежая.

— Родители мужа должны были заехать к ним и позавтракать перед работой, — ответил Эдуард.

Мне пришлось отвернуться от фотографии, опустить глаза.

— Ты хочешь сказать, что родители его нашли в таком виде?

— Хуже, — ответил он.

— Что еще может быть хуже?

— Жена сказала лучшей подруге, что она беременна. За завтраком они собирались сказать родителям, что им предстоит стать дедушкой и бабушкой.

Ковер поплыл у меня перед глазами, будто я смотрела сквозь воду. Нащупав позади себя стул, я медленно на него опустилась, потом нагнулась, упираясь лбом в колени, и стала очень осторожно дышать.

— Что с тобой? — спросил Эдуард.

Я мотнула головой, не поднимаясь. Ждала, что Олаф отпустит язвительное замечание, но он промолчал. Либо Эдуард его предупредил, либо он тоже был потрясен ужасом.

Когда я уже была уверена, что меня не стошнит и я не потеряю сознание, я сказала, не поднимая по-прежнему головы:

— Когда родители приехали к дому? В котором часу?

Послышался шорох бумаги:

— В шесть тридцать.

Я повернула голову, прижалась щекой к колену. Очень уютное ощущение.

— А когда взошло солнце?

— Не знаю, — ответил Эдуард.

— Выясни. — Черт, до чего красив этот ковер на полу!

Медленно, стараясь дышать так же ровно, я выпрямилась. Комната не плыла. Отлично.

— Будущие дед с бабкой приехали в шесть тридцать. Допустим, десять минут они приходили в себя, пока вызвали полицию. Первой приехала дорожно-патрульная служба. От тридцати минут до часа прошло до прибытия фотографа, и все равно кровь еще свежая. Даже не потускнела, не говоря уже, что не стала темнеть.

— Родители чуть не наступили на нее, — сказал Эдуард.

— Ага.

— А какое это все имеет значение? — спросил Олаф.

— Если рассвет около шести тридцати, то эта тварь может передвигаться при дневном свете или у нее нора близко к месту убийства. Если это время не близко к рассвету, то, может быть, она ограничена темнотой.

Эдуард глядел на меня с улыбкой гордого родителя.

— Даже сунув голову меж колен, ты думаешь о деле.

— Но что это нам дает, — спросил снова Олаф, — если эта тварь ограничена светом или темнотой?

Я подняла на него глаза. Он навис надо мной, но я продолжала сидеть. Не очень круто будет, если я встану и упаду.

— Если она движется только в темноте, то это может помочь нам сообразить, какой она породы. Мало есть противоестественных созданий, строго ограниченных темным временем. Это поможет сократить список.

— А если у нее нора возле места убийства, — пояснил Эдуард, — могут найтись следы.

— Ага, — кивнула я.

— Полиция обтопала там каждый дюйм местности, — сказал Олаф. — И ты хочешь сказать, что найдешь что-то, чего они не заметили?

Все-таки самоуверенность так и выпирает из него.

— Полиция, особенно при первом убийстве, искала человека. При поиске человека и монстра обращаешь внимание на разные вещи. — Я улыбнулась. — К тому же если мы не собираемся искать то, чего полиция не нашла, то нам тут делать нечего. Эдуард бы нас не позвал, и полиция не поделилась бы с ним информацией.

Олаф нахмурился.

— Никогда не видел, чтобы ты так улыбался, Эдуард, если не притворяешься Тедом. Ты как учитель, который гордится хорошим ответом ученика.

— Скорее как Франкенштейн со своим чудовищем, — заметила я.

Эдуард подумал секунду, потом кивнул и улыбнулся, довольный сам собой.

— А что, сравнение хорошее.

Олаф насупился на нас обоих.

— Ты же не создавал ее, Эдуард.

— Нет, — сказала я. — Но он помог мне стать такой, какая я есть.

Мы с Эдуардом переглянулись и оба перестали улыбаться, стали серьезными.

— И я должен за это принести извинения?

— А ты чувствуешь, что должен?

— Нет, — сказал он.

— Тогда не надо. Я жива, Эдуард, и я здесь.

Я встала и не покачнулась ни капли. Жизнь налаживается.

— Давайте выясним, происходили ли убийства при дневном свете. Когда я все это просмотрю, поедем знакомиться с местами преступления. — Я обернулась на Эдуарда. — Если ты согласен, конечно. Ты здесь командуешь.

Он кивнул:

— Нормально. Но чтобы Тед продолжал работать с полицией Санта-Фе, надо включить ее в осмотр места преступления.

— Ага, — согласилась я. — Копы не любят, когда штатские лезут на место преступления. Сразу становятся сердитыми.

— Тем более что ты в Альбукерке уже персона нон грата, — сказал Эдуард. — Надо все-таки, чтобы кто-то из полиции согласился бы с тобой разговаривать.

— Меня это действительно бесит. Я изолирована от самого свежего места преступления, от последних следов. Это уже связывает мне руки, хуже не бывает.

— Но ты тоже не знаешь, что это? — спросил Эдуард.

Я покачала головой и вздохнула:

— Ни малейшего понятия.

Олаф даже не произнес "я же тебе говорил" — благослови Господь его шовинистскую душу.

Я стала снова разглядывать фотографии, и вдруг я это увидела. Осторожно выдохнув, я произнесла:

— Bay!

В комнате стало жарко. Черт меня побери, не стану я снова садиться! Опершись пальцами о стену, я заставила себя не качнуться, а со стороны могло показаться, что я рассматриваю поближе. Можете поверить, мне совсем не хотелось ничего поближе рассматривать. Даже пришлось на несколько секунд закрыть глаза. Когда я их открыла, я уже пришла в себя, насколько могла.

Фрагменты тела были разбросаны как лепестки цветов, перемешанные с красной гущей. Я переводила глаза с одной окровавленной конечности на другую. И была почти уверена, что вот это — предплечье, а вот торчащий мосол коленного сустава, который выделялся своей белизной посреди красной жижи. Никогда не видела столько кусков мяса. Мне случалось видеть изуродованные тела, но их всегда терзали, чтобы сожрать или в наказание. А вот в этом... разрушении была страшная завершенность.

Я перешла к снимку той же сцены, но немного в другом ракурсе. Мысленно я старалась сложить тела воедино, но каждый раз не хватало деталей.

Наконец я повернулась.

— Нет ни головы, ни кистей рук. — Я показала на маленькие комочки в крови. — Разве что вот это — пальцы. Тела были полностью расчленены, даже фаланги пальцев?

Эдуард кивнул:

— Все жертвы расчленены почти полностью по всем суставам.

— А зачем? — спросила я и поглядела на Эдуарда. — Где голова?

— Ее нашли у холма за домом. Мозг отсутствовал.

— А сердце? — спросила я. — Посмотри, позвоночник почти не тронут, но внутренних органов не видно. Где они?

— Их не нашли, — ответил Эдуард.

Я отодвинулась назад, полуоперлась на стол.

— Зачем извлекать внутренние органы? Их съели? Этого требовал магический ритуал? Или часть самого ритуала убийства? Сувенир?

— В теле много органов, — ответил Олаф. — Если их положить в одну тару, получается предмет тяжелый и громоздкий. И еще они очень быстро разлагаются, если не обработать каким-нибудь консервантом.

Я посмотрела на него — он разглядывал фотографии. Вроде бы он ничего особенного не сказал, но создалось впечатление, что он знает, о чем говорит.

— А откуда ты знаешь, насколько тяжелые бывают внутренние органы? — спросила я.

— Он мог работать когда-то в морге, — предположил Эдуард.

Я покачала головой:

— Но он же не работал? Верно, Олаф?

— Верно, — ответил он и на этот раз посмотрел на меня. Глаза его превратились в темные пещеры из-за глубоких орбит и игры света — или, точнее, темноты. Олаф смотрел на меня, и даже не видя его глаз, я чувствовала его пристальный изучающий взгляд, будто меня взвешивали, анатомировали.

Я не отвела глаз от Олафа, но спросила:

— А какая у него специальность, Эдуард? Почему ты именно его вызвал на это дело?

— Он единственный известный мне человек, кто делал нечто подобное, — сказал Эдуард.

Я посмотрела на него — лицо выражало спокойствие. Я обернулась к Олафу:

— Мне казалось, ты сидел за изнасилование, а не за убийство.

Он в упор посмотрел на меня и ответил:

— Полиция слишком быстро приехала.

С крыльца донесся веселый голос:

— Тед, это мы!

Донна пожаловала. А "мы" значит, что она с детьми.

Эдуард поспешил на крыльцо, чтобы отвести ее от нас. Боюсь, мы с Олафом так бы и глазели друг на друга до ее появления здесь, но тут вошел Бернардо и сказал:

— Надо бы спрятать фотографии.

— Как? — спросил Олаф.

Я убрала со стола канделябр и сказала:

— Завесим дверь скатертью.

Я шагнула в сторону, и Бернардо сдернул скатерть.

— Ты не собираешься ему помогать? — спросил Олаф. — Ты же ведь один из парней?

— Мне не дотянуться до верха двери, — ответила я.

Он презрительно ухмыльнулся, но направился к Бернардо помочь завесить скатертью дверной проем.

Я осталась стоять у них за спиной с железным канделябром в руках. Глядя на высокого бритоголового мужчину, я почти жалела, что у меня не хватит роста обрушить тяжелое железо ему на череп. И тогда опять я оказалась бы у Эдуарда в долгу, если бы убила еще одного его помощника просто потому, что я его боюсь.

 

 

Глава 30

Слышно было, как Эдуард самым убедительным тоном Теда отговаривает Донну идти и со всеми здороваться. Она вежливо, но твердо возражала, уверяя, что это обязательно. Чем больше он старался ее удержать, тем сильнее ей хотелось со всеми увидеться. Интуиция мне подсказывала, что встретиться она хочет именно со мной. Планировка дома позволяла в любую из гостевых спален попасть, минуя столовую. Донна хотела проверить, где я и что я не нахожусь ни в чьей кровати, кроме своей собственной. Или хотя бы не в постели Теда. Неужели она думала, что я побегу, опережая их, к себе в комнату, чтобы прикрыть наготу? Но что бы у нее ни было на уме, она шла именно туда. Послышался голос Бекки.

Черт. Я поднырнула под скатерть, натянутую поперек двери, и чуть не налетела на них. Донна остановилась, ойкнув от неожиданности. Глаза у нее расширились так, будто я ее напугала. Питер смотрел на меня холодными карими глазами, словно ему до того скучно, что даже говорить лень, но из-под этой отлично сделанной подростковой скуки просвечивал интерес. Все гадали, зачем это скатерть натянули поперек двери.

А вслух высказалась Бекки:

— Почему перед дверью коврик?

Я все говорила "скатерть", потому что в таком качестве ее использовал Эдуард, но выглядела эта вещь как напольная дорожка. Дети всегда попадают в точку.

— Потому что мы его держим, — ответил Бернардо из-за импровизированного занавеса.

Она подошла ближе.

— А зачем вы его держите?

— Спроси у Теда, — ответили Бернардо и Олаф хором.

Донна повернулась к Эдуарду. Обычно я знаю, что скажет Эдуард, но что он выдаст Донне, я понятия не имела.

— У нас по всей комнате фотографии с места преступления. И я бы не хотел, чтобы ты или дети видели.

Боже мой, он сказал правду! Может, это действительно настоящая любовь.

— А! — сказала она. Подумала секунду, потом кивнула. — Мы с Бекки понесем все на кухню.

Она подхватила белую коробку, перевязанную лентой, взяла Бекки за руку и направилась к кухне. Бекки уперлась:

— Мама, но я хочу посмотреть фотографии!

— Нет, детка, тебе нельзя, — сказала Донна и очень решительно увела ребенка.

Я думала, что Питер пойдет за ними, но он остался стоять, глядя на занавешенную дверь, потом посмотрел на Эдуарда.

— А что за фотографии?

— Плохие.

— Насколько плохие?

— Анита! — обратился ко мне Эдуард.

— Худшие из всего, что я видела, а я видела немало.

— Я хочу посмотреть.

— Нет, — ответила я.

Эдуард ничего не сказал, только смотрел на Питера. Тот набычился:

— Я знаю, вы считаете меня ребенком!

— Я и твоей маме тоже не хотел их показывать.

— Она баба.

Я с ним согласилась, но не вслух.

— Твоя мать такая, какая есть, — сказал Эдуард. — Это не значит, что она слабая. Она — Донна.

Я уставилась на него, постаравшись не разинуть варежку, но очень хотелось. Я никогда не слышала, чтобы он как-то оправдывал чью-либо слабость. Он не просто судил — он судил очень жестко. Какими чарами эта женщина его покорила? Я просто не понимала.

— Я думаю... Тед хочет сказать, что тебе нельзя показывать эти фотографии не из-за твоего возраста.

— Вы думаете, я не выдержу.

— Да, — сказала я. — Я думаю, ты не выдержишь.

— Я могу выдержать все, что выдержите вы, — заявил он, скрестив руки на груди.

— Почему? Потому что я женщина?

Он вспыхнул, будто смутился.

— Я не это хотел сказать.

Но хотел он сказать именно это. Ладно, ему же всего четырнадцать. Я спустила вопрос на тормозах.

— Анита — один из самых сильных людей, которых я знаю.

Питер прищурился:

— Она крепче Бернардо?

Эдуард кивнул.

— Крепче Олафа?

Я стала лучше думать о мальчике, когда он расположил их в такой очередности. Он инстинктивно почуял, кто из них страшнее. А может, дело в росте Олафа. Да нет, у Питера вроде чутье на плохих парней. Оно либо есть, либо нет, научить ему нельзя.

— И даже крепче Олафа, — ответил Эдуард.

Из-за скатерти донесся презрительный фырк — заговорило уязвленное самолюбие Олафа.

Питер посмотрел на меня уже по-другому. Он явно размышлял, пытаясь представить мою миниатюрную женскую личность в одном ряду с агрессивной, внушительной, мужской сущностью Олафа. И наконец покачал головой:

— Она не выглядит крепче Олафа.

— Если в смысле армрестлинга, то нет, — сказала я.

Он нахмурился и повернулся к Эдуарду:

— Я не понял.

— А я думаю, что понял, — сказал Эдуард. — А если нет, то объяснить это я не могу.

Питер стал еще мрачнее.

— В кодексе крутых парней, — обратилась я к Питеру, — очень многое нельзя объяснить.

— Но вы его понимаете.

Это прозвучало почти обвинением.

— Я много времени терлась среди очень крутых парней.

— Это не то, — сказал он. — Вы очень отличаетесь от всех женщин, которых я видел.

— Она отличается от всех женщин, которых ты когда-нибудь увидишь, — ответил Эдуард.

Питер посмотрел на меня, на него.

— Мама к ней ревнует.

— Я знаю, — сказал Эдуард.

Из комнаты донесся голос Бернардо:

— Можно нам уже опустить эту рогожу?

— Да неужто такие крутые супермены уже устали? — спросила я.

— Молочная кислота вырабатывается в мышцах у каждого, киска.

Я первая начала обзываться, поэтому пропустила "киску" мимо ушей.

— Тебе надо пойти к маме и Бекки на кухню, — сказала я.

— В самом деле надо?

Он смотрел на Эдуарда, ожидая от него разрешения.

— Да, — сказала я, пытаясь взглядом внушить ему, чтобы не вздумал перечить.

Но он смотрел только на мальчика. Они оба уставились друг на друга, и между ними что-то проскользнуло, знание какое-то, что ли.

— Уберите скатерть, — сказал Эдуард.

— Нет! — воспротивилась я и поймала Питера за руку. Повернула к себе, спиной к двери. Захваченный врасплох, он не стал вырываться. Но не успел он еще решить, что со мной делать, как заговорил Эдуард.

— Отпусти его, Анита.

Я обернулась на него через плечо Питера и обнаружила, что Питер выше меня на пару дюймов.

— Эдуард, не надо!

— Ему интересно — пусть посмотрит.

— Донне это не понравится, — сказала я.

— А кто ей расскажет?

Я глянула в темные глаза Питера.

— Он, вот разозлится когда-нибудь на тебя, или на нее, или на обоих — и расскажет.

— Я этого не сделаю, — сказал Питер.

Я покачала головой. Не верила я ему, поэтому-то и отпустила его руку. Если Эдуард покажет Питеру этот уголок ада и Донна окажется в курсе, то разрыв между ними будет обеспечен. Так что я готова была ради этого пожертвовать душевным спокойствием Питера, Вот она — суровая правда.

Рогожа упала, сначала со стороны Олафа, а Бернардо остался стоять, держа ее на руках, как спящего ребенка. Он посмотрел на Эдуарда, покачал головой и отошел к Олафу, пропуская Питера в комнату. Я двинулась следом за ним и Эдуардом.

Олаф встал у дальней двери. Бернардо положил скатерть на стол и отступил к его краю. Я заняла позицию у дальней стены, почти зеркально повторив позу Олафа, но у противоположной двери. Все мы стали каждый по своим углам, будто отделяя себя от того, что происходило. Пожалуй, даже Олаф этого не одобрял.

Питер разглядывал фотографии, расхаживая по кругу. Он побледнел и произнес приглушенным голосом:

— Это все люди?

— Да, — ответил Эдуард. Он стоял рядом с Питером, не слишком близко, но он был с ним.

Питер подошел к ближайшей стене, к фотографии, которую я рассматривала.

— Что с ними случилось?

— Мы еще не знаем, — ответил Эдуард.

Питер не отрывал взгляда от фотографий, глаза его бегали по страшным картинам. Он не подошел, не стал рассматривать их вблизи, как я, но он смотрел и видел, что на них. Не вскрикнул, не упал в обморок, его не стошнило. Доказал, что хотел. Он — не баба. Я подумала, не надо ли его предупредить, что могут быть кошмары. Да нет. Они либо будут, либо не будут.

Он все еще был бледен, испарина выступила на верхней губе, но он мог двигаться, и голос его был хрипловат, но спокоен.

— Я лучше пойду помогу маме на кухне.

И он вышел, обхватив себя руками, как от холода.

Никто не сказал ни слова. Когда он отошел так, что уже не мог слышать, я подошла к Эдуарду.

— Ну, прошло лучше, чем я думала.

— Прошло примерно так, как я и думал, — ответил Эдуард.

— Черт побери, Эдуард, у парня будут кошмары!

— Или да, или нет. Пит — пацан крепкий.

Эдуард выглядывал в дверь, будто все еще видел Питера. Взгляд его был где-то далеко.

Я уставилась на него:

— Ты им гордишься. Гордишься тем, что он посмотрел на вот это, — я мотнула головой в сторону фотографии, — и выдержал.

— А почему бы ему не гордиться? — спросил Олаф.

Я оглянулась на него:

— Если бы Эдуард был отцом Питера — то понятно. Но это не так.

Я снова повернулась к Эдуарду и пристально посмотрела на него. Лицо его было непроницаемо, как всегда, но чуть лучились глаза.

Я тронула Эдуарда за руку, и этого было достаточно — он обернулся ко мне.

— Ты с ним обращаешься как с будущим сыном. — Я покачала головой. — Эдуард, ты не можешь позволить себе такую семью.

— Знаю, — ответил он.

— Боюсь, что нет. Кажется, у тебя серьезные намерения.

Он опустил глаза, избегая моего взгляда.

— Черт тебя возьми, Эдуард!

— Противно в этом признаться, но я с ней согласен, — сказал Олаф. — Если бы только мальчик, проблем бы не было. Думаю, из него ты сможешь сделать все, что захочешь, но женщина и девочка... — Он покачал головой. — Не выйдет.

— Я вообще не понимаю, зачем тебе семья, — сказал Бернардо.

— По разным причинам. Никто из вас не верит в брак, — ответил Эдуард.

— Верно, — согласился Олаф. — Но если мужчина вроде нас женится, то это не должна быть женщина вроде Донны. Она слишком... — Он попытался подыскать слово и наконец нашел: — Невинна. Ты знаешь, что я такое не про многих женщин могу сказать.

— Может, это одна из ее привлекательных черт, — сказал Эдуард, с виду так же озадаченный, как и мы.

— Ты уже с ней трахаешься, зачем же тогда жениться?

Это уже Бернардо.

— Если бы мне нужен был секс, я бы нашел его в другом месте.

— А она нехороша? — спросил Бернардо.

Эдуард только поглядел на него — долгим взглядом.

Бернардо поднял руки кверху:

— Извини, извини. Просто любопытство.

— Насчет Донны любопытства лучше не проявлять. — Эдуард повернулся ко мне. — А ты веришь в брак. Под этим железным панцирем — простая девчонка со среднего запада, все еще мечтающая о белом штакетнике.

— В брак я верю, но не для таких, как мы, Эдуард.

Не знаю, что бы сказал он на это, но тут зазвонил телефон, и Эдуард пошел снять трубку.

— Спасен колокольным звоном, — сказала я.

— Он действительно хочет жениться на этой женщине, — удивленно произнес Олаф.

Я кивнула:

— Боюсь, что да.

— Если он хочет на ней жениться, это его дело, — заметил Бернардо.

Мы с Олафом уставились на него, и улыбка на его лице сменилась озадаченным выражением.

— В чем дело?

— Пусть Олаф серийный насильник или даже серийный убийца, но он по-своему более щепетилен, чем ты. Тебя это не тревожит?

Бернардо покачал головой:

— Нет.

Я вздохнула.

Эдуард вернулся в комнату с обычным Эдуардовым лицом, будто и не было откровений прошлой минуты.

— Вчера вечером монстр сделал еще одну пару в Альбукерке.

— Ч-черт! — сказала я. — И вы поедете без меня?

По изучающему меня взгляду Эдуарда я поняла, что сейчас будет сюрприз.

— Тебя просят присутствовать при осмотре.

Я не смогла скрыть удивление.

— Лейтенант Маркс больше не главный?

— По телефону говорил он.

— Ты меня разыгрываешь!

Эдуард покачал головой и улыбнулся.

— Тогда не понимаю.

— Я думаю, что кто-то в верхах надрал ему задницу за то, что он тебя вышиб. Наверное, ему предоставили выбор: либо работать с тобой, либо отстраниться от дела.

Я не могла не улыбнуться:

— А на таком деле можно сделать карьеру.

— Именно, — подтвердил Эдуард.

— Что ж, теперь мы знаем цену Маркса.

— Цену? — спросил Бернардо. — Вы что, его подкупили?

— Нет, — ответила я, — но его принципы, которые он так любезно изрыгнул вчера мне в лицо, ему не так дороги, как его карьера. Всегда приятно знать, насколько у кого-либо стойкие убеждения.

— Не настолько, — заметил Эдуард.

— Очевидно, — согласилась я.

В коридоре послышался голос Донны, которая громко обращалась к Бекки, но, по-моему, она нас хотела предупредить о том, что идет. Мужчины схватили дорожку и завесили дверь. Эдуард громким и жизнерадостным голосом Теда произнес:

— По коням, парни и девчата! Работы еще невпроворот.

Я пошла к себе. Если мы выезжаем, нужно прихватить оружие.

 

 

Глава 31

Я сидела рядом с Эдуардом, на переднем сиденье. Может, мне просто кажется, но я чувствовала, как кто-то сверлит мне взглядом шею. Если это не игра воображения, то тогда наверняка Олаф.

К своему костюму я добавила наплечную кобуру с браунингом. Обычно я только его и носила с собой, пока меня не попытаются убить или пока не появится какой-нибудь монстр. Но "файрстар" я оставила во внутренней кобуре. Слишком много я навидалась фотографий с расчлененками, чтобы остаться спокойной. Я даже взяла ножи — сами видите, насколько неуверенно я себя чувствовала. И чей-то там сверлящий взгляд сзади тоже начинал действовать на остатки моих нервов. Нет, это не воображение — я это чувствую.

Я повернулась и встретила взгляд Бернардо. Вовсе не такое выражение его лица мне хотелось бы сейчас видеть. Мелькнула неуютная мысль о том, какие фантазии он себе рисовал и не мне ли была отведена в них главная роль.

— На что ты уставился? — спросила я.

Бернардо заморгал, но далеко не сразу опустился на землю и сосредоточился на мне. Он лениво улыбнулся.

— Ничего я такого не делал.

— Черта с два.

— Анита, ты же не будешь указывать мне, о чем думать.

— Слушай, ты очень даже симпатичный. Найди себе девушку, назначь свидание.

— За ней надо будет поухаживать, угощать, а в конце вечера на секс, может, и не придется рассчитывать. Так что мне в этом толку?

— Тогда подцепи шлюху.

— Я бы так и сделал, если бы Эдуард меня отпустил.

Я поглядела на Эдуарда.

Он ответил, не дожидаясь моего вопроса:

— Я запретил Олафу... встречи с дамами, пока он здесь. Олаф возмутился, и я о том же самом предупредил и Бернардо.

— Все по-честному, — сказала я.

— Что ж тут честного, когда меня наказывают за то, что Олаф псих, — буркнул Бернардо.

— Раз мне запрещено удовлетворять свои потребности, почему у тебя должны быть такие привилегии? — сказал Олаф.

Что-то в его голосе заставило меня обернуться к нему. Он отвел от всех взгляд, уставившись прямо перед собой.

Я повернулась к Эдуарду.

— Где ты этих людей откапываешь?

— Там же, где охотников на вампиров и некромантов.

Я его поняла, так что промолчала всю дорогу до Альбукерка. Я-то считала, что у меня есть моральное право бросаться камнями, но Эдуард, очевидно, был иного мнения. Он знал Олафа лучше, и спорить тут было ни к чему. Сейчас по крайней мере.

Говорят про "дом в стиле ранчо", а это настоящее ранчо — с ковбоями и лошадьми. Пижонское ранчо для туристов, во всяком случае, оно больше походило на реальное ранчо, чем все те, которые мне доводилось видеть.

Оно было даже не совсем в Альбукерке. Дом и корали находились прямо посреди большого пустыря. Почва здесь странно бледноватая, усеянная сплошь пучками сухой травы, и вся эта местность тянулась до горизонта. Ранчо окружали холмы — гладкие груды камня и поросли. Эдуард подрулил к въезду, где был прибит коровий череп и написано: "Ранчо Палой Лошади". Так это было похоже на все вестерны из телека, что показалось очень знакомым.

Даже кораль, полный лошадей, нервно мечущихся по бесконечным кругам, казался срежиссированным. Дом представлялся мне не совсем таким, как мне рисовался, а слишком приземистый, построенный из белого известняка, как дом Эдуарда, но поновее. Если убрать кучу полицейских машин, "скорой помощи" и какое-то спасательное оборудование, картина была бы живописной в стиле "одинок я в прериях глухих".

Полицейские машины вертели мигалками, и трещали вовсю полицейские рации. Я подумала, не от всего ли этого — мигалок, раций, многолюдья — нервничают лошади. Я не очень-то смыслю в лошадях, но вот так мотаться по загону туда-сюда — вряд ли нормальное для них поведение. Интересно, они стали бегать по кругу до или после прибытия полицейских? Они тоже, как собаки, умеют чуять злобных тварей? Без понятия. Даже не знаю, у кого спросить.

Нас остановил коп в форме сразу за воротами. Спросив наши фамилии, он ушел кого-то искать, кто бы нас пропустил или же велел нас выкинуть ко всем чертям. Я подумала, здесь ли лейтенант Маркс. Приглашение исходило от него, и было бы вполне вероятно встретиться с ним. Чем же пригрозили его карьере, что он пригласил меня обратно?

Мы молча ждали. Пожалуй, приличную часть нашей взрослой жизни мы провели в ожидании, пока тот или иной тип в мундире не даст нам разрешение работать. Раньше это действовало мне на нервы, а теперь я просто ждала. То ли сказываются зрелые годы, то ли устала цапаться по мелочам? Хотелось бы думать, что годы повлияли, но это наверняка было не так.

Полицейский вернулся в сопровождении Маркса. Светло-коричневый пиджак начальника хлопал на жарком ветру, приоткрывая пистолет на правом бедре. Лейтенант шел резким шагом, глядя в землю, весь из себя деловой, и избегал смотреть на нас. Быть может, на меня.

Коп добрался до нас первый, но встал чуть в стороне от открытой двери водителя и пропустил лейтенанта. Маркс подошел, глядя только на Эдуарда, будто если на меня не смотреть, то меня и нет.

— Кто эти люди у вас на заднем сиденье?

— Отто Джеффрис и Бернардо Конь-в-Яблоках.

Я отметила, что Олаф должен использовать псевдоним, а Бернардо выступает под настоящим именем. Угадайте, кто объявлен в розыск?

— Кто они такие?

Я бы не знала, что на это ответить, зато знал Эдуард:

— Мистер Конь-в-Яблоках — свободный охотник, как я, а мистер Джеффрис — отставной сотрудник правительственного учреждения.

Маркс посмотрел на Олафа через стекло. Олаф посмотрел в ответ.

— Правительственного учреждения. Какого именно?

— Если вам интересно, свяжитесь с государственным департаментом, и они подтвердят, кто он такой.

Маркс постучал Олафу в окно.

Олаф опустил окно, нажав на почти бесшумную кнопку на рукоятке.

— Да? — сказал он; в голосе у него почти не слышалось обычного гортанного немецкого рокота.

— Какой работой вы занимались в госдепартаменте?

— Позвоните им и спросите.

Маркс мотнул головой.

— Я должен пропустить вас и Блейк к осмотру, но эти двое не пойдут. — Он ткнул большим пальцем через плечо в сторону заднего сиденья. — Останутся в машине.

— Почему? — спросил Бернардо.

Маркс посмотрел на него в открытое окно. Сине-зеленые глаза почти позеленели, и я начала понимать, что это у него признак злости.

— Потому что я так сказал, и у меня есть табличка, а у вас нет.

Что ж, это было хотя бы честно.

Эдуард заговорил, опередив Бернардо, который успел только нечленораздельно хмыкнуть.

— Здесь вы командуете, лейтенант. Мы, гражданские, здесь только по вашей милости, и мы это знаем. — Он вывернулся, чтобы сидящие сзади видели его глаза, а Маркс нет. Я заметила холодное и предостерегающее выражение на его лице. — Они с удовольствием посидят в машине. Правда, ребята?

Бернардо с недовольным видом погрузился в сиденье, угрюмо скрестил руки на груди, но кивнул. Олаф же только сказал:

— Конечно. Как прикажет господин полисмен.

Голос его был безразличным и спокойным. Само отсутствие интонации должно было пугать, будто говорит он одно, а на уме у него совсем другое.

Маркс поморщился, но отошел от машины. Он неуверенно попытался обхватить себя рукой, будто хотел дотронуться до пистолета, однако не выдавая своего испуга. Я подумала, каким мирным тоном говорил Олаф, но при этом глаза его смотрели вовсе не дружелюбно.

Что-то в поведении Маркса насторожило полисмена в форме, и он шагнул ближе к лейтенанту, держа руку на рукояти пистолета. Не знаю, какая случилась перемена с Олафом, но почему-то копы нервничали. Он не шевельнулся, только лицом повернулся к ним. Что же в этом лице заставило их так дергаться?

— Отто, — произнес Эдуард тихо, так, что слышно было только в машине. Но как и дома в обращении "Олаф", так и в одном этом слове был зловещий смысл с намеком на дьявольские последствия.

Олаф моргнул и повернулся к Эдуарду. Лицо отпугивало какой-то свирепостью, будто он приподнял маску и обнажил скрытое под ней безумие. Но я подумала, что это у него напускная страшилка. Не настоящий монстр, но люди при виде его шарахнутся, не особо задумываясь.

Он мигнул еще раз и отвернулся к окну со спокойным и безобидным видом.

Эдуард выключил мотор и протянул ключи Бернардо:

— Если захотите радио послушать.

Бернардо нахмурился, но ключи взял:

— Вот спасибо, папочка!

Эдуард повернулся к полицейским.

— Мы готовы идти, если вы не против, лейтенант.

С этими словам он открыл дверь, и Марксу с его подчиненным пришлось шагнуть назад.

Я поняла, что мне пора выходить. И только когда я обошла машину и оказалась на виду у Маркса, он обратил на меня внимание, состроив суровую мину. Ненависть свою он, конечно, сдерживал, но бесстрастного лица у него не получилось. Не по душе ему было мое присутствие. Интересно, кто его так прищучил, что он позвал меня обратно?

Он открыл рот, будто что-то хотел сказать, но передумал и просто направился к дому. Полисмен в форме шел за ним по пятам, мы с Эдуардом — следом. Эдуард снова нацепил маску рубахи-парня, улыбался и раскланивался с полицейскими, со спасателями — со всеми, кто попадался навстречу. Я шла рядом с ним, стараясь не хмуриться. Никого здесь я не знала, а приветствовать незнакомых как друзей, с которыми сто лет не видались, я плохо умею.

Во дворе было полно копов. Я заметила по крайней мере двух в форме, а штатских хоть пруд пруди, особняком держались несколько детективов. Не знаю, чему такому учат в ФБР, что они всегда выделяются среди других. Чуть иная одежда, больше единообразия, меньше индивидуального, чем у обычных копов, но в основном — какая-то аура. С виду важные, будто они получают приказы непосредственно от Бога, а ты — неизвестно от кого. Сначала я думала, что это у меня от простой неуверенности в себе, но со мной такое бывает редко, поэтому тут что-то другое. Но в чем бы это "оно" ни замечалось, у них-то "оно" было. Прибыли федералы. Возможно, дело ускорится или, наоборот, пойдет черепашьим шагом, и даже тормознутся уже имеющиеся небольшие подвижки. Все зависит от того, как договорятся друг с другом две ветви полиции и насколько будет каждая отстаивать свою епархию.

Преступления были настолько чудовищны, что, может быть, копы будут сотрудничать, а не бодаться. Бывают же чудеса.

Но только одно могло удержать их всех на улице в нью-мексиканской жаре. На месте преступления — паршиво. Кроваво, мерзко, страшно, хотя никто в этом вслух не сознается. Но полицейские сновали во дворе в жару в галстуках, женщины на высоких каблуках бродили по гравию. У многих в руках дымились сигареты. Говорили приглушенно, слов было не разобрать за треском раций. Люди сбивались в небольшие группы, некоторые присаживались на краешек автомобильных сидений, но ненадолго. Все двигались, будто если остановиться, то придется задуматься, а этого очень не хотелось. Люди были похожи на тех лошадей, что беспокойно носились по коралю.

У открытых дверей "скорой" сидел полисмен в форме. Фельдшер перевязывал ему руку. Откуда рана? Я побежала догонять Маркса. Раз он здесь командует, должен знать, что случилось. Эдуард тут же приноровился к моему темпу, не задавая вопросов. Иногда в общении со мной в нем заговаривало самолюбие, но на работе — как на работе. Вся шелуха отбрасывается.

Я догнала Маркса на узкой длинной веранде дома.

— Что с тем полицейским, которого перевязывают?

Он резко остановился и обернулся ко мне. В зеленых глазах сквозила безжалостная твердость. Обычно зеленые глаза представляешь красивыми или добрыми, но у Маркса они были как зеленое стекло. Очень он меня ненавидел, всерьез.

Я приветливо улыбнулась, а про себя подумала: так тебя растак. Но за последнее время я даже глазами научилась лгать. Это даже как-то грустно. Глаза — зеркало души, и если они умеют лгать, значит, в душе поломка. Даже если можно ее починить, все равно поломка.

Пару секунд мы любовались друг другом: он олицетворял жгучую ненависть, я — приветливую маску. Первым моргнул он. Кто бы сомневался.

— Его укусил один из выживших.

Я вытаращила глаза:

— Выжившие еще в доме?

Он покачал головой:

— Их повезли в больницу.

— Еще кто-нибудь ранен? — Если задаешь такой вопрос на месте убийства, то явно имеешь в виду копов.

Маркс кивнул, и враждебность в его глазах как-то убавилась и сменилась озадаченностью.

— Еще двоих пришлось везти в больницу.

— Тяжелые ранения?

— Да. Одному чуть не перервали горло.

— Еще кто-нибудь из жертв увечья проявлял агрессию?

— Нет.

— А сколько жертв?

— Двое и один мертвый, но пропало еще как минимум три человека, если не пять. Одна пара не учтена, но другие гости слышали, что вроде она собиралась на пикник. Остается надеяться, что они не попали на этот спектакль.

Я посмотрела на него. Он отвечал четко, по существу, профессионально.

— Спасибо, лейтенант.

— Я знаю свою работу, миз Блейк.

— Я никогда в этом не сомневалась.

Он посмотрел на меня, на Эдуарда, потом снова на меня:

— Вам лучше знать.

Резко повернувшись, он вошел в открытую дверь.

Я посмотрела на Эдуарда — он пожал плечами. Мы последовали за Марксом, и я заметила, что полисмен в форме отстал от нас где-то во дворе. Никто не хотел находиться в доме дольше, чем был обязан.

Гостиная имела такой вид, будто кто-то набрал белой жидкости и вылил в форме наклонных стен, закругленных дверей, уводящих дальше в дом, бесформенного камина. Над камином висел выбеленный временем коровий череп. Коричневый кожаный диван изогнулся перед холодным камином. На диване лежали подушки с индейским орнаментом. Широкая дорожка, почти такая же, что у Эдуарда, занимала всю середину комнаты. Вообще интерьер был очень похож на тот, что в доме Эдуарда. Так что, быть может, я еще и не видела стиля Эдуарда, а это какой-то общий юго-западный стиль, не знакомый мне раньше.

Открытый широкий участок служил столовой. Канделябр в форме оленьих рогов стоял на столе. На одной его половине лежал узел белой ткани, пропитанной кровью, из-под узла сочилась кровь, растекаясь по паркетному полу темно-алыми струйками.

Что-то еще лежало на столе, и это снимал фотограф. Мне загораживали обзор три спины в пиджаках. Страх сдавил горло клещами, стало трудно дышать. Мне не хотелось, чтобы эти люди отошли в сторону. Не хотелось видеть, что там на столе. У меня сердце колотилось в глотке, и пришлось сделать долгий, прерывистый вдох, прокашляться.

Вот этот глубокий вдох был ошибкой. Запах недавней смерти — это нечто среднее между зловонием уличного сортира и скотобойни. Пахнуло едким смрадом, значит, были порваны кишки. Но еще один запах просачивался сквозь почти сладкий запах обильной крови. Запах мяса. Я бы попыталась найти другое слово, но это оказывается самым точным. Погружаешься в запах сырого гамбургера. Мясо. Личность, превращенная просто в мясо.

От одного этого запаха мне хотелось удрать. Повернуться и уйти. Это не моя работа, я не коп. Я вообще здесь из-за Эдуарда, и если я сейчас уйду, он может предъявить мне счет. Но и вообще было поздно, потому что здесь я уже была ни по чьей-либо просьбе. Я приехала помочь прекратить этот ужас, чтобы он больше не повторился. И это важнее всех кошмаров, которые у меня потом могут быть.

Тоненькая полоска крови набухла на краю стола и медленно закапала на пол в искристо-алых переливах от света канделябра. Коротышка посреди комнаты обернулся в нашу сторону. Увидев нас, он изобразил на угрюмом лице подобие улыбки. Он отошел от стоящих у стола и направился к нам. Для агента ФБР он был низкорослым, но шагал Специальный Агент Брэдли Брэдфорд уверенным широким шагом, так быстро преодолевая расстояние, что людям более высоким иногда приходилось за ним бежать вприпрыжку.

Год назад мы с ним встретились в Брэнсоне, штат Миссури, по делу о вампирах, где оказались замешаны не только вампиры, но и тварь подревнее, к тому же не местная. Очевидно, Брэдфорду понравилось, как я там работала, потому что он продолжал поддерживать контакт. Я знала, что недавно его назначили в новый отдел ФБР по противоестественным преступлениям. По моим последним данным, отдел переименовали в Сектор Специальных Расследований, а Отдел Профилирования Серийных Убийц стали называть Отдел Поддержки Расследований. ФБР не побит сенсационных слов вроде "серийный убийца", "противоестественный" или "монстр". Но лопату как ни назови, а она лопата и есть.

Он протянул руку для пожатия — и замешкался. На нем были пластиковые перчатки, заляпанные кровью, и на одной из них расплылось слишком черное и густое пятно крови. Он извиняюще улыбнулся и опустил руку.

Я поняла, кто прищучил Маркса и заставил его снова принять меня в игру.

Стараясь дышать очень ровно, я сделала все, чтобы его не подвести. Уже два года я не блевала на осмотре места убийства, и стыдно было бы испортить этот рекорд.

— Анита, рад тебя снова видеть.

Я кивнула и почувствовала, что улыбаюсь. Я тоже была рада видеть Брэдли, но...

— Нам бы надо когда-нибудь встретиться не в обществе мертвецов.

Видите, я сумела сохранить хладнокровие, даже пошутить. И при этом немножко оттянула момент, когда надо подойти и посмотреть, что там на столе.

Я могла бы отпускать остроумные реплики целый день, лишь бы не надо было лицезреть кровавые останки на обеденном столе.

И почему именно вот эти так меня переполошили? Не знаю, но так оно было.

К нам подошел другой агент. Он был высок, худ, кожа настолько темная, что можно назвать ее черной. Ухоженные волосы острижены очень коротким ежиком. Агент поправил галстук и одернул пиджак длинными пальцами, которые при каждом движении будто танцевали. Я не из тех женщин, что обычно обращают внимание на руки, но что-то в его руках наводило на мысль, будто он поэт, музыкант — в общем, эти руки делают что-то помимо стрельбы в тире.

— Специальный агент Франклин, позвольте представить вам Теда Форрестера и Аниту Блейк.

Франклин пожал Эдуарду руку, но не ответил на его улыбку. Потом обратил на меня свой серьезный взгляд. Кисть у него была намного длиннее моей, и рукопожатие получилось несколько неловким. Какое-то оно было неудовлетворительное, будто мы не смогли измерить друг друга. Некоторые мужчины используют рукопожатие как средство оценки собеседника.

— Вы давно в этом доме, миз Блейк? — спросил он.

— Только что пришла, — ответила я.

Он кивнул, будто это было важно.

— Брэдфорд рассказывал о вас в превосходной степени.

Какая-то интонация в его голосе спрашивала мой ответ...

— Я так понимаю, что вы не разделяете его мнения обо мне, — улыбнулась я.

Он моргнул, будто застигнутый врасплох, потом его плечи чуть-чуть расслабились, и едва заметная улыбка мелькнула на губах.

— Скажем так: я скептически отношусь к присутствию на осмотре штатских, не прошедших специальной подготовки.

Услышав насчет "специальной подготовки", я приподняла брови и переглянулась с Эдуардом. Маска Теда на миг исчезла, и в синих глазах этого почти мальчишеского лица проклюнулся природный цинизм Эдуарда.

— Штатских, — повторил Эдуард вполголоса.

— У нас нет табличек, — пояснила я.

— Да, наверное, в этом дело, — тоже вполголоса сказал он, но уже с некоторой смешливой интонацией.

Франклин нахмурился:

— Я вас рассмешил?

Брэдфорд почти в буквальном смысле встал между нами.

— Давайте осмотрим место, а потом решим, что делать.

Франклин помрачнел сильнее:

— Мне это не нравится.

— Вы уже высказывали свои возражения, агент Франклин, — сказал Брэдфорд, и по его тону явствовало, что молодой агент его достал.

Франклин тоже это почувствовал, потому что еще раз поправил и без того безупречно повязанный галстук и повел нас в столовую. Брэдфорд пошел за ним. Эдуард посмотрел на меня вопросительно.

— Я иду, — сказала я.

Когда-то я старалась